What we hide in the shadows

Дни потекли бесконечной патокой, тягучей и непрекращающейся. Все было совершенно по-другому, но одновременно словно ничего совсем не изменилось. Иногда у него… у Люка возникало острое ощущение, что он просто перебрался в другую клетку, только новая была более просторной и дорогой. Он продолжал сидеть запертым в четырех стенах — в коробке с ограниченным притоком воздуха и той самой свободы. Единственным спутником по большей мере ему приходилось чертово окно, из которого была видна лишь чернота над головой. Зачем вообще нужны окна, когда нет неба? Это было глупое рассуждение, полное детской необъяснимой обиды, и Люк даже для себя звучал как несмышленый и неразумный ребенок, которым он не являлся. Не мог являться по определению. Однако Люк отчетливо понимал зачем им нужен этот вид — ведь когда смотришь не в высь, грезя о поисках невозможного, глаза невольно опускаются вниз, на подземный город, грязной раной раскрытый перед ним словно на ладони. Сожми кулак и сломаешь. Этот вид внушал власть, даровал ощущение силы и вседозволенности. Он развязывал руки таким мерзавцам, которыми являлись обитатели этого замка. Нет, к сожалению, он прекрасно понимал зачем им этот вид. Другой незначительной, но в то же время неотделимо важной деталью стало хоть какое-то общение, связь с окружающим миром, которой у него прежде не было. Сомнительно, можно ли бы было назвать его молчание и хмурый изгиб бровей коммуникацией, но все же Люк открывал рот больше, чем, казалось бы, за десятилетия. Этой ниточкой для него выступал тот слуга, свайнен, который сразу поспешил совершить над ним пытку, стоило только приказу сорваться с губ его господина, или, со слов самого хозяина, «привести в вид человека, принадлежащего культурному обществу». Люку хотелось саркастически фыркнуть: это какое общество он назвал культурным? Свое собственное? Или тех чудовищ, которыми кишит это место? Они уж точно ничем не отличны от него — их грязь прячется под слоями лоска и шелка, когда свою он честно клеймом носит прямо на коже. Перевоплощение, как с придыханием говорил слуга, безжалостно сдирая с него кожу губкой и щеткой снимая скальп, занимает время. А любая красота требует жертв. В конце концов никакой красоты Люк не обнаружил, хоть жертв у него было в прошлом предостаточно. Пыли на нем заметно поубавилось, а кровь и остатки чужой кожи исчезли из-под ногтей. Однако он не переставал ее видеть и чувствовать. Ему было неуютно в выстиранной и чистой одежде. Люк не мог избавиться от ощущения чужой натянутой личины — словно он стал самозванцем в такой же толпе абсурдных лиц. Его Высочество не считало нужным удостаивать визитом захудалую, по светским меркам, комнатушку. Свайнен же обмолвился, что у того просто нет ни времени, ни возможности — жизнь при дворце Каэнриах была испытанием для всех: и для обычных вельмож, и даже для принцев. Однако Люк уперто не верил увещеваниям слуги: обвинять раздражающего принца несоизмеримо легче и приятнее, насколько бы справедливым или нет это ни было. Что еще ему оставалось делать в томительном ожидании и неведении? «Снова» — раздраженно подумал Люк. В какой раз он обнаружил себя сидящим перед разверзнутой чернотой бездны Каэнриах, вглядывающимся в ее бездонную глубину, гипнотизирующую и пожирающую. И каждый раз, всматриваясь в нее все глубже, Люк чувствовал себя пустым, высосанным до дна, выпитым досуха этим видом, тяжелым и давящим, нуждающимся будто в поддержке, как небеса требовали помощи Атланта в старых легендах. Будто в любое мгновение это карикатурное «небо» упадет на подземный город и раздавит, сотрет его и всех жителей с ленты истории. Может он на это и надеялся. Он грубо одернул манжеты холщовой рубашки, простой, но