Мизерикордия

Вино оказалось неожиданно крепким. Я не захмелел, но впал в состояние приятной расслабленности, когда надо бы пойти лечь, но ужасно лень двигаться. Поэтому на вкрадчивое предложение полетать я никак не отреагировал, а на боль в шее только усмехнулся: «Что за дилетант пытается меня убить на этот раз?». Наверное, сказалось напряжение предыдущих дней. Нападение отнюдь не так страшно, как его постоянное ожидание. А может, я действительно выпил лишнего. Это почти не больно. Острое лезвие ножа или кинжала втыкается в шею сзади, но соскальзывает по позвонку вниз. Очевидно, нападающему не хватает решительности и силы для удара. Выглядит, должно быть, эффектно, поверхностные раны всегда сильно кровоточат, но не угрожают жизни. К утру все пройдет, и следа не останется. Я поднимаюсь из кресла, но не спешу оборачиваться. Проклятое вино все же ударило в голову. Мне совсем не интересно, кто всадил в меня нож. Развязываю тесемки плаща на шее. Движением плеч сбрасываю на пол террасы мгновенно пропитавшуюся кровью ткань — не хочу пачкать руки. В конце концов, поворачиваюсь. Белокурый юноша с золотистыми вьющимися волосами и светло-голубыми глазами смотрит на меня в упор, вертя в руках испачканный красным кинжал. — Бить в спину некрасиво, Ангел. — Зато безопасно и вероломно, Гленн. В честном поединке ты бы меня одолел, а так ты скоро умрешь от потери крови, и мне не пришлось прикладывать для этого много усилий. — Я не умру, Ангел. Мокрая рубашка неприятно липнет к коже, приходится сбросить и ее. Благо ночь стоит теплая и безветренная, не замерзну. — Почему? Он задает вопрос с обезоруживающей простотой. Так может удивиться ребенок, разрубивший пополам дождевого червя и недоумевающий, отчего половинки продолжают шевелиться. Когда-то Ангел был добрым мальчиком. Что с ним стало? Неужели, добившись любви, он перестал ею дорожить? Князь его не устраивает, Ветра ему подавай. Черта с два! Ветер мой! — Потому что я бессмертен. — Ты лжешь! Конечно, лгу. Ангел об этом догадывается, но знает ли наверняка? Судя по тому, как тает усмешка на красивом юном лице возлюбленного Князя Тьмы, твердой уверенности в своей правоте у него нет. Я картинно медленно расправляю за спиной крылья. — Ты предлагал полетать, Ангел. Полетаем? Это жестоко. Ветер рассказывал, что юноша так и не научился летать самостоятельно и готов на все ради пары крыльев, но никто не способен ему помочь. Даже Князь. — Не можешь? — продолжаю издеваться я. Он возненавидит меня еще сильнее, но я не могу отказать себе в удовольствии унизить его. Слишком много этот щенок о себе возомнил. Каким бы влиянием на хозяина Ада он не обладал, бояться его — ниже моего достоинства. — Почему ты пришел сам, Ангел? — вспоминаю забытый вопрос, — господин Эрртруар отказался помочь тебе избавиться от меня? — Эр не слишком торопится, — шипит Ангел. — Понятно, — киваю я, — Эру грязная работка не по душе, поэтому… — Куда он денется? — грубо перебивает Ангел, — ему приказано! — … поэтому ты решил подсуетиться сам. Только не учел, что каждый должен заниматься своим делом. Ты плохо владеешь оружием, дорогой. Я мог бы дать тебе пару уроков, но, как лицо духовное, должен делиться с ближними только богоугодными знаниями. Так что, извини, учить тебя убивать людей я не стану. А летать ты все равно не научишься, не стоит и силы тратить. Это не твое, смирись. — Ненавижу тебя, — переходит на крик юноша, — ненавижу! Ты все у меня отнял! — Я? У тебя? Отнял? Черные крылья за спиной слегка шевелятся, создавая приятный ветерок. Очень кстати, потому