В дневниках твоей сестры

      «Здесь была Ави»       Уже на протяжении часа эта надпись мозолила Мише глаза. Каждый раз, оказываясь ниже этой старой книжной полки, он невольно поднимает голову, чтобы снова увидеть выцарапанную на деревянной доске фразу. Каждый раз он смотрит в надежде, что увидит что-то другое, новое, в надежде, что, возможно, эта надпись ответит на все его вопросы, терзающие разум парня уже столько времени. Но она не меняется: не говорит ни кто такая Ави, ни как долго она тут была, ни, тем более, куда она исчезла. Она непреклонна, как и само время…       «Ну и почерк», – ухмыляется парень своим мыслям, прекрасно понимая, что не так уж и легко выцарапать подобную фразу каллиграфическим почерком чем-то острым на некогда бывшем дереве. Проще было бы написать это фломастером или обычной ручкой, но девчонка явно была не из любительниц лёгких путей. Возможно, она была в душе бунтаркой, и ей нравилось портить своё же имущество, или она всего лишь хотела, чтобы эта нелепость сохранилась тут на века и досталась потомкам вроде Миши, поэтому и выбрала такой радикальный способ.       «Нет, скорее всего она была просто глупой», – подытожил для себя парень. «И имя у неё тоже какое-то… глупое».       — Ах, Миша! Ты посмотри сколько тут кассет! – послышался женский возглас из соседней комнаты, возвращая парня к серой реальности из его красочных размышлений о таком странном имени для обычного советского человека. — Иди сюда скорее!       Миша лениво поднимается с корточек, довольно потягивается, похрустывая костями, и аккуратно продвигается к источнику звука через кипы старых книг и тетрадей, расставленных на полу.       — Что такое? – безразлично спрашивает он, заходя в зал.       — Посмотри! Их же тут целая куча! Я думала, что их все выкинули давно… – задумчиво проговаривает женщина, сидя возле нескольких стопок лежащих друг на друге старых кассет. – Так, тут на них где-то есть Вовка! Ты знаешь, где их можно переписать на диски?       — Ага, знаю – в году так в 2010, – ухмыляется парень. — Мам, сейчас дисков-то уже нет.       — Ну, тогда на флешку?       — Зачем тебе это старьё? – нервно вырывается у него, и он тут же осекается.       Женщина, повернувшаяся с лёгкой улыбкой, постепенно меняется в лице, как только осознаёт смысл брошенных её родным и единственным сыном грубых слов. И без того тусклые глаза приобретают ещё более мутный, почти грязный оттенок серого. Когда-то давно в них преобладал ясный голубой цвет, но откуда Мише это знать..?       Она несколько секунд смотрит на сына, затем переводит взгляд на фортепиано, стоящее за его спиной и тихо произносит:       — Миш, как ты не понимаешь… Это ведь всё, что у меня от них осталось…       А осталось от них и вправду немного: старая двухкомнатная квартира на первом этаже с обгоревшим залом, советским ремонтом, бессмертным полчищем тараканов и прочей неприятной живности, а также бескрайними залежами пыли и никому ненужного хлама. Но самое главное – здесь хранилось бесконечное количество болезненных воспоминаний из детства, которые сначала вызывают мягкую улыбку и ностальгию, а затем щемящую боль в груди и осознание того, что в прошлое уже никогда не вернуться: никогда не испытать те эмоции, не увидеть больше тех людей… И теперь единственное, что остаётся – пересматривать старые кассеты.       Миша бессмысленно разглядывает серый потолок с огромными черными пятнами. Он был весь в саже – дед в очередной раз напился и чуть не спалил всю квартиру. К счастью, огонь не успел распространиться дальше этой комнаты. Прошло уже больше трёх лет, но ремонт так никто и не сделал. Да, если честно, и не собирался. От некоторых вещей до сих пор пахло гарью. «Уж лучше так, чем старостью», – проносится в голове у Миши.       «Чёрт».       — Ладно, извини, – виновато проговаривает парень, — я найду салон, где можно переписать видео.       — Спасибо, Миша… – мягко произносит женщина и улыбается.              Мишу напрягала эта квартира, его напрягала эта обгоревшая комната, эти старые статуэтки, письма, тетради, а сейчас и эти кассеты. Он знал, что на них ничего хорошего – мамины родственники, которых она так сильно любила и которых уже нет в живых. Смотреть всё это – только душу травить. А она и так травит её каждый день, забываясь сначала в своих воспоминаниях, а потом в слезах и красном вине, начиная травить уже тело. Но Мишу она, в общем-то, никогда не слушала, а особенно – в таких личных вопросах. Всё, что ему оставалось – выдавить кривую улыбку в ответ и, поскорее удалившись из комнаты, продолжить перебирать пыльные книги.

