Мизерикордия

Холодно. Значит, дело плохо. Несмотря на доходящую до прозрачности худобу, Элли отличалась невероятной живучестью. Если бы не это, она не протянула бы в деревне и пары месяцев. А так умудрилась прожить здесь без малого четырнадцать лет. Элли было не больше двух, когда крестьяне, собиравшие хворост, нашли ее в лесу недалеко от деревни. Совершенно одну, без единого следа, хоть человеческого, хоть звериного, вокруг. Девочка их испугала. Всякому известно: не к добру появляются невесть откуда дети на опушке. Да еще и в тонкой шелковой рубашонке (это зимой-то!). Да еще и рыжеволосые и зеленоглазые. Бросить ребенка на произвол судьбы местным, однако, окаянства не хватило. Они отнесли дитя священнику, а тот тут же пристроил его в самую зажиточную по деревенским меркам семью. Поступил так Падре не без умысла. Модсонов не любили. Жили они обособленно, с соседями не общались и всячески задирали нос, кичась богатством. Все мечтали насолить им, и священник, как бы ни старался подавить в душе своей дурные помыслы, исключением не был. Рыжие девушки, хоть и негласно, во все времена считались ведьмами. Подсунуть такую зазнайкам виделось замечательной идеей. Вдруг дела у богачей пойдут чуть хуже, чем раньше? Внешне, разумеется, все выглядело благопристойно. Трогательные речи об участи несчастного ребенка и долге христианина перед Господом произнесены. Модсоны не посмели отказаться принять девочку. Чувствовали, видать, что это может стать последней каплей в переполненной чаше терпения местных жителей. Опасались то ли доноса, то ли поджога, то ли еще какой напасти. Опасались, в общем-то, правильно. Рассудили так: много девчонка не съест, вводить ее в род и давать ей свое имя никто не собирается, а лишняя служанка, как подрастет, не помешает. Так она и осталась в доме. Ни дочь, ни полноценная работница. Одним словом, нахлебница. # В свои шестнадцать Элли была красива и знала об этом. Тяжелые, густые, от природы вьющиеся волосы оттенка благородной меди, достигали пояса. Она никогда не прибирала их назло всем, позволяя лежать или развеваться, как вздумается. Цвет глаз мог бы соперничать с чистейшей воды изумрудами или первой весенней травой. Бледную, как у большинства рыжих, кожу не пятнала ни единая веснушка. Пожалуй, Элли была высоковата для девушки, но никогда не смущалась своего роста и не сутулилась. Ничто не могло поколебать ее веру в собственную красоту. Ни ругань мамаши Модсон, вечно обзывающей девочку рыжей-бесстыжей (Элли в детстве никак не могла понять, чего она должна стыдиться?). Ни град пощечин, сыпавшийся всякий раз, стоило опекунам застать девочку у зеркала в гостиной (неслыханная роскошь для деревенских, в комнатке Элли зеркал, понятно, никогда не водилось). Ни шипение соседок: «Вон, вымахала, дылда. Молодая, да ранняя. Скоро по рукам пойдет». Элли было наплевать и на Модсонов, и на отсутствие зеркал (вода в речке прекрасно позволяла себя рассмотреть), и на соседок. Она не старалась завоевать всеобщую любовь. Не была ни милой, ни кроткой, ни услужливой. Если ее ругали, стояла с отсутствующим видом, мысленно уносясь в только ей доступные дали, и молчала. Ни разу не попросила прощения. Ни разу не заплакала, чем выводила приемную семью из себя еще больше. На реплики соседей только задирала свой хорошенький носик и проходила мимо. В нее пытались вбить набожность. Напрасно. Стоило Элли опуститься на церковную скамью, веки тут же смеживал сладкий сон. И никакие тычки не помогали. Она только улыбалась и спала дальше. Годам к семи девочка с общего согласия была признана пропащей, и ее стали откровенно сторониться. Элли это не мешало, скорее, нравилось. Внимание односельчан ей было ни к