в то же время посылающей ему неприятные, зудящие ощущения. Достаточно обычный, возможно даже скромный атрибут одежды, который принес ему слуга, но это было все-таки больше, чем Люк за годы заточения в стенах замка привык носить. Дверь, привычно запертая на замок, открыть который можно только снаружи, распахнулась, впуская поток воздуха, свайнена и суету, нервно следующую за ним всюду. — Пожалуйста, приведите себя в надлежащий вид, — взмолился тот сразу же. Почему-то он продолжал обращаться к Люку уважительно, как к гостю или важной персоне, несмотря на то что тот оставался рабом, пленником, зависимым и рабочим принца в лучшем случае, и точно был по статусу ниже самого слуги, — И будьте менее…собой. Его Высочество наконец-то имеет новости, которые можно будет обсудить. Постарайтесь не поругаться с ним. «Как обычно» — прозвучало не озвученно в воздухе. — Какие новости? — требовательно спросил Люк, резко вставая с каменного подоконника. — Я знаю не больше вас, — беспомощно ответил слуга, разводя руками. Люк фыркнул и отвернулся обратно к окну. Ещё в первый и последний визит принца Люк заметил, что тот так же необъяснимо захвачен этим видом, как и сам пленник. Невольная мысль перышком проскользнула по его разуму и исчезла, как камень бухает в проруби: а видел ли принц когда-нибудь настоящего неба, чистого и свободного, а не этой гротескной пародии? Насколько он знал (насколько можно получать обрывки информации, находясь в самых низах подземного замка) жителям Каэнри’ах не дозволено подниматься наверх. Все, что им полагается — это верная служба, свободное богохульство с прилагающимися бесчинствами и довольство имеющимся. Дверь снова со скрипом открылась, впуская теперь принца, за которым вечно следует холод. — Можешь идти, — освободил принц слугу фривольным взмахом кисти, — А вот ты мог бы поприветствовать своего принца полагающим образом. Ты не мой принц, — хотелось ему выплюнуть, — У меня вообще нет… — заскреблось на подкорке сознания и тут же погасло. Но он просто повернулся к нему лицом. — Мог бы, — повторил Люк. Принц лениво растянул губы в усмешке, несущей в себе ни доли настоящей улыбки, и присел на потрепанную кушетку, служившей Люку кроватью. — Как сладко было бы поставить тебя на колени и научить манерам, так нужным нам сейчас, — произнес принц, облокачиваясь на изголовье. Почему-то комфортная и неряшливая поза в его исполнении выглядела властно и элегантно. Впрочем, как и все остальное, что делал принц. — Вероятно, самое занятное, что, видимо, у вас есть, — иронично кивнул Люк. Принц коротко рассмеялся, закидывая голову назад, его адамово яблоко дернулось, ярко выделяясь на темном горле, а потом резко замолчал, меряя его прищуром ледяных глаз. — Смешно. Но у нас нет на это времени: Король устраивает бал! Прекрасный момент, чтобы предстать перед ним и сообщить о планах, — смакуя сообщил принц в пустоту и продолжил задумчиво изучать его. Люк выдохнул и сжал кулаки. Принц не сказал главного: только дурак верит, что можно просто взять и бросить королю Каэнри’ах в лицо свои желания, ожидая их скорейшего выполнения. Люк не был глупцом, принц не был им подавно — а значит, у него и вправду имелся какой-то хитрый план. Поэтому, когда принц открыл рот, Люк уже ожидал худшего: — У меня есть несколько вариантов поведения, и они могут как исключать, так и взаимодополнять друг друга, — не разочаровал его он. Его деловой тон подошёл бы скорее для зала заседаний, а не потрёпанной каморки со старым диванчиком, на котором вальяжно развалился принц, — Первый: мы скажем, что ты понравившийся мне гладиатор, которого я присмотрел себе в охрану в моем нелегком путешествии. Лучшая ложь та, которая является наполовину правдой. Второй: ты — моя