***

      — Я думаю, на сегодня хватит. Тем более, у Васи же сегодня день рождения? Ты не опаздываешь?       — Нет, не опаздываю, – отчеканил парень, — нельзя опоздать туда, где тебя не ждут.       — Ух, как грозно, – шутливо проговаривает женщина. Но вся реакция, которую она получает – лишь мимолётный, но тяжёлый взгляд.       — Что случилось? – уже более обеспокоенно продолжает она.       — Ничего серьёзного.       Мишу с детства учили быть честным. Его отец всегда просил говорить ему правду. «Какой бы она ни была», – зазвучал в мыслях голос отца. «Ты мой сын. Я люблю тебя, я всегда пойму и приму тебя любого», – в детстве, к сожалению, такое говорят не каждому. Мише несказанно повезло: у него, как минимум, был отец. Как максимум – это был не просто «отец», это был настоящий папа. И он действительно понимал и принимал. Всегда. И Миша был честен с ним. До тех пор, пока не понял, что иногда соврать гораздо проще, чем сказать правду. Понял он это на горьком примере самого отца. Когда их отношения дали трещину, Миша перестал говорить правду родителям. Честно говоря, он вообще старался с ними разговаривать как можно реже. Потому что в последнее время все их разговоры заканчивались всегда одним и тем же – скандалом.       — Скоро помиримся.       И сейчас Миша, разумеется, тоже врал. По большей части - самому себе. Хоть и в осознанном состоянии он прекрасно понимал, что он самолично поставил жирную точку в их «чудесной» многолетней дружбе, в подсознании же Миша лелеял надежду, что всё ещё может стать, как прежде.       — Поздравь её обязательно. И от меня тоже! Не знаю, что у вас там случилось, но я уверена, что она будет рада тебя видеть, – тепло говорит женщина.       — Ладно, я подумаю, – ворчит парень и отворачивается от матери, показывая, что на эту тему говорить больше не желает.       С мамой Мише тоже повезло. Она была образованной, тактичной и, конечно же, безумно красивой. От неё ему досталось почти всё: и какое-никакое образование, и чувство такта, и красота в виде прекрасных голубых глаз с миндалевидной формой и приподнятыми внешними уголками.       Когда-то они с мамой были достаточно близки, но почти безвозвратно отдалились в тяжёлый для них обоих период. Она никогда не лезла в душу, не пыталась вывести на чистую воду – она просто ждала, когда он захочет рассказать сам. И Миша приходил и рассказывал. Так было всегда, но не последние пару лет. И сегодня - не исключение.       Миша и сам до конца не понимал, что происходит в его отношениях. Да и в его жизни в целом. Как будто он давно потерял над ней контроль и просто плыл по течению, судя по всему, горной реки – его вечно било об гранитные скалы. Но он поклялся самому себе, что маме он точно никогда об этом не расскажет.       Почему-то он считал себя взрослым. А взрослые, в его понимании, решают свои проблемы самостоятельно. «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих», – вторил самому себе и буквально вбивал эту мысль в несмышлёную голову своего лучшего друга с самого их знакомства. Хотя, быть может, в этот раз самому себя спасти не удастся? Быть может, как раз нужно с кем-то поделиться своей проблемой? Проговорить её вслух, чтобы вся картинка сложилась воедино?       