что начавшая заживать кожа навязчиво зудит и требует охлаждения. Подсохшая кровь стягивается коркой. Пора прекратить болтовню, принять ванну и лечь наконец-то спать. Иначе завтра встану с больной головой. — Ты сам ушел от Ветра, Ангел. Предпочел более знатного, с твоей точки зрения, любовника. Тебя никто не винит в этом, но отчего теперь ты не даешь ни нам, ни себе жить спокойно? — Я всегда был для него лишь жалкой заменой тебя! — Да, — соглашаюсь я, — ты был заменой, но не жалкой. Вы могли бы остаться друзьями на всю жизнь. Он дорожил тобой, Ангел. Да и тебе, черт побери, стоило бы дорожить им после всего, что он для тебя сделал! Ты жалок сейчас, когда пытаешься выклянчить то, что тебе не принадлежит, и принадлежать никогда не будет! — После всего, что он для меня сделал? — захлебывается криком Ангел, — да он меня уничтожил! — Ты к тому, что он тебя убил? — холодно интересуюсь я. Право не знаю, сообщил ли кто-нибудь Ангелу сей примечательный факт, но даже если я буду первым — ничего страшного. Щадить его чувства я отныне не намерен. — Я к тому, что из-за этой мерзкой твари я не могу взять того, кого хочу! — Мерзкой твари? — поднимаю бровь я, — это ты о ком, позволь спросить? — О твоем любимом Ветре! — А ты разве его не любишь? — Люблю? — зло хохочет Ангел, — чего стоят его возможности по сравнению с могуществом Князя? — Тогда зачем?.. Ангел не отвечает, бросает нож на ступени террасы, разворачивается ко мне спиной и бежит в ночную тьму, крикнув через плечо: — Ты пожалеешь, что родился на свет! — Давай-давай, убийца-недоучка, топай отсюда, — напутствую я его, — господину Эрртруару привет передавай. Он хотя бы свое дело знает, в отличие от некоторых. Хмель из головы сам по себе выветрился. Спать больше не хочется. Я подбираю испорченные плащ и рубашку. Сожгу в камине, нечего смущать гентеровских слуг и вызывать ненужные толки. Кинжал оставляю себе. Достаточно тщательно вытереть, и он будет как новенький. Хорошим оружием не стоит пренебрегать, пригодится еще. Больше всего мне хочется сейчас увидеть Ветра, обсудить произошедшее и получить ответы на некоторые вопросы. Только где его искать, Ветра этого? И что, кстати, он говорил о нашей связи? Я быстро поднимаюсь в свои покои, переодеваюсь, уничтожаю одежду, выхожу на балкон. Закрываю глаза и пытаюсь мысленно нащупать связывающую нас ниточку. Некоторое время ничего не происходит, но вот в черноте появляется тонкий серебряный луч. Я поднимаю веки и вглядываюсь в ночное небо. Луч не исчезает, разматывается, как клубочек в лапках у котенка, тянет за собой и, кажется, тихонько звенит. Не раздумывая, я расправляю крылья, взмываю вверх и следую за чуть слышным серебряным звоном. Он приведет меня к Ветру. Теперь я в этом не сомневаюсь. # — Ой! Огромный волосатый мужик взвизгивает, как девчонка, вскакивает с кровати и, смешно прикрывая пах, бежит прочь. Я смотрю на них последний час, сидя на подоконнике. Легкие светлые волосы смешиваются с тяжелыми черными. Обнаженный Ветер, спящий в объятьях незнакомого мне гиганта, кажется еще более хрупким, чем обычно. Не знаю точно, куда меня занесло, но, судя по бескрайней лазури утреннего неба, чуть ощутимому теплому бризу и изяществу дворца, в который я попал, логично предположить, что это Италия. Надо бы осмотреться, не исключено ведь, что я в самом Риме, но летать утром опасно, да и зрелище двух переплетенных тел, одно из которых принадлежит моему возлюбленному, заслуживает внимания. Я смотрю на них и пытаюсь разобраться в себе. Что должен чувствовать человек, застав