What we hide in the shadows

Холодные стены подземных катакомб отдавали запахом сырости, плесени и гниения. Это место можно было посчитать заброшенным, каковым, по сути, оно и являлось — за исключением него и еще парочки несчастных, здесь никто больше не обитал. Но он никогда не видел их лиц, не знал имен. Их разделяли километры земляных путей, и единственным моментом знакомства мог стать миг на арене, когда его меч пронзал их грудь, отрубал голову или любые иные существующие конечности. Но он не жалел — в его так называемой жизни не осталось места для жалости. Даже мысль о том, чтобы назвать «это» жизнью, отдавала невыносимой иронией и вызывала лишь кривую сардоническую усмешку. Однако эти подземелья были его единственным убежищем от жадных глаз, жестоких лиц и ртов, жаждущих лишь кровавых зрелищ — всего того, что Он мог им в изобилии предоставить. Зрители всегда были ненасытны, им всегда хотелось больше — он боялся, что в один день ему тоже станет мало. За трехметровым слоем камня не было слышно ни восторженных криков, ни предсмертных стонов боли. Рев толпы остался там, далеко на поверхности, но все еще звенел в ушах. Здесь же было ошеломляюще тихо — все тут давно было мертво, и не требовало дополнительной работы. Это место было ему ненавистно, как и все остальное в этой стране, в этом мире; и все же только тут он мог перевести дыхание, только оно по-настоящему было его. Но и это было иллюзией, ведь на этих землях не существовало ничего безраздельно принадлежащего ему. Все, что у него было, и все, что у него могло быть в будущем — его будущее — забрали. Он лишился своего дома, своей чести и своей родины, но не главного — себя самого. Способность мыслить была, наверное, единственным, что у него осталось человечного, а не животного. По крайней мере, он верил в это. Что еще ему оставалось? Он провел рукой по лицу, стирая с него пыль, грязь, пот и все другие телесные жидкости, что на нем могли остаться. Посмотрел на свою ладонь, покрытую корками шрамов, пятнами ожогов и липкой кровью, медленно растер ее между пальцами. Насколько же ему привычно ощущать ее на себе, что она стала его второй кожей, покрывающей с головы до пят. Бочки с водой нет - сегодня не банный день, или же просто опять посчитали, что он как-нибудь сможет смириться с чувством омерзения и отвращения. Так и есть, он привычен к ним так же, как и к крови. Должен ли он вообще их ощущать? Так что он просто упал на сырой, вечно испачканный пол, смягченный лишь скудным слоем колючего сена, и закрыл глаза. Утро, или то, что он привык считать за утро (он давно не был за пределами его клетки и едва ли мог вспомнить, как выглядит небо), наступило как всегда неожиданно, и встретило его ведром холодной воды в лицо. — Поднимайся, да поживее! Скоро твоя очередь! Пришедший его разбудить сразу же удалился. Он постарался стереть с лица вместе с влагой остатки сна и с натугой встал. Ноги, ноющие после последнего поединка, понесли его к наполненному чану — видимо о нем все же решили вспомнить, и отыскали того смельчака, что не побоялся спуститься вниз. Это действие не было продиктовано заботой о нем и его благополучии: зрители не хотят видеть своего чемпиона обычным грязным оборванцем. Хотя бы не в самом начале. Сначала кончиками пальцев он дотронулся до мутной глади — как всегда ледяная, никто не будет тратить ресурсы и подогревать ее лишь для удовольствия обычного заключенного, — а потом и полностью погрузил руки по локоть. Быстрыми, бодрящими движениями он провел по всему телу, смывая запекшийся слой крови — скоро ее заменит новая, другая, но ничем не отличная по сути. Сделав глубокий вдох, он опустил лицо в грязную воду. Нос тут же начало щипать, уши заложило, и весь мир накрылся для него куполом, сузился лишь до давления, способного раскрошить его в порошок, раздавить, превратить в такую же грязную лужу, растворить без остатка. Он мог бы остаться так навечно. За