Миша уже открылся однажды, но, видимо, не тому человеку. Ведь в обратном случае – его сердце не разбилось бы моментально от разочарования и обиды. Тогда, возможно, стоит открыться взрослому? Да, может и стоит. Но Миша за свои недолгие, но достаточно насыщенные 17 лет осознал одну дельную мысль – взрослые, даже несмотря на то, что они взрослые, не всегда знают, что делать. Они ведь тоже люди, порой они заблуждаются гораздо сильнее и ошибаются в разы чаще, чем дети, и их сложно за это винить. Вот и Миша не может. Потому что сам «уже взрослый». Но, тем не менее, детская обида всё ещё таится где-то внутри и временами даёт о себе знать.       — Хорошо, – произносит мама с улыбкой, малозаметной глазу, но легко уловимой в интонации. Она прекрасно знает, что Мишка её послушает, хоть и сам этого совершенно не хочет. — Ну что, пойдём?       Парень лишь кивает. Мама его, уходя, просит везде выключить свет и закрыть входную дверь. Он же закидывает стопку старых тетрадок в рюкзак, застёгивает его и, выполнив просьбу матери, спешно покидает мрачную квартиру.       По календарю уже наступила осень, но по факту – на улице всё ещё царило лето. Миша сел на переднее сиденье машины, закинув перед этим рюкзак со своим пиджаком на заднее, и громко выдохнул.       — Пристёгивайся давай, помощничек, – насмешливо говорит мама парня.       — Ну вот не надо тут! Я сегодня неплохо поработал, – с напускным недовольством бормочет он.       — Да, но нужно ещё лучше. Иначе мы эти завалы только к лету разберём, – устало изрекает она, заводя машину.       Миша же, отвернувшись к окну, начинает разглядывать двор, в котором прошла добрая часть его детства. Тёплые воспоминания внезапно накрывают подростка с головой: вот две лавочки, смотрящие друг на друга, на которых он с ребятами проводил летние вечера, щёлкая семечки и рассказывая друг другу разные байки; а вот качели, лет 10 назад казавшиеся такими высокими и грозными – не зря Мишка всё-таки как-то раз с них навернулся – а сейчас вызывающие только дискомфорт: попробуй в них сядь не согнувшись в три погибели, при условии, что вообще влезешь в них со своей «взрослой» жопкой. Вон там подальше – ещё одна лавочка, но уже с козырьком – под ней Мишка с дворовыми друзьями сидел, когда шёл сильный дождь. Сначала, правда, он под ним бегал, как сумасшедший, а уже после того, как промокали даже внутренние органы, забегал под крышу.       К своему удивлению Миша замечает, что, в общем-то, в этом дворе больше ничего особенного для ребёнка и не было: ни горки, ни каких-нибудь «лазелок», ничего. Даже обыкновенная песочница не удосужилась здесь появиться.       Но как же в детстве всё было ярко и красочно. Как всё воспринималось по-другому. Даже эти алкаши, вышедшие из двери магазина на углу дома и снующие туда-сюда в поисках то ли денег на опохмел, то ли очередного собутыльника прежде казались просто весёлыми дяденьками, от которых странно пахло.       Миша раньше не был таким сентиментальным, но сейчас ему вдруг становится тоскливо: вот он – побочный эффект ностальгии.       Машина уже почти выехала со двора. Парень переводит взгляд на маму. Её лицо, такое родное, с уже появившимися первыми морщинками не выражает ничего, кроме усталости. Она смотрит лишь на дорогу. Миша уверен: это место причиняет ей гораздо больше боли, чем ему.       Волосы её собраны в низкий хвост. «Забавно. Я никогда не видел её с рыжими волосами, а ведь это – её родной цвет», – отмечает каждый раз, смотря на маму, про себя Миша. Конечно, он видел её в рыжем цвете, но это было в глубоком детстве – так давно, что уже и неправда. Она постоянно перекрашивается в какой-то новый оттенок тёмно-фиолетового или даже чёрного, как только рыжие корни дают о себе знать. Но сейчас…       Сейчас Миша замечает серебристый перелив на висках: «Кажется, потрудился стилист под названием "Время"».       