чему, общения с ними она не искала. Делают вид, что не замечают — тем лучше! Она ненавидела Модсонов, но, как ни странно, не за ежедневные колотушки, отсутствие хорошей одежды или игрушек и множество взваленных на нее хозяйственных дел. В конце концов, ей уже давно доходчиво объяснили, чем она является в этой семье и на что может, а точнее, не может претендовать. Дело было в другом. «Эти твари», как она их про себя называла, не дали ей никакого образования, даже в церковную школу не пустили. Не научили ни грамоте, ни манерам, ни правильной речи. Словно специально толкали на самое дно, обрекая на участь тупой рабочей силы. Элли была уверена, что создана для другого. Нет, она не питала иллюзий, не ждала принца на белом коне, не мечтала в одно прекрасное утро проснуться принцессой. Просто всем своим существом ощущала, что где-то есть другая, ее, настоящая жизнь. И надо во что бы то ни стало эту жизнь найти. А еще не давала покоя старая обида, намертво въевшаяся в сердце. Элли только исполнилось двенадцать, и мамаша Модсон, рассудив, что девочка уже большая, отправила ее за покупками в соседнюю деревню. Светило яркое летнее солнце, мягкая пыль приятно ласкала босые ноги, корзина на плече, хоть и тяжелая, не доставляла особых неудобств. Мурлыча под нос нехитрую песенку, Элли наслаждалась дорогой и не обратила внимания на конский топот за спиной. Мало ли кто и куда едет. Но топот догнал ее и замер. Рядом остановилась богатая карета, запряженная четверкой неземной красоты белоснежных лошадей. Таких девочке видеть прежде не доводилось. Дверца кареты открылась. На дорогу легко спрыгнул молодой человек. Не красавец, но и не урод. Хорошо одетый, по всему видать, вэл, только длинные волосы по моде отчего-то не носил. Глянул спокойно, уверенно, но без наглости. У Элли аж мурашки по спине побежали. Вроде глаза, как глаза, серые, ничего особенного, а взгляд словно в душу проник. — Не меня ли ищешь, красавица? — спросил незнакомец. И спросил-то не дерзко, даже ласково, но Элли заробела, растерялась, и ответила отчего-то грубо: — Езжай своей дорогой, проходимец. Не то рыло начищу, мало не покажется. Молодой человек оторопел на секунду, но быстро пришел в себя. Хмыкнул: «дура деревенская», сплюнул себе под ноги, сел в карету и уехал. Она проплакала всю ночь, а утром, зареванная, побежала к местной ведьме. Водилась в лесу неподалеку такая. Все про нее знали, и не миновать бы ей костра, но больно хорошо умела врачевать, да и гадания ее всегда сбывались. Ведьма, в отличие от других, Элли привечала. Увидев впервые, только и вздохнула: «Ой, девонька», — а после привела в свой мхом заросший домик и накормила супом из лесных грибов. Ароматным, горячим. Вкуснее мясного, пара ложек которого перепадала лишь по великим праздникам. С тех пор Элли не единожды бывала у ведьмы. Та была ей рада, прочь не гнала. Иногда рассказывала что-то про лечебные травы, показывала, как руками водить, чтобы боль уменьшить, волшебным словам учила. Элли слушала, но не слишком внимательно. Ведьмой она становиться не хотела и врачеванием не особо интересовалась. И прибежала наутро с одной лишь просьбой: «Погадай, матушка. Что за вэл мне встретился?». Старуха поставила на огонь котелок, кинула туда какие-то корешки, а как варево закипело, взяла руку девочки, уколола пальчик и добавила в котелок каплю крови. Элли похолодела. Гадание на крови — грех смертный. За такое сожгут обеих без суда и следствия. Отступать, однако, было поздно. Ведьма долго вглядывалась в пар, клубящийся над кипящим зельем, что-то шептала и после вынесла вердикт: — Суженый твой приходил. Жаль, не узнала ты его. — А еще придет? — только и спросила девочка, обмирая от страха