игрушку для постельных утех. Прекрасно впишется в образ капризного принца, получающего все, что он захочет. Я склоняюсь к тому, чтобы объединить две эти версии — никто не любит простых объяснений, а грязные интрижки с двойным дном публика глотает особенно жадно, — принц расчетливо произнес заготовленную речь, очевидно, ни на секунду не прекращая строить все новые и новые стратегии. Люди будто виделись для него лишь пешками в игре, которые при поломке можно легко выкинуть и пойти искать замену. — Постельных утех? — дернул Люк ртом в гримасе. К каким еще идеям придет этот извращенный разум? С частью про публику и интриги ему возразить было нечего — яркое отражение окружающего серпентария. — Да, именно для них, — закатил принц глаза и одернул Люка, как дитя, не понимающего очевидные всем законы взрослого мира: — И перестань дергаться как девственная девица от любого грязного намека, он сразу что-нибудь заподозрит. — А как мне еще реагировать? — раздраженно зашипел Люк, — Вы не предупреждали о таком! — А что, должен был? Малыш Люк забеспокоился? — издевательски засюсюкал принц, скривив рот, но мгновенно переменился в лице, обжигая его жестким взглядом. — Мне кажется ты снова забываешься. Когда-нибудь ты переступишь за черту моего небольшого запаса милосердия и встретишь последствия. А пока расслабься — тебя никто не заставляет. Принуждать не будут. Пока что, по крайней мере. Этот вариант всего лишь одно из возможных алиби, — принц снова принял отстраненный вид, положив голову на согнутую руку. И вправду — на самом деле его мнение никто не учитывал. Как бы принц не пытался выглядеть добрым самаритянином все его слова, словно пирожные, брошенные голодной толпе в мор — бесполезные и лживые. Какой выбор может быть у раба, которого за малейшее неповиновение бросят обратно в гнилую клетку? Только глупец попадется на его уловки. К сожалению, мир состоит из них: они его построили и породили еще множества таких же. Люк старался не входить в их число. Принц же делал эту задачу тяжелой, почти невыполнимой. Почувствовав на себе тяжелый взгляд, Люк снова обратил внимание на принца и наткнулся на его глаза, холодные и задумчивые. По телу почти прошла дрожь — осознание власти, которая у этого человека была над ним, заставляла внутренности вопить от бессилия, ненавидимое им почти больше всего. После недолгого молчания, принц хмыкнул и отвернулся к оконной раме, начав говорить будто не с ним, а с самим собой: — Эти манеры, нрав и лохмотья не спасут даже такое лицо и тело. Как говорят, можно вывести дикаря из трущоб, но не трущобы из дикаря, — с издевкой пропел принц. Люк мрачно промолчал на эти глубокомысленные излияния, — Мисс Голд все еще экспериментирует со своими любимыми мальчиками где-то в другом конце света, а Дайнслейф находится под пристальным наблюдением после того случая — даже рассчитывать не стоит. Мне же лучше, пусть так и остается — любое вмешательство в план может понести за собой немалые потери, можно даже сказать, разрушительные, — на незнакомые имена Люк дернул только бровью, а принц положил темную ладонь на лоб и продолжил бормотать еще более бессвязно, — Король и Совет будут всячески вставлять палки в колеса, конечно, им ведь невыгодно терять любое влияние, будь то стадо простолюдинов или же любимый сын и принц, но… — последнее он выплюнул с ядовитой желчью, а потом резко поднял взор на Люка. Люк выразительно поднял на него брови, а принц, впервые на его памяти, нахмурился. — Что-то еще, Ваше Высочество? — с мрачным весельем произнес Люк надлежащий титул. Принц сахарно ему улыбнулся, мигом теряя следы неудовольствия, тщательно их пряча за маской уже знакомого зла. — Да. Будь любезен — постарайся на балу не вести себя как обычно. Лучше