Он отворачивается от неё и думает о том, что не хочет видеть, как она стареет. «Ведь если она стареет, значит, мне точно нужно взрослеть. Как будто бы я совсем к этому не готов… Как будто бы я должен был умереть раньше этого момента… Как будто бы я должен запомнить её молодой, а она меня – добрым и честным ребёнком».              Миша хоть и считал себя взрослым, но по сути – взрослеть совсем не хотел. Он буквально был вынужден это сделать. Это как если бы маленький мальчик бежал по цветочной поляне, полностью залитой солнечным светом, вдруг запнулся обо что-то, упал и свернул себе шею. Да, жестоко. Но именно это представлялось Мише, когда он вспоминал, как резко оборвалось его детство: моментально, за пару месяцев, пока он ухаживал за своей бабушкой, умирающей от рака.       Парень снова поворачивается к матери. Сейчас она выглядит так по-домашнему. И всё равно остаётся самой красивой женщиной на свете. Про себя Миша мимолётно думает, что никогда бы не изменил ей, как минимум потому, что искренне её любит.       — Ты в курсе, что так таращиться не прилично?       — Я не таращусь.       — Что, думаешь: «снова эта старая карга запрягла меня работой»?       — Пф-ф, в который раз убеждаюсь, что Вы совсем меня не знаете, Юлия Владимировна, – ухмыляясь, официально обращается к маме Миша, переводит взгляд на дорогу и складывает руки на груди, — я ведь сын прокурора – я думаю: «как подать на тебя в суд за эксплуатацию детского труда так, чтобы ты на меня несильно обижалась».       — Ах вот оно что! – театрально проговаривает Юлия, — Ну что ж, не волнуйтесь, Михаил Романович, обижаться я не стану, а вот дело выиграю. Не забывай, с кем связываешься, сыночка. Всё-таки жена прокурора.       Женщина улыбается, всё так же устало, но тепло и спокойно, не замечая, как её сына слегка передёргивает на произнесённой ею последней фразе.       — Да и вообще, какой ты ребёнок, а? Тебе уже скоро целых 17 лет исполнится, ты не опух там часом? – шутливо продолжает она.       — Ну начало-ось, – закатывая глаза, незлобно произносит парень.       Мама же коротко смеётся и снова переводит всё своё внимание на дорогу.       — Ты сегодня дома останешься? – наконец задаёт он вопрос, ответ на который его интересует больше всего.       Но в ответ получает лишь молчание, а для понимания ему больше и не нужно.       Порою Миша бывает невыносим. Сейчас он словно петарда, фитиль которой только что подожгли.       — Ясно.       Фактически, весь этот разговор – территория минного поля. Единственный, кто мог бы провести Юлию живой и невредимой по нему – тот, кто и расставил эти мины – сам Миша. Но, к большому сожалению, его детская обида, принявшая облик огромной липкой жабы, которая тяжело уселась на груди и шее, вкупе с подростковыми гормонами, приобретёнными со временем, и чрезмерной гордостью, доставшейся по наследству, не дают принять правильное решение. Поэтому, даже самый маленький шаг в любую из возможных сторон – и она не жилец. И, увы, она этот шаг успешно делает:       — Ну, медвежонок… – ласково пытается исправиться женщина, но в ответ получает лишь холодное: «Не называй меня так».       — Ты же знаешь, Миша, мне больше нравит…       — Мам, не оправдывайся, – ядовито выплёвывает он, не давая ей договорить.       Дружеская атмосфера резко сменяется на общую напряженность. Желчь, бурлящая внутри парня, точно просачивается отовсюду и полностью заполняет салон их машины.       — Я не оправдываюсь, – с некой обидой говорит женщина.       