исключением того, что он не мог. Когда кислород уже закончился, а легкие болезненно заныли, он вынырнул и окончательно проснулся. На поле боя не стоит быть невнимательным — каждая секунда промедления может стать последней. Нависнув над бочкой, он посмотрел на кривое отражение своего отца, в кругах расходящейся неспокойной воды. Капли, падающие вниз с его грязных засаленных волос, еще больше искажали тот облик, превращая его в уродливое несовершенное подобие. Он с каждым годом, хоть и потерял им счет, становился все больше похож на него — и с каждым годом он становился все более далек от того воплощения идеала, который хранил в памяти. Что бы отец сказал, если увидел его сейчас? Был бы он горд, что его сын все еще жив? Был бы он опозорен тем, кем его сын стал? Какая глупость. Он стер воспоминание движением руки, вода волнами выплеснулась за борта, и пошел дальше. Железная дверь, отделяющая его от остального мира, от свободы, загремела и открылась. Знакомый смотритель со знакомым недовольством на гладко выбритом лице уже ждал его за ней. Он не знал его имени, как и, он уверен, Смотритель не знал его. Он не знал его звания, должности или статуса, но предполагал, что этот человек отвечал за него, и за любой его промах, проигрыш — смерть — с него тоже спросят. — Ты долго еще будешь тут возиться? — спросил тот с раздражением. — У тебя выход через пятнадцать минут. Повинуясь, он двинулся к нему. Смотритель тут же немедленно отскочил. — Дистанция! — напомнил Смотритель, брызгая слюной, и прищелкнул хлыстом, который всегда носил с собой, он ни разу не видел его без этой меры безопасности. Да, он вызывал у Смотрителя, как и у большинства существ, не только уже привычные эмоции — ярость, отвращение и негодование, но и внутренний, инстинктивный, первобытный страх — ужас перед чем-то большим. Не то чтобы у этих опасений не было оснований не быть. Однако он послушался и отступил на шаг: сейчас ему ни к чему лишние побои, они могут лишь затруднить передвижения во время предстоящего поединка. Они двинулись наверх по ступенькам, соединяющим переплетения тесных древних коридоров, высеченных из камня. На протяжении всего пути им не встретилось ни одного огонька, все было погружено в кромешную темноту, и единственный источник света, тлеющий факел, был в руках у Смотрителя — предосторожности на случай побега пленников. Если такое все же произойдет, то далеко уйти у них не получится, и они сгинут здесь, в этой сырой и грязной могиле. Когда икры уже начали гудеть, а он бросил счет на триста тридцать первой ступеньке, в далекой глубине коридора показались первые отклики света. Он поборол желание оттолкнуть Смотрителя и устремиться вверх, к возможности свободы — глупый в своей наивности порыв, ведь там давно ждет охрана, считающая секунды до их прибытия. Как только они заметят, что их путь занимает подозрительно много времени, или еще что хуже, его одного, без Смотрителя, то за ним сразу же вышлют конвой, и кто знает, что его будет ждать. «— Что значит, кто знает? Я знаю — гильотина», — саркастично хмыкнул он и послушно зашел в залу за Смотрителем. Резкий яркий свет ножом ослеплял привыкшие к темноте глаза. Он заслонил себе обзор, давая мимолетную возможность привыкнуть к изменениям, а когда убрал руку, заметил: зала не изменилась с его последнего пребывания в ней. Однако после множества узких проходов широта ее пространства абсурдно покоряла воображение. И то это помещение было далеко не самым роскошным из того, что у них было. Он знал, что со стороны выглядел как дикое животное, которым он на самом деле и являлся. Выпущенное хозяином на короткую прогулку, каждый раз как в последний, имеющее право на маленькую, крохотную прихоть. Его единственное право, которое никто не был вправе отобрать. — Как ты знаешь, мы можем выполнить одну твою просьбу перед смертью, — следуя правилам, проговорил Смотритель. Взгляд его был наполнен