любимого в объятиях другого? По идее, ревность, обиду или разочарование. Ярость, на худой конец. Отчего же я испытываю только всепоглощающую нежность к этому невозможному существу, без зазрения совести изменяющему мне? Должно быть, мой пристальный взгляд будит их. — Он напрочь лишен воображения, но очень ритмичен, — лениво говорит Ветер, одновременно потягиваясь, зевая и провожая взглядом удаляющегося мужчину, — мне хорошо думается под его ритм. — Я думал, ты никогда не отдаешься, а теперь выясняется, что ты просто изначально отказывал мне в способности ритмично двигаться. Четыре года мы не менялись ролями в любви. Не то, чтобы я не мог или не хотел вести, это выходило как-то само собой. Мне не приходило в голову, что может быть иначе. Я никогда не испытывал священного трепета перед демонами, но в глубине души признавал их превосходство над смертными, пусть и крылатыми. А теперь моего возлюбленного берет обычный человек на основании того, что он «очень ритмичен». — Может, стоило попробовать со мной, прежде чем прыгать в чужую постель? — Сцена ревности? — вновь зевает Ветер, — оставь, дорогой, я это не люблю. — Да пошел ты… — Говорю же, оставь, — Ветер соскальзывает в кровати, приближается, мягко обнимает меня, — никуда я не пойду, а вот ты иди сюда. В Риме у меня интерес сугубо политический. Возможно, этот человек нам с тобой пригодится. — Ты поэтому с ним спишь? — Так проще найти общий язык, — беззаботно улыбается Ветер, целуя меня в щеку. Его теплая кожа пахнет медом и раскрывшимися навстречу солнцу одуванчиками. Нежные губы тихонько скользят по коже, поднимаются к скуле, шаловливо прихватывают выбившуюся из хвоста прядь волос. Что бы ни делал демон, на него невозможно сердиться. Остается принять это, как факт, и не портить настроение ни себе, ни ему. — Где ты выкопал это чудо? — ворчу я скорее из вредности, чем из злости, не особо надеясь на ответ. — Это чудо, — продолжая говорить, Ветер как бы невзначай подталкивает меня в сторону постели, — секретарь Его Святейшества Папы Римского. Выкопал я его, разумеется, в Ватикане, куда направился под видом лица духовного. Кстати, почему «выкопал»? Он кажется вполне живым, даже не воняет. Я отстраняюсь от демона. Лечь с ним в постель, хранящую запах другого, пусть он и не воняет? Увольте, для этого я слишком брезглив. К счастью, Ветер понимает и не настаивает. Со вздохом заворачивается в простыню наподобие тоги римского патриция и неубедительно изображает на лице вселенскую скорбь. — Пойдем завтракать, Гленн. После нескучного вечера и бессонной ночи телом владеет усталость, а мысли туманятся, так что вкусный завтрак с горячими напитками и спелыми южными фруктами оказывается как нельзя кстати. Я с интересом оглядываюсь. Через высокие, от пола до потолка, окна-двери столовой видна коротко стриженая лужайка, по краям которой застыли свечки кипарисов. Солнца снаружи столько, что оно проникает в самые темные уголки, не оставляя места тени. По траве важно расхаживают две птицы с невиданной красоты длинными хвостами, расцвеченными зелеными и синими пятнами. Я никогда прежде не видел живых павлинов, но точно знаю, что это они. — Чей это дом, Ветер? Тут роскошно. — Временно мой. Ветру почти сразу надоело изображать мученика, и теперь он не прочь поболтать. — Временно? — Конечно, временно, дорогой, — улыбается Ветер, — откуда у бедного демона деньги на роскошный особняк в центре Рима? Просто хозяева вдруг вспомнили о срочном деле где-то… Куда же я их отослал? Ой, не помню. А их слуги отчего-то приняли меня за