Надо бы извиниться. Но Миша не спичка, которая быстро загорается и так же быстро гаснет. Миша, как и говорилось ранее – самая настоящая петарда, которая вот-вот взорвётся. А кто любит это скудное пиротехническое изделие? Разве что только шпана, которая решает подшутить над кем-то и незаметно поджигает эти красные картонные гильзы.       «Надо бы извиниться», – проносится в голове у Мишки. Но он просто физически не может – язык не поворачивается. Зато этот мелкий гад очень ловко поворачивается, чтобы выбросить ещё какую-нибудь колкость:       — У нас прям идеальная семья, да, мам? Всем по отдельной жилплощади, каждый может приводить кого хочет, когда хочет.       Петарды взрываются практически всегда неожиданно, некрасиво, громко и даже страшно.       Женщина на этот «грохот» не реагирует, но от этого Миша распаляется сильнее:       — А в чём проблема, мам? Я ведь не против, можешь позвать своего этого… Вадима Анатольевича, – чётко выделяя каждую буковку такого неприятного имени, продолжает Миша, — прямо к нам домой, и развлекайтесь сколько хотите!       — Да что ты несёшь? – наконец не выдерживает она.       — А что? Может, он будет гораздо лучше нынешнего папаши?       — Миша, прекрати это сейчас же! – срывается на крик женщина, — Ты как себя ведёшь вообще? Я тебя не узнаю.       — А откуда тебе вообще знать, как я себя обычно веду? Ты же звонишь мне только тогда, когда тебе от меня что-то нужно!       Это неправда. И Миша сам прекрасно это понимает. Он, может быть, и хочет сказать другое, извиниться, спокойно высказаться, снова извиниться. Но та самая жаба окончательно перекрывает доступ к кислороду. Парню кажется, что с каждым небрежно брошенным, ядовитым и колким словом ему станет легче дышать, но он вновь наступает на старые грабли: поглощать воздух действительно становится проще, но лишь на пару секунд – лёгкие Миши фатально наполняются чувством стыда, и дышать уже становится не просто сложно – невозможно. Он и в самом деле задыхается, но так и не может остановиться:       — Как, например, сегодня? «Ой, Миша, нам нужно убираться в квартире»! Тебе нужно. Не нам, а тебе. Ты когда в последний раз вообще интересовалась, вот просто интересовалась, как у меня дела, а? Кукушка.       «Чёрт». Не совсем понятно, думает так Миша про ситуацию, или же про самого себя, но одно сказать можно точно – ему стыдно, особенно за эту «Кукушку».       Последнее слово становится последней каплей. Красная Мазда резко тормозит на обочине дороги, и мама парня, не отрывая взгляда от руля, невероятно поникшим голосом произносит краткое «Выходи». Чёлка, словно шторка, скрывает покрасневшие глаза от непрошенных зрителей. Но Миша и без них всё понимает.       «Миша, ты реально мудак. Ты только и делаешь, что всё разрушаешь вокруг себя: своё здоровье, свои отношения, свою жизнь. И ладно, если от этого страдал бы только ты, так нет же. Осколки твоего саморазрушения, пропитанные ядом, прилетают людям, находящимся к тебе ближе всего. Кого-то они задевают по касательной, а кому-то попадают в самое сердце, запуская его медленное отмирание»       Парень нервно отстёгивает ремень безопасности и выпрыгивает из машины, агрессивно хлопая дверью. Уже отойдя от дороги на небольшое расстояние, он вспоминает про свой рюкзак и пиджак на заднем сидении машины и нехотя, но быстро возвращается. Его мама всё так же сидит, опустив голову и крепко обхватив руль до побеления костяшек рук. Миша же молча забирает свои вещи и снова громко хлопает дверью.