скепсисом — он отвечал всегда одинаково, а умирать не спешил. И все же, Смотритель добавил: — В пределах разумного, — это означало, что никто его не отпустит, а варварские запросы мести непозволительны. Поэтому он разлепил сухие, давно не знавшие разговора губы и сказал: — Пускай в этот день ни один нож, ни одна стрела не коснется неба, а господам велят подать свинину — то, что им определенно придется больше по вкусу. Смотритель посмотрел на него с подавленным раздражением. Он остался глух ко всем невысказанным возражениям, и Смотритель после недолгого молчания кивнул и записал его просьбу. — До выхода пять минут. Стой спокойно, ни шагу. И чтобы без твоих фокусов! — пригрозил Смотритель. Еще раз смерив его подозрительным взглядом, он отвернулся, чтобы обсудить что-то с рядом стоящим охранником. Он безразлично уставился на обшарпанную каменную стену. Он никогда не видел здесь окон, отверстий, дыр, даже прощелин, куда мог бы проникнуть живой, теплый солнечный свет. Здесь всегда стояла ночь — искусственная, поддельная, не освещенная ничем беспроглядная мгла. Как же он давно не видел неба. Резко раздался звонкий удар гонга — пора начинать. Сбоку послышались шаги, и Смотритель снова появился в его поле зрения. — Живее! Мы не можем опоздать! — нервозно поторопил он и снова прищелкнул хлыстом. Смотритель поспешил к объекту, привлекающему больше всего внимания в этой комнате — огромной кованой железной двери. Он последовал за ним тенью. Чем ближе они становились к двери, тем сильнее и различимее становился гул за ней. Он знал, что его ждет там, поэтому приготовился к самому худшему — к людям. Со скрипом подвинули тяжелые створки, и несколько человек разом налегли на железо. Спустя пару мгновений напряженных усилий неподатливый металл нехотя поддался, и двери открылись со скрежетом. — Маска! — прошипел Смотритель, быстро сунув ему комок в кулак. Он неловко поймал темный мятый клочок и раскрыл ладонь, разглядывая то, что ему дали. В этот раз была другая — черный, приятный на ощупь кусок ткани мало походил на его прошлое «прикрытие». Видимо, то, что осталось после боя от прежнего образца уже никак не подлежало восстановлению. Еще раз внимательно осмотрев маску, он аккуратно поднес ее к своему лицу, осторожно, словно ядовитую кобру, которая может моментально укусить в ответ на любое неверное движение. Мягкий материал приятно облегал скулы, плотно ложился, скрадывая черты, меняя его. Совсем скоро он изменится полностью. Из постепенно ширящейся щели в глаза ударил яркий свет, а ушей достигла проникшая извне какофония звуков, многоголосая и неупорядоченная. Он зажмурился, перед лицом заплясали мириады пятен, и шумно вдохнул через нос. Он чувствовал нарастающий раскаленный жар под кожей, много раз мучительнее, чем все те испытания, которые ему могут предоставить. Оставалась лишь пара мгновений единения с собой, ведь когда выступит первая кровь, выйдет уже Он. Его замутило. Он открыл глаза и двинулся вперед навстречу голодной толпе, которую Он всегда может удовлетворить. Амфитеатр был воистину громаден, но уже не вселял в него тот ужас и благоговение, как в те первые разы, когда он был еще совсем юным и неоперившимся, с трудом стоящим на ногах вместе с неуверенным клинком. Это было второе место, которое он знал помимо своих катакомб, и не сказать, чтобы он был этому рад. Привычные стены, исполосованные не одним орудием, где, он уверен, остались и следы его присутствия. И также как и стены, ему были знакомы высокие громадины возвышений, ради которых все и устраивалось. Гвалт, стоило только мелькнуть проблеску его алых волос, стал ошеломляющим. Множество, великое множество рук, ног, и ртов рвалось к центру стадиона. Казалось, они начнут давить друг друга, перелезать, топать и наступать, лишь бы вырвать себе место и отхватить кусочек него. Они скандировали его имя. Они скандировали Его имя. — Дамы и господа, мы начинаем! Он прошел