них и рады услужить. Когда я отсюда уеду, владельцы дома вернутся, и все будет, как раньше. — Простейшая демоническая практика? — Не сказал бы, что простейшая, — набивает себе цену Ветер, — но мне по плечу. Какими судьбами ты оказался здесь, кстати? Не для того ведь, чтобы уличить меня в неверности? — Почему он так быстро сбежал? — отвечаю я вопросом на вопрос, имея в виду незадачливого любовника демона. — Испугался за свою репутацию, — честно отвечает Ветер, — секретарь Папы — лицо публичное. Он должен быть безупречен во всем, так как в некотором роде представляет Понтифика. А тут мало того, что его застукали в постели с мужчиной, так еще застукал непонятно кто. Может, тебя специально подослали недоброжелатели из Ватикана? Место секретаря хлебное. Сам понимаешь, на него много претендентов. Ты мне не ответил. — Столь сильно переживаю твою измену, что не могу говорить спокойно — горло перехватывает от рыданий, — ерничаю я. — Прости, знал бы, что ты будешь так сильно переживать, скрывался бы лучше, — не уступает мне Ветер. — Ангел вчера приходил, — без паузы сообщаю я, — хотел меня зарезать, но, разумеется, ни на что годное его не хватило. — Разумеется, — кивает Ветер, сразу мрачнея, — ты цел? — Уже да. Интересно другое. Я-то полагал, что он без памяти в тебя влюблен и мечтает разлучить нас из ревности, а он утверждает, что вовсе тебя не любит. Очень убедительно утверждает. Тогда я вообще ничего не понимаю. Во имя чего весь этот цирк? — Цирк… — Ветер берет персик, не надкусывая, проводит им по губам, наслаждаясь бархатной мягкостью шкурки, — когда Роттгер назвал тебя «чистым созданием», это меня весьма позабавило, как и тебя, впрочем. Но теперь я думаю, что он был не так уж и далек от истины. Только по-настоящему чистое создание может предположить, что желание людей быть друг с другом обусловлено исключительно любовью. — Смеешься надо мной? — Вовсе нет. Скорее, удивляюсь, что даже общение со мной тебя не испортило. Ангел давно меня не любит, дорогой, это не секрет. — Но… Ветер откладывает персик, поднимается из-за стола, распахивает створки одного из окон, спрыгивает на лужайку, предварительно жестом указав мне следовать за ним. Мы устраиваемся прямо на траве. Странно, что наше присутствие вовсе не смущает павлинов, которые продолжают расхаживать рядом, будто они одни во вселенной. — Ничего странного, — демон разворачивается к солнцу, прикрывая глаза от ярких лучей, — они ничем не отличаются от кур. Такие же глупые и одомашненные, только на вид получше. Я нужен Ангелу не как любовник, а как раб, исполняющий его прихоти. Собственно, прихоть у него одна — измениться внешне. Я единственный, кто умеет управлять его возрастом. В нынешнем виде нежного юноши, почти мальчика, у него нет никаких шансов стать равным Князю. — Можно подумать, если он будет выглядеть старше, это что-то изменит. — Конечно, не изменит, но он считает иначе. Ему, как и тебе, хочется время от времени доминировать в паре. — Не то, чтобы мне хотелось доминировать… — А то нет! — Мне просто неприятно заставать тебя в постели с другими, — признаюсь я, — кстати, почему нам бы и в самом деле не попробовать поменяться позициями? — Когда-нибудь, — уклончиво отвечает демон. — Когда? — не отстаю я. — Не хочу быть у тебя первым в этом плане, — неожиданно заявляет Ветер. — Предпочитаешь, чтобы я сперва потренировался на других? — Довольно об этом, — припечатывает демон, — возвращаемся к Ангелу. Он верит, что, если я добавлю ему лет десять, Темнейший станет воспринимать его как равного партнера. — Так