***

      На свежем воздухе гордыня и гнев постепенно отступают от затуманенного рассудка парня. Тем не менее возвращаться домой сегодня совсем не хочется. Впрочем, как и в любой другой день.       План в дурной, вспыльчивой голове вырисовывается сам собой: Мишель идёт на вечеринку. Разумеется, через вино-водочный. Ему нужно приобрести «входной билет» – любой спиртной напиток, на который только хватит денег.       Меньше всего ему хотелось видеть Васю, который мужского пола, а больше всего – Васю, которая женского. Но они сейчас находились в одном месте, поэтому невозможно было увидеться с одной, при этом не встретившись хотя бы глазами с другим.       Ещё вчера Миша не собирался поздравлять подругу с днём рождения. Но, несмотря на это, подарок в рюкзак закинул, с мыслью: «Пусть будет здесь. А то на столе только место занимает». Мише тяжелее всего было быть честным с самим собой: он вроде и понимал на подсознательном уровне, что взял подарок с собой не просто так, но осознанные мысли об этом рьяно отгонял от себя подальше.       А ещё ему хотелось, чтобы Васька сама ему позвонила. Или написала. Да хоть почтового голубя отправила бы, неважно. Он ждал, что она ему хоть как-нибудь сообщит о том, что он козёл редкостный, но такой желанный. И что она только его и ждёт, а ещё ждёт его подарка, потому что он всегда дарил самые лучшие подарки на всём свете. Оно и неудивительно – он знал её как облупленную, с самого детства, лучше, чем кто-либо другой на этой огромной планете. Поэтому и был уверен, что она никогда так не сделает: не позвонит, не напишет и уж тем более не отправит голубя. Она его и поймать-то не сможет – Василиса хоть и была той ещё Лисой, но охотиться она предпочитала не за птицами, а за мужским вниманием.       «Много хочешь», – улыбнулся себе Миша.       Накануне они с Васей сильно повздорили из-за девушки. Друг считает виноватым его, а Миша – попросту не умеет считать. По крайней мере, в таких ситуациях, где он и вправду виноват. Но он, опять же, может и хотел бы извиниться, уступить в конфликте и пойти на компромисс, но не мог. Потому что он не был виноват. Вот и всё.       Парень знает, что как только Вася увидит его, захочет поговорить. А Мише этого хотелось в последнюю очередь и, желательно, не сегодня. И даже не завтра. По возможности – никогда. Но у юноши, к сожалению, такой возможности нет и никогда не было.       Зато у него была прекрасная возможность напиться! А такую возможность Миша никогда не упускал. Он волновался, хоть и не хотел признавать этого, поэтому чётко решил, что купит две бутылки чего-нибудь этакого: одну – для себя, а вторую отдаст на так называемом «фейсконтроле».

***

      Веселье было в самом разгаре, вино, точнее его большая часть – в самом подходящем для него месте – желудке, а сам Мишель, соответственно, в должной кондиции.       Он уже подходил к нужному подъезду, когда красный напиток растёкся по всему его организму приятным теплом. Парню было легко и спокойно. Для себя он со слабой горечью отмечал, что так легко ему бывает только в состоянии изменённого сознания. «С горечью» – потому что такое состояние – это плохо, а «со слабой» – потому что ему самому в такие моменты было хорошо.       И сейчас он, вроде как, был счастлив, при этом полностью осознавая, что счастье это – мнимое.       А ещё Мишель с пьяной, кривой ухмылкой про себя думает, что даже если бы не знал, где живёт Васька, он бы нашёл её квартиру по громкой музыке и крикам различных поздравлений, доносящихся из открытого окна до всех укромных местечек их блеклого района.       И вот, дойдя до заветной двери, парень останавливается у домофона. Миша прекрасно знает какие именно цифры нужно набрать: он бы мог забыть полное имя президента Российской Федерации, полное имя Пушкина, да и свое собственное имя, в конце концов, но номер её квартиры записался у него на подкорке. И сейчас он неподвижно стоит, тупя взгляд и тупя сам. Казалось бы, нажать какие-то три кнопки, которые периодически расплываются перед парнем – вино даёт о себе знать – «73В».       Миша выдыхает, пытаясь сфокусироваться на нужных кнопках, но его внимание неожиданно перехватывает неизвестно откуда взявшийся мотылёк. Мишель не переносит насекомых, но в нынешнем состоянии они вполне сносны, а конкретно это создание даже кажется ему симпатичным. Но настроение тут же меняется, и парень уже пересиливает себя, чтобы не раздавить эту выцветшую бабочку. «