всего будет сохраняй ты молчание и улыбку в течение вечера. Хотя меня гложет сомнения, что для тебя и такое простое задание станет непосильной ношей, — каждым словом принц хлестал, словно кнутом, желая задеть мягкое нутро. У него почти вышло, однако Люк сдержал тягу пустить в ход зачесавшиеся кулаки — видно же, что просто мстит за свой промах. Мелочный ублюдок. — Конечно, Ваше Высочество. Кто еще может преподать мне урок в молчании и улыбках, так это вы, — красноречиво посмотрел на принца Люк. Принц фыркнул, вставая с насиженного места. Он поправил свою одежду и бросил, направляясь к выходу: — Осторожнее. Когда-нибудь кто-то не вытерпит и откусит твой острый язык. «Кто-то». Вид его спины, обтянутой шелками, как самой надежной броней, стал уже привычен. И снова Люк совсем один. Он бросил взгляд в настежь открытое стрельчатое окно. Что ж. Бал — загон с гадюками и тварями из высшего общества — звучит многообещающе. Люк тяжело вздохнул и закрыл глаза рукой. После этой встречи счет неожиданно пошел ни на привычные годы, месяца, недели, дни, а буквально на часы и секунды. Люку было сложно представить, какая суматоха могла разворачиваться за пределами его комнатушки, однако приготовления шли во всю не только у него, но и во всем дворце. Ведь такие сборища всегда предоставляли знати возможность блеснуть своим достатком и утереть нос всем вокруг — как неприятелям, так и союзникам. Обеспокоенные родители искали дочерям партию повыгоднее, вдовы пытались найти новую наживу, дамы жаждали узнать все новые сплетни и скандалы, а толстопузые обленившиеся дворяне были рады возможности выпить, посмотреть предоставленные развлечения и потягать канат политики за сигаретой. Невыносимая пошлость, по мнению Люка. Когда-то давно, еще в другой жизни, у того, другого Люка — счастливого, беззаботного мальчика, даже не представлявшего те трагедии, с которыми ему предстоит столкнуться, у того мальчика иногда дома устраивали бал. Хотя бал — это громкое заявление для семейных вечеров, где каждый знал другого. Он помнил отца и его руку, покровительски трепавшую ему макушку — жгучий укол в груди — тетушек, мягко причитающих над ним, соседей, хвалящих его достижения, и ребятишек, которыми был непривычно полон обычно одинокий дом. Украденная кружка вина, смешки, кристальные бабочки и рассады виноградников. Рассвет. Воспоминания о тех моментах с каждым прожитым днем становились все туманнее и зыблемее. Люк пытался поймать память за хвост, чтобы хоть ещё немного насладиться ей, согреть свое давно застывшее сердце хоть как-то. Однако она лишь виляла перед ним концом и ускользала, исчезая и растворяясь. Люк не знал, что страшнее — забыть окончательно и не испытывать больше горечи и злости, или помнить все — знать, что у него было хоть что-то светлое и хорошее в жизни, однако он потерял это и никогда не сможет вернуть. Бал не устраивает себя сам, особенно в таких масштабных размерах — это тяжелая и трудоёмкая работа, требующая огромного вложения сил и такого же огромного количества людей. Этим и объяснялось привычное, хоть и редкое, отсутствие слуги: уделяющий ему не так уж много внимания из-за ежедневной рутинной работы, свайнен навещал его еще меньше с приближением судного дня. С его щебета становилось понятно: все слуги и рабочие замка были погружены в работу и прибывали в трепете перед установленной датой. Торжество, или пир во время чумы, как у себя в голове саркастично обзывал Люк, были не новы для обитателей, однако к каждому готовились тщательно и заранее. Не будь единой детали на месте, заметь кто-то отклонение от нормы — и последует жестокое наказание, которое на себе не хотел испытать никто. Четко следуя приказу принца, слуга решил всерьез взяться за его