вперед, зная, что если он этого не сделает, то последует что-то хуже. Что-то, что очень затруднит передвижения в дальнейшем, а он не намеревался им устраивать шоу унижения. — Поединок, который вы ждали больше всего этим вечером! Он прослеживал переплетение трещин на полу, отвалившуюся и сбитую каменную крошку, расползающуюся бордовую лужу. — Наш заслуженный любимый чемпион! Он ощутил собственное сердце, гулко отбивающее свой неспокойный ритм, в ускоренном режиме перекачивающее и разгоняющее кровь по венам. — По-о-олуночный герой! Он выдохнул и взял протянутый ему гладиус. Сталь неприятно оттягивала руку, знакомая, как старая подруга, но и одновременно чужая, совершенно инородная, вестница смерти. Он постарался унять нервную дрожь внутри. Не страха, но предвкушения. Омерзительно. Когда вышел его противник, он не заметил, да даже и не потрудился сделать это. Лишь пара сбитых ступней, стоявшая поодаль от него, свидетельствовала о чужом присутствии. Потом он увидел сжатые напряженные кулаки, но дальше смотреть не стал — ни к чему ему запоминать скорых мертвецов. Меньше мук в дальнейшем. Они замерли: противник — настороженно, он — ожидающе. Он никогда не нападал первым. Его кредо — вера в то, что Боги будут милостивы сегодня. Однако все знали, что Богов давно нет на этих землях. И когда на него ринулись, с энергией и отдачей, он всеми силами постарался не навредить, не сломать первым движением. Он проворно уворачивался, кружился, пикировал и лавировал, танцуя по всей арене. Это приводило лишь в большую ярость его оппонента, и оттого он становился рьянее и хаотичнее. Так не могло продолжаться вечно. Поэтому, когда чужое оружие почти задело его скулу, до этого бывшее в паре сантиметров от его горла, это не стало для него неожиданностью. Возможно, он попросту устал и не мог продолжать, возможно — уже начал вырываться Он. Исход был один: Он провел по щеке, мимолетно проверяя. Характерное жжение нельзя было спутать ни с чем другим. Он взглянул на свои багровые пальцы. Кровь. Его замутило. «Ты не должен умереть, не можешь, не имеешь права.» Картинка задвоилась, смазалась, превратилась в набор неразличимых цветов, и надвигающаяся на него огромная тень осталась на периферии. Спектр стал слишком режущим, шум — слишком громким, запах — острым. Металл. «Не должен, не должен, не должен» Он закрыл глаза. Только во время сражения не существует минут спокойствия и ожидания, здесь бьют и добивают. И этот поединок — не исключение. И когда его обостренный слух зафиксировал хлесткое рассечение воздуха, визгливым криком прошедшее по его перепонкам, тело двинулось само, на рефлексах блокируя, отталкивая и, несомненно, отражая. Открыл глаза Он. Полуночный герой внимательно осмотрел своего противника, заглядывая в испуганные излучающие напряжение глаза, оценивая дрожащую массу перед собой. Это будет быстро, работа, не стоящая его внимания. Однако Он сделает ее, ведь работа есть работа. Полуночный герой кидается в атаку, тараня, не давая ни секунды на передышку, проводит выпад за выпадом быстро и без промедлений. Без сожалений. Он налегал и зажимал, загоняя свою жертву в угол, отрезая любые возможные пути отступления. Он не привык играть в кошки мышки, предпочитая делать свою работу быстро и технично. Его цель уже окончательно выбилась из сил, она едва ли способна держать эфес, судорожно цепляется за него в надежде на спасение. Однако спасения нет, ведь Богов давно нет на этих землях — это знают все. Сталь проходит через мышцы как масло, разрывая кожу и ткани, покрывая его горячими брызгами жидкости. Но Он не замечает ее, не обращает внимания, она — лишь еще одна декорация данной сцены. Полуночный герой двигается механически, по привычке. Давно отточенными движениями Он наносит удар за ударом, прорывая последнюю оборону. Он пинает свою цель в грудь, окончательно сбивая с ног и делая подсечку. Полуночный герой смотрит на существо на земле. Оно что-то кричит, его лицо сморщено, искажено гримасой непонятных ему эмоций и чувств. Полуночный герой пытается понять звуки, исходящие из чужого рта, но они неразборчивы, непонятны, остаются для него неразрешимой загадкой. Поэтому Он решает закончить свою работу. Существо на его мече дергается, трепещется, словно бабочка, наколотая на иголку. Напоминает насекомых, которых дети любят собирать и изучать при познании мира. Он изучает. Но он не видит уже лица — лишь куклу, которая заходится последней судорогой. Тошнотворный привкус во рту удушающий. Он отшатнулся от тела у своих ног. С трудом вынимая замаранный меч из еще теплого трупа, он отходит хрипя. Он рвано задышал, ходуном заходила грудная клетка, жадно глотнул воздух, рыбой выкинутой на сушу. Он не хотел, не хотел, не хотел. Он тяжело оперся на неустойчивый меч — не сделай этого, точно бы упал на подкосившихся ногах. Наконец-то все замолкли. С высоты птичьего полета прозвучали громогласные в гробовой тишине хлопки. Он впился взглядом в человека, которого совсем не беспокоила произошедшая чернота представления, вся грязь и жестокость прошедшего шоу. Это был наглый и высокомерный юноша, чистый и сверкающий с головы до пят, завернутый в блестящие шелка и меха. Он узнавал его, но одновременно не знал совершенно. Единственное, что он мог сказать точно — убийства для него были рутинным развлечением, которым он привык наслаждаться. — Прекрасный бой, — улыбнулся принц Каэнри’ах. Грянули аплодисменты. Сияющая холодная улыбка принца, скульптурно высеченная на его ледяном лице, была последним, что он увидел. Уже в своих катакомбах, снова под землей, он смотрел на протянутые перед собой руки, и вспоминал ее. Улыбался ли принц так же, когда его кожа окрашивалась в красный, когда он безжалостно раз за разом протыкал свою жертву мечом? Наблюдал ли он затаив дыхание, как уходят, улетучиваются последние мгновения жизни из чужих глаз? Как безумие наполняет его, как он полностью теряет себя в нем? Он с силой стиснул зубы — до неприятного щелчка в челюсти — и сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Сегодня он не заснет, пока не избавится от грязи, покрывающей его всего. Не сможет. Поэтому он ждал. Он не знал, сколько просидел в таком положении, смотря на свои покрытые шрамами и кровью руки. Час, два — время в любом случае ничего не значило в этом месте. Когда послышался лязг открывающейся решетки, он испытал облегчение, впрочем, едва ли сдвинулся с места — обычное предписание, он не желал спугнуть слугу и остаться без долгожданной процедуры. Однако зашедший слуга шустро поставил наполненное ведро недалеко от входа, нерешительно посмотрел на него и также скоропостижно удалился, как и появился. Он недоуменно проследил его уход, но решил не заострять внимания: боязнь и недоверие были совсем не в новинку. Особенно после боя, когда он все еще был весь покрыт не своей кровью. Вместо этого он пододвинул к себе ведро и окунул руку — летней температуры, видимо сегодня было достаточно зрелищно, чтобы вместо ледяной воды принести относительно комфортно подогретую, как раз для его разгоряченной кожи. Он скрупулезно начал очищать себя, успокаиваясь, смывая вместе с кровью все пожирающие его изнутри мысли. Сзади послышался неторопливый цокот шагов, размеренно спускающийся по лестнице. Стук каблуков становился все ближе, и решетка лязгнула второй раз за вечер. Он напрягся, мышцы сразу закаменели, застыли пружиной — посетителей не предвиделось. Неизвестный прошел вглубь темницы и остановился у него за спиной. Он не повернулся, только замерев, обратился в слух. Какое-то время они оставались так в полной тишине, не нарушаемой даже звуками дыхания, и катакомбы можно было принять за мертвые, абсолютно безлюдные. В конце концов, загадочный гость заговорил: — Слухи не обманывали, твой меч — действительно единственное достоинство арены. Он дернулся всем телом и, наконец, обернулся в изумлении: это были не трюки разума — перед ним стоял не кто иной, как принц Каэнри’ах. Принц величественно возвышался над ним, сидящим почти на коленях у разбитого ведра, и его роскошный плащ тянулся богато расшитыми полами по древнему камню. Взгляд его проследил за тем, как ткань соприкасалась с пыльной и липкой поверхностью. Он отвернулся и возвратился к начатому — принц Каэнри’ах никак не повлияет на то, что он все еще грязный. — Мне лично хотелось выразить свое восхищение твоим умениям, — снова застали его слова принца, когда он неторопливо омывал свой бицепс. Он не обратил на них никакого внимания. За спиной раздался раздраженный вздох. — Приказать ли мне принести сюда то тело, чтобы получить от тебя хоть долю эмоций? — донеслось сзади несколько холоднее, выходя за рамки напускного дружелюбия, ломая его. Он только появился, но уже действовал на нервы. Повернув голову к принцу, он разомкнул сухие губы: — Как пожелаете, Ваше Высочество. Вы здесь отдаете приказы, — голос, отвыкший от использования, звучал грубо и хрипло, лезвием проходя по связкам. — О, так ты все-таки умеешь использовать свой рот по назначению, — снова заластились мягкие слова принца, будто и не существовало недавних угроз. Он промолчал. — Нет нужды скромничать, варварам вроде тебя это не к лицу, — заметил принц. «Какой настойчивый», — раздраженно промелькнула мысль в голове. — Не знал, что вы так сильно ищете моего общества, — на грани едкости сказал он. — Отныне будешь, — легко ответил принц Каэнри’ах, покачивая мыском. Они затихли, рассматривая друг друга. Он не знал, что видит принц Каэнри’ах, но в нем он видел лишь избалованного мальчишку, застрявшего в ловушке собственной гордыни и вседозволенности. Такие мальчики любят баловаться с едой и отрывать бабочкам крылья ради развлечения. — Что вам нужно? — сдался он после недолго молчания. Надежда на то, что принц уйдет, если получит желаемое, постепенно угасала в нем. — Сразу к делу? Похвальное стремление, — все продолжал забавляться словами и значениями принц Каэнри’ах. Зачем бы он ни пришел, в первую очередь он собирался сполна насладиться игрой на чужих нервах. А он начал порядком уставать от этой игры. — Если это все, что вы хотели сказать, то я, пожалуй, вернусь к своему занятию, — процедил он, сдерживая клокочущую ярость внутри. — Боишься грязи? — от холеного, сверкающего даже во мраке темниц принца это звучало издевательски смехотворно. — Да, — плоско ответил он и отвернулся. Последовало наигранное цоканье, и принц Каэнри’ах подошел ближе, его каблуки ритмично отщелкивали от пола. — Не любитель шуток, не так ли? — риторически спросил принц и, не дождавшись ответа, продолжил совершенно другим тоном: — хочешь к делу? Перейдем к делу, будь по-твоему. Я хочу, чтобы ты сопровождал меня. Мне нужен такой человек, как ты. Который был бы тенью, исполняющей каждый мой приказ. Ты будешь слушаться только меня и мое слово, и ни у кого другого не будет власти над тобой, — он звучал могущественно и внушительно, очевидно отодвигая игры на какое-то время на второй план. Он звучал опасно. Но он все еще был чистым и сытым, избалованным мальчишкой. — С чего бы я должен делать это? — Как минимум я принц. И как ты уже сказал, это я тот, кто отдает приказы, — отчеканил принц Каэнри’ах. — И что же будет, если я откажусь? — невпечатленно спросил он. Принц улыбнулся ему, как улыбаются детям, задающим глупые, очевидные всем вопросы. Он медленно приблизился к нему и положил прохладную ладонь ему на шею, легонько сжимая. Острые ногти сразу же надавили на плоть. — Ничего особенного. Но не стоит недооценивать меня. У меня есть сила, влияние и связи, и если я захочу, я сделаю твое жалкое существование еще более невыносимым, еще более мучительным. Любые извращения твоего разбитого разума покажутся тебя сладкими мечтами по сравнению с тем, что я сотворю с тобой, — наклоняясь все ближе и ближе, принц