может, ты это сделаешь? Он убедится, что в отношении к нему Князя ничего не изменилось, и оставит нас в покое. — Не оставит. Ветер бесшумно перекатывается на живот, встает на четвереньки и почти неслышно, но со зверским выражением лица, даже язык от усердия высунув, ползет за повернувшимся к нам спиной павлином. Несколько плавных движений, бросок — и демон вцепляется птице в хвост. Павлин истошно верещит, бьется несколько секунд и отчаянно улепетывает прочь, а в руках у Ветра красуется роскошное перо. — Зачем ты изуродовал прекрасное гордое создание? — фальшиво сокрушаюсь я, с вожделением глядя на перо. Мне бы очень хотелось такое. Хоть на шляпу, хоть просто положить на стол в кабинете. — Гордое? — смеется Ветер, — это ты у нас прекрасное гордое создание, а павлин — глупая курица. Демон отвязывает от пояса парчовый мешочек, не замеченный мной ранее, высыпает на ладонь несколько зерен и сладким голосом зовет: — Цыпа — цыпа — цыпа. Павлин, мигом забыв про издевательство, возвращается обратно, благодарно принимая корм из рук своего мучителя. — Последние полчаса ты только о том и размышляешь, где купить такое, — Ветер протягивает мне перо, — но зачем покупать, если можно взять бесплатно? К тому же, денег у тебя с собой нет. Кстати, что за дурацкая манера, милорд, вечно ходить без гроша в кармане? — Считай это прихотью принца крови. К чему отягощать себя, если всегда найдется тот, кто будет счастлив за меня заплатить? — Ну и ну, — восхищенно присвистывает Ветер, — наконец-то слышу речи, достойные Альгера! Ты прекрасен, возлюбленный мой. — Ты тоже, возлюбленный мой, — возвращаю я комплимент, — демон, цитирующий Завет — что может быть прекраснее? Так почему ты считаешь, что Ангел, получив желаемое, не отстанет от нас? — Став старше и не добившись своего, Ангел очень быстро осознает преимущества своего нынешнего возраста и потребует вернуть все назад. Это чертовски сложно, но выполнимо. Потом он поживет еще немного, и опять передумает. И так сто раз подряд, пока, наконец, Князю это не надоест, и он его не бросит. Оставшись один, Ангел, полагаю, пересмотрит свое отношение ко мне и сообразит, что мои возможности отнюдь не так ничтожны, как ему кажется сейчас. Что дальше? Он опять начнет меня домогаться. Замкнутый круг. Любой нормальный человек знает, что нельзя покупаться на уловки шантажистов, иначе они не отстанут никогда. — Любой нормальный человек знает, как надлежит с шантажистами поступать. — К сожалению, — вздыхает Ветер, — этого мы позволить себе не можем. Пока Ангел в фаворе у Князя, пытаться его уничтожить — сущее самоубийство. К тому же, убить мертвого… Не уверен, что это вообще возможно, Гленн. — Но вампиров же иногда удается упокоить, — напоминаю я. — Вампиров, но не смертных, разделивших сон с демоном, — устало возражает Ветер, — я создал чудовище, Гленн. Надо было тебе раньше соглашаться уйти со мной, тогда не было бы этого чертова Ангела на нашу голову. — Тогда бы ты создал чудовище из меня… — Но ты был бы моим единственным и любимым чудовищем. Ветер поднимается с травы, отряхивает колени, натягивает на лицо улыбку. — Раз уж ты здесь, отчего бы мне не показать тебе Рим, дорогой? Ночью нужно будет вернуться в Альгерту. Тебя могут хватиться. — А ты? — уточняю я, — останешься здесь? Продолжишь наслаждаться божественным ритмом секретаря Его Святейшества Папы Римского? — Нет, Гленн, — улыбается Ветер уже искренне, — что-то меня стало укачивать от его ритма. Пожалуй, я отправлюсь с тобой. Заодно проверю, какие еще сюрпризы приготовил нам Эрртруар.