обучение. Не будь Люку настолько все равно на заранее проигрышные потуги свайнена, ему бы стало жаль беднягу. Однако преданность не тому человека сыграла с тем злую шутку и загнала в угол. В тупике оказались он, Люк и старая, потрепанная книжка по этикету, в некоторых местах проеденная молью. Люк не желал сотрясать воздух и раскрывать, что на самом деле основы он давно знал, просто вспоминать ни капельки не хотел. А разбираться в запутанных переплетениях интриг верхушки Каэнри’ах желания и подавно не было. Он бы с радостью устроил им то еще представления дикаря, вытащенного в свет — поедания десерта руками, плевки, наглость и прочие прелести — однако в конце удовольствия он получит мало, но, как любит это называть принц, «последствий» отбавляй. Потому «совет» Его Высочества был достаточно полезен и актуален — молчи и улыбайся. От улыбки — жуткий оскал кривого рта максимум, что он из мог себя выдавить — Люк избавит, а помолчать он любил. —… Именно так следует обращаться к графам и графиням. И не в коем случае не приветствуйте баронов и баронесс раньше этих гостей. Такое поведение может считаться моветоном и чудовищной грубостью, — вырвал его из размышлений голос слуги ходящего туда и обратно, — Не забудьте проявить почтение вот к этим особам, — свайнен подошел и ткнул пальцем в раскрытую перед Люком книгу. Люк даже не потрудился опустить взгляд. К чему ему это? Социальной бабочкой элиты Каэнри’ах он точно не станет. Даже от размышлений о таком развитии событий Люка передернуло в отвращении. — И, конечно же, главным будет король… — все не затыкался свайнен, воодушевленно продолжая вещать. Для Люка его внушения были лишь посторонним шумом, сопровождавшим его собственные мысли. Король. Тот самый король, отец принца, у которого тот будет брать разрешение на так называемою поездку. Разрешение на свободу Люка. По виду принца, нельзя была сказать, чтобы эта идея радовала. Заранее обреченная миссия? — Какой он? — грубо оборвал речь Люк, чтобы разведать обстановку, и, столкнувшись с растерянным взглядом слуги, речь которого он прервал на полуслове, пояснил: — Король. Юноша перед ним потупился. Он застыл, точно не ожидая такого вопроса. Взгляд его приобрел пустое и бессмысленное выражение, а челюсти механически задвигались, выталкивая слова: — Его Величество великий человек, приведший нацию Каэнри’ах к процветанию и благоденствию. Каждый подданный безгранично благодарен Его Величеству за его деяния и справедливое и благородное правление. Каждый подданный верен трону до самого конца. Его Величество нужно почитать, уважать и беспрекословно повиноваться, ведь Его Величество лучше всех знает, в чем страна испытывает нужду, — монолог звучал вычурно и складно — совсем непривычно для обычного говора слуги. Заученные и много раз повторенные предложения. Мантра, которой учат каждого гражданина Каэнриах с рождения. Конечно, что же ещё он мог сказать. — Понятно. И ты так думаешь? — невпечатленно поднял куксистые брови Люк. Великие подвиги, как же. Кровавая баня и рабство для него самого и Люка в том числе. — Конечно, — кивнул слуга, будто соглашаясь с очевидными фактами мироздания. Для него не существовало иного мнения. — Все так думают. Рожденному в неволе под гнетом и суждено умереть в неволе, ведь в рабстве заключено не его тело, но душа. А второе намного страшнее. Люку тяжело было понять его и одновременно очень просто — свайнен родился в таком мире и не знал иного. Люку же пришлось к нему привыкать, буквально ломать свой хребет и характер, потому что он знал и другое — он знал свободу, полет, рассвет и чистое небо. Слуга ничего из этого не знал. Узнает ли? Люк сомневался. Так что Люк благоразумно промолчал. Комната погрузилась в неловкую тишину. Спустя