сокровенно шептал ему на ухо, словно делился любимым секретом. С каждым словом режущие когти все сильнее впивались в его кожу, и он зарычал, желая отгрызть, вырвать с костью поганые пальцы. — Если раньше ты боялся своего отражения, то тогда ты будешь с радостью вспоминать его. Если раньше тебе казалась тяжелой твоя беспросветная жизнь, то я способен показать, какой она может быть. Подумай, что будет, если ты откажешься, — в последний раз опалив его мочку дыханием, принц отодвинулся и плавно соскользнул рукой с его шеи. Он тяжело дышал, словно только что вышел с ринга, не сводя взгляда с постепенно увеличивающего дистанцию принца. Только когда тот оказался на относительно большом расстоянии, он смог разжать кулаки, которые так и тянулись к шее гадюки. Принц весело улыбнулся ему, отчего у неприкрытого повязкой глаза появились смешливые морщинки в уголках, и поднял руки в сдающемся жесте. — Я считаю, мы начали не с той ноты. Нужно обсудить не то, что будет, если ты не согласишься, а что будет, если ты согласишься. — И что же? — мрачно спросил он. Принц растянул губы в заговорщической, загадочной улыбке. — Свобода. Он недоверчиво уставился на него. — Свобода, — глупо повторил он. Принц приложил руку к щеке и с беспокойством посмотрел на него. — Н-да, может мне все-таки пересмотреть свое предложение? Не знал, что у тебя, оказывается, были настолько серьезные повреждения, что они так сказались на твоей голове. Мне забыли сообщить о твоих проблемах со слухом, — прищелкнул языком он. — Что ты имеешь в виду, говоря свобода? — потребовал он. — Все то, что находится за пределами твоей тесной клетки, болван, — сказал ему принц, растягивая последнее слово вяжущей конфетой. Такие шутки терпеть над собой он не намеревался. Встав, он молниеносно двинулся к нему и резко схватил за воротник белой отутюженной рубашки. — Что это значит? — потребовал он снова, настойчивее, и дернул за белую ткань, встряхивая. Однако в ребра уперлось что-то неожиданно прохладное. Знакомое чувство опасности защекотало в желудке, и он опустил взгляд вниз. Там — короткий нож, удерживаемый смуглой рукой. — Тише, тише, — проворковал принц, словно успокаивая дикое неукротимое животное. — Я тебе не то чтобы плохие вещи предлагаю, а ты так обижаешь меня своим холодом. Когда получатель не доволен подарком, его могут забрать и подарить кому-то другому. Кому-то более благодарному, кому он нужнее. Медленно он отпустил его, и они отступили на шаг друг от друга, теперь находясь на расстоянии вытянутой руки — не близко, но и не далеко. — Что это значит? — повторил он вновь, теперь спокойно. Внутренности скрутило в узел: впервые он боялся услышать ответ. — Мне точно надо сделать повторный запрос о твоем состоянии. Это значит точно то, что я сказал. Если ты последуешь за мной — тебя отпустят, — снисходительно сказал принц Каэнри’ах. Он не мог в это поверить. — Я не могу в это поверить. — Что ж, не то чтобы у тебя был выбор. Тебе в любом случае придется, — хмыкнул принц. С этими словами принц Каэнри’ах повернулся к нему спиной и направился к выходу из темницы. — На днях за тобой зайдет слуга, не буйствуй и не устраивай неприятностей, — лениво бросил он наставления через плечо, обращаясь словно не к самому опасному войну арены, а к шкодливому ребенку, и, не взглянув на него, удалился. Решетка лязгнула в последний раз и затихла. У него закружилась голова. В ней крутилось столько вопросов, они вертелись на языке, готовые вылететь, выпорхнуть наружу. Они застряли в горле непроходимым комом, и он изо всех сил удерживал себя от погони за принцем. Однако он сдержался, ведь если принц не врет — а он не врет — у него еще будет возможность задать их. У них будет время. Свобода — горчило на языке несбыточными надеждами. Сво-бо-да — отбивало каждый слог его сердце. Свобода — болело и тосковало в нём. Он лег на грязный пол и уставился в потолок, совершенно забыв оставленное ведро.