и отчаяния. — Про то не ведаю. Больше Элли бабку не навещала. Не видела смысла тратить время на ту, что все равно ничего не знает. Проплакала еще одну ночь, но вскоре плакать перестала. Долго печалиться было не в ее свойствах, а слезами горю не поможешь. Несколько долгих недель ждала, что он появится, но никто не пришел. Вскоре история стала казаться Элли какой-то глупой сказкой, из тех, что рассказывают девушки по вечерам, сидя за рукоделием. Деревенских девушек, как и рукоделие, Элли презирала. И сказки не жаловала. Особенно глупые. # Девушкой она стала поздно, ближе к шестнадцати. К этому времени некоторые ее сверстницы уже выскочили замуж. Понятное дело, к Элли никто не сватался. Бесприданница, полуведьма, характер — дрянь. Кто ж такую возьмет? Откуда Модсоны узнали об изменениях в ее организме, Элли понятия не имела. Она сама, разумеется, ничего им не сказала. Но как-то проведали, и тут началось. Мамаша Модсон, и ранее не слишком добрая, как с цепи сорвалась. Злилась, орала благим матом и все норовила отослать Элли куда подальше. То в далекую деревню прикупить сушеных яблок, хотя, видит Бог, яблок этих у них самих было пруд пруди. То в соседний городишко за какой-то ерундой вроде пряжи, которая никому не была нужна. Папаша Модсон, напротив, стал мягче и все бросал странные задумчивые взгляды, смысл которых Элли не понимала. Впрочем, понятно все стало довольно скоро. Незадолго до Рождества Элли так умаялась, прибирая дом, что заснула, едва ее голова коснулась подушки. Обычно она спала очень чутко, вскидываясь от малейшего шороха, а тут — словно во тьму канула. Вынырнула из сна внезапно, от гадкого ощущения чей-то ладони, зажимающей рот, и второй, шарящей по груди. Долго гадать, кто творит непотребство, не пришлось. Папаша Модсон, увидев, что девушка открыла глаза, только и прошипел: — Отрабатывай хлеб, сука. Вот тут и поднялось со дна души что-то страшное. Не злое, но звериное. Не было страха или робости, как при давней встрече с незнакомцем. Было абсолютное ощущение силы. А еще — желание убить, растерзать, разорвать в клочья. И знание, что нужно сдержаться, иначе зверь внутри возьмет верх над человеком и… Думать дальше времени не было. Элли извернулась, впилась зубами в руку, зажимающую рот. Ей показалось, что хрустнули кости. Да так оно, наверное, и было, судя по тому, как дико закричал папаша Модсон. Выяснять, сильно ли он пострадал, девушка не стала. Вскочила, метнулась к двери и, как была, в тонкой ночной сорочке, вылетела на улицу. # Холодно. Это было ее секретом. Она почти никогда не мерзла, даже если выходила из дома в лютый мороз в домашнем платье, не накинув на плечи платка. Замерзать ей случалось лишь пару раз в жизни. В первый — во время тяжелой болезни, от которой она чуть не умерла и долго не могла поправиться. Во второй — после неудачной встречи с незнакомцем из кареты. Тогда стояла летняя жара, но Элли была очень расстроена, и ее все время знобило. Сейчас снова было холодно. Только не снаружи, а где-то внутри. Сбежав от Модсонов, девушка не заметила, как оказалась в лесу, далеко от деревни. Куда идти дальше, она не представляла, но и возвращаться не собиралась. Ничего хорошего дома ее не ожидало. Заснеженный лес сверкал в свете луны. Было светло и совсем не страшно. Только хотелось чего-то… Элли прислушалась к себе. Хотелось согреться, но гораздо больше хотелось…есть? Это ее удивило. Элли вообще ела мало. Деревенская еда не доставляла ей удовольствия. Разве что мясо, но его давали крайне редко. Модсоны полагали, что заставляют девушку страдать, лишая ее за проступки обеда или ужина, но на самом деле, она ничуть не переживала по этому поводу. Наоборот, благодарила Бога за то, что Он позволяет ей обходиться малым. Иначе ей бы и впрямь жилось ужасно. Сейчас однозначно хотелось есть, причем с каждой минутой все сильнее. Казалось, что голод усиливает холод внутри, и стоит его утолить — станет тепло. Словно кровь папаши Модсона пробудила давно дремавший аппетит. Элли потрясла головой. Она, должно быть, сошла с ума. Как такое вообще возможно? Все в этом мерзком человеке внушало ей отвращение, а тут надо же — капля ненавистной крови, попавшая на язык при укусе — и на тебе. Шорох в кустах. Она скорее почувствовала, чем услышала его. Вслед за шорохом на поляну вышел молодой олень. Остановился, повел ушами, тихонько фыркнул. Сделал шаг в сторону. И вновь всколыхнулось звериное, только уже без примеси ярости. Радостное, звенящее опьянение охоты, от которого тело вмиг согнулось, а после распрямилось, как гигантский лук, и полетело вперед. Не было мыслей, сомнений или страха. Было одно стремление: запрыгнуть на спину, схватить руками за шею, повернуть голову, разорвать горло, напиться теплой крови. И все получилось. Сырое мясо на вкус оказалось восхитительным, лучшим, чем все, что Элли когда бы то ни было пробовала. Кровь, толчками хлещущая из раны, дарила тепло, делилась жизнью, разливалась огнем внутри. Все вокруг сделалось четким и ярким, словно Элли всю жизнь брела в тумане и вдруг вышла на залитый солнцем луг. Мир обрел краски и звуки. Девушка слышала, как шелестят крылья совы в небе. Как копошится под снегом мышь. Как крадется к ней лиса, почуявшая добычу. Приближение волков она тоже уловила безошибочно. Должно быть, запах крови привлек их на поляну. Четыре пары глаз разом вспыхнули у кромки леса. «Голодны, — безмятежно подумала Элли, глядя то на волков, то на свою добычу, — сегодня мне все это не съесть. А завтра мясо замерзнет. Брр!». Она не была доброй, никогда ни с кем не делилась. При случае не брезговала отобрать понравившуюся вещь у того, кто был слабее, а порой даже воровала. Но это касалось людей. Жадничать с волками, Элли вдруг это отчетливо поняла, было ниже ее достоинства. И потому она ставшими вдруг невероятно сильными руками оторвала оленью ногу и кинула ее зверям: «Ешьте». Те приблизились с опаской, не спуская с девушки взгляд. Постояли немного, глядя глаза в глаза. Потом тот, что покрупнее, решился, рванул вперед, схватил угощение и бегом бросился прочь. «Кажется, они меня боятся, — с ленивым удивлением подумала Элли, — забавно». Разбираться, что и как, не хотелось. Приятное чувство сытости и пришедшее, наконец, тепло, клонили в сон. Да и снег вокруг был таким мягким, словно воздушная перина. «Ничего не случится, если я посплю», — решила девушка. Свернулась калачиком около остывающей туши оленя, закрыла глаза и сладко засопела носиком. # Еще толком не проснувшись, она услышала фырканье коней над собой и кожей ощутила направленные на нее взгляды. Притворяться спящей долго не получилось. Любопытство взяло верх. Что происходит? Недоеденная туша оленя, рядом с которой Элли уснула, за ночь окончательно замерзла. Теперь девушку и остатки ее вчерашней трапезы окружало несколько всадников в охотничьем снаряжении. Среди них выделялся немолодой мужчина в дорогом плаще, отороченном соболем. Вэл. Властность жестов не оставляла сомнений в том, что он тут главный. Его тяжелое, с надменным выражением, лицо избороздили морщины. В неприкрытых шапкой волосах серебрились седые пряди. «Видно, жизнь его не баловала, хоть он и вэл», — подумалось Элли. Голос мужчины, глубокий, но словно надтреснутый, лишь усилил это ощущение. — Ты кто, девочка? — Элли… Промолчать она не посмела. Ночное происшествие было столь невероятно, что девушка сомневалась в его реальности. Но даже если все было правдой, и Бог (или кто-то другой) наделил ее силой, что она может против шестерых вооруженных мужчин? — Что ты делаешь в лесу? Что ей было ответить? Любое слово изобличало бы ее, как ведьму. Удивительно, что ее до сих пор не связали и не потащили в Инквизицию. Сказать, что сбежала от жестокого опекуна? Глупо. Никто не поверит, что обычный человек может пройти столь далекий путь от деревни по лесу, выспаться в снегу и не замерзнуть. К тому же, признаваться в произошедшем было стыдно. Будто исподнее перед чужими людьми выворачиваешь. — Отвечай! Очевидно, мужчина привык получать все и сразу. Долгое молчание девушки его раздражало. — Что ты делаешь в лесу? — Сплю… Ничего более вразумительного сказать она не могла. И тут же залилась краской, сообразив, как глупо это прозвучало. — Олень — твоих рук дело? Нужно было что-то срочно придумать. Если признать, что она, хрупкая девушка шестнадцати лет от роду, в одиночку, голыми руками, завалила оленя, ее даже до Инквизиции не довезут. Грохнут прямо здесь, как бешеную собаку, опасную самим фактом своего существования. — Это не я. Это волки! — А тебя почему не тронули? Несмотря на ужас ситуации, Элли рассердилась. Что за дурацкие вопросы, в самом деле? — Не знаю. Я у них не спрашивала, а они не сказали. Среди всадников послышался тихий смех, но быстро умолк под грозным взглядом предводителя. — Ясно. Ты такая же ненормальная, как… Поедешь с нами. — Куда это еще? Выбора, похоже, не было. Одной ей с ними не справиться. И не сбежать — на конях они ее вмиг догонят, и тогда уж пощады не жди. — В мой замок, — удостоили ее ответом. — Это еще зачем? Элли просто пыталась тянуть время, хотя было решительно непонятно, на что оно ей. Все равно придется ехать, да ее желания и не спрашивают. — «Это», «еще», — передразнил ее мужчина, — дура необразованная! И тихо, себе под нос, пробормотал: — Но, может, хоть с тобой у него получится. Тонкий слух девушки, однако, бормотание уловил. Ей было до слез обидно, совсем как в тот раз, когда ее обозвали «деревенской дурой». Всего-то два вэла за всю жизнь ей встретились, и оба чуть ли не слово в слово сказали о ней одно и то же. «Жива буду — выучусь. Костьми лягу, но выучусь». Клятва, данная самой себе, немного согрела душу и высушила не пролившиеся слезы. Тем временем мужчина, не церемонясь, нагнулся, подхватил Элли подмышки, поднял и пристроил в седле впереди себя. — Ты это, не балуй, — не то, чтобы она ожидала, что к ее предостережениям прислушаются, но сохранить хоть остатки достоинства казалось важным. Лошади шли неспешно. Всадники молчали. Постепенно тишина стала угнетать Элли, и чтобы как-то ее разорвать, она решилась спросить: — Что там у вас? В замке? Решение обращаться к вэлу на «вы» показалось правильным. Лишняя дерзость не улучшит положения, и пора, в самом деле, прекращать вести себя, как деревенщина. — Сын у меня там, — как ни странно, ответил вэл. — Вы для него меня туда везете? — Да. Лаконичность ответа пробудила неуместное любопытство. — Зачем? — Видишь ли, — вэл говорил тихо и почти мягко, — наш род очень древний, но его представителей осталось лишь двое — я и мой сын. Если не зачать наследника, на нас все прервется. Я вдовец и слишком стар, чтобы взять другую жену. — А сын отчего не женится? — не удержалась от вопроса Элли. — Не перебивай, девочка. Я пытался женить его, и не раз, но ничего не выходит. — Он что, больной? — вновь не смолчала Элли и сжалась в ожидании отповеди, но ее не последовало. — Как сказать… Не больной. В смысле мужской силы не больной. Ты ведь это имела в виду? В остальном — не складываются у него отношения с девушками. Стоит им остаться наедине, и он… — Что? — Он их сжирает.