какое-то время свайнен, прочистив горло, попытался снова: — И все же вернемся к подготов- Люк гортанно зарычал. Ну нет, сегодня с них хватит. Он резко захлопнул книгу, чуть не прищемив пальцы ойкнувшего слуги. Тот посмотрел на него испуганно и обиженно, словно лесной заяц, которого все же ожидаемо догнал охотник. Вроде конец был изначально предрешен, но выстрел все равно ранил. — Ты же понимаешь, что это бесполезно? — серьезно спросил Люк, пристально смотря ему в глаза. Под ними, как постоянные гости, расположились фиолетовые синяки. На лице словно висела печать усталости. — Почему бы тебе не использовать это время для отдыха? Уж Его Высочеству, — передразнивая произнес титул Люк, — Я точно ничего не скажу. — Но я не могу!.. Его Высочество сказало… — попытался жарко протестовать слуга. Он то вздыхал, то взбрасывал вверх руки, то нервно кусал губы. Такая экспрессивность одновременно развеселила и удивила Люка. Выдохнув, слуга побежденно признался, опустив голову: — Я просто не могу подвести Его Высочество. — Ничему новому ты меня не научишь. Все, что мне нужно, я уже давно знаю, — раскрыл долю правды пленник. Слуга удивленно захлопал ресницами, а его рот приобрел форму идеально круглой «О». — И все же… Люк закатил глаза, всучил ему книгу и отвернулся, показывая, что разговор закончен. Слуга, стушевавшись, потоптался ещё пару секунд за его спиной. Затем раздались отдаляющиеся шаги и щелчок закрытого замка. Всё-таки оставлять монстра в открытой клетке опасно, даже если тот вроде как приручен. Люк со вздохом прикрыл глаза. Все эти ритуальные этикетные танцы уже начинали действовать ему на нервы, а он даже не находился в гуще серпентария, если, конечно, не считать длительное заключение в Каэнри’ах. Как же он отвык от такого. И как же все было по-другому.

***

— И этому ты учился все эти дни? — неприязненно скривился принц. Его голос лезвием проходился по воспаленному неспокойному разуму пленника. — Такое ощущение, словно ты стал только большей неприятностью и в конец разучился пользоваться ногами. Грудь поднималась после ряда интенсивных движений. Кровь приливала к щекам, но непонятно от чего — от физической нагрузки или же от унижения? Люк сцепил зубы, часто дыша. Поры бы уже давно привыкнуть, ему ещё долго придется учиться игнорировать нападки и замашки этого…человека. Но не получалось. — Прошу прощения, ваше высочество, за время пребывания здесь немного отучился от «пируэтов» и привык к немного…другим танцам, — с намеком сверкнул глазами Люк. Принц фыркнул, не поддаваясь его игре слов. — Никогда не устану от твоих тщетных угроз и нелепых оправданий. И что это было? Явно не то, что танцуют у нас в бальных залах, — поднял бровь принц. Видимо, почти забытый вальс, который тело само невольно помнило, не пришелся ему по вкусу. Спесивец. Принц резко поднялся и скинул свою накидку — нарядную и совершенно не практичную, одеяние праздного бездельника. — Видимо преподать тебе урок придется мне. И поверь, я не буду с тобой нежничать, как твой прежний учитель. Люк уставился на него невозможным взглядом. Что вечно взбревает этому сумасшедшему? Он точно не хотел находиться к нему ближе, чем уже есть. Одного комнатного пространства и общего воздуха было по горло. — Негоже принцу, насколько бесстыдным он бы не был, танцевать со слугой, — глухо отказал Люк. — Рабом ты хотел сказать. А ни у тех, ни у других право выбора точно нет, — улыбнулся принц. Выражение его глаз не изменилось. — И все же я милосерден, не бойся. Кто захочет танцевать с неотёсанным болваном вроде тебя? Уж точно не я. А если найдется тот, кто изъявит желание, то ему придется самим испытать остроту твоих зубов. Я буду рад понаблюдать за таким представлением с первых рядов. Разве он не слышал, что сам себе противоречит? То он угрожает ему наказанием, за отсутствие манер, то высмеивает их же и рад увидеть его промахи, даже в ущерб себе. Безумный мерзавец готов поступиться своими планами ради развлечения и насмешек над ним? Очень сомнительно: скорее он совместит шоу вместе с интригами, вдобавок поставит впросак весь двор и щелчком пальцев захватит все и вся под свой контроль — и моргнуть не успеешь. Люк уже попал в такое положение. Принц хлопнул в ладоши. Он подошёл к углу комнаты и взял оттуда какой-то предмет. Когда тот развернулся, Люк увидел, что это. Вытянутый, длинный и деревянный. Хлесткий. Какая-то указка? Выглядело, как обработанный прут. Принц провел по ней рукой по всей длине, от кончика, покружил на навершие и вернулся обратно. Поднял на него горящие глаза. — Сколько боли поведала эта сестрица. Сколько слез. Но она верная учительница. Строгая, этого не отнять. Зато действенная, — несмотря на небольшое расстояние между ними, он поднял голову Люка с помощью этого инструмента, тот позволял совершить такое. Палка почти нежно касалась подбородка. Посмотрев на него пару секунд расчётливым взглядом, принц хмыкнул и толкнул его указкой. — Она поможет и тебе. В стойку. Люк сжал губы и постарался встать в начальную позу. Это нужно тебе, напомнил он себе, это всё ради свободы. Ты должен терпеть, а потом можешь смеяться над этими идиотами, за их спиной или же на их могилах. Выдохнув, он выпрямился, начиная шаг. Ещё шаг. Поворот — голова пуста, только кружение и лёгкий ветер. Свист рассекания. Боль. Люк втянул воздух, однако не подал виду, что его это как-либо коснулось. Он вытянул руку и ещё раз развернулся. Шлепок в этот раз пришелся по лопаткам, а затем по протянутой кисти. — Руку ниже, спину прямее, — цокнул принц, качая головой. С лёгким замахом он ударил по ягодицам, — И не отклячивай так зад, ты не работник веселого дома. Если ты, конечно, не хочешь создать именно такое впечатление. Люк бросил на него гневный взгляд — принц же ответил ему своим полным злорадного озорства. Ещё пара па — ещё несколько ударов. Люк не знал сколько уже кружился, и сколько он получал за почти каждое движение. Его тело явно украсит новая триада синяков, некоторые из них будут иметь форму длинных линий, почти как после кнута. Возможно, именно этого тот и добивался. В какой-то момент все закончилось. Принц отложил свое орудие и устало вздохнул, словно это он тут плясал сам с собой, как идиот, да ещё и нагоняй получал. — Хватит. Надеюсь это хоть немного отложиться в твоей голове. Постарайся ее использовать не только для того, чтобы пялиться на всех со злобой, ладненько? Люк уставился на него со злобой. Принц цокнул и покачал головой, словно произнося: «Ну и что я говорил?». Похоже он не собирался больше задерживаться и тратить свое драгоценное время впустую. — И это все? — у Люка заныли кулаки и зачесалось под кожей раздражение. — Пришел, раздал оскорблений и ушел? Никакого плана действий? Сколько ещё это будет продолжаться?! — А что ты хочешь от меня? Привести старого козла сюда за рога и потребовать исполнение желания какого-то раба сию минуту? Не думаю, что это так работает, — принц вздернул брови, однако было видно, что и ему промедление не по вкусу. Хоть какая-то понятная эмоция на его лице, за смыслом которой не приходится копаться и искать подвох. — У меня была жизнь до тебя и твоего кошмара, — прорычал Люк. — Которую ты и твое королевство разрушили. И я хочу к ней вернуться. Я надеюсь, что будет к чему возвращаться. Принц еще раз поднял брови, на этот раз невпечатлённо. — Я услышал тебя. Поверь, ты не единственный, — усмешка скривила чужие губы. На этом Люк снова остался в темноте — комнаты и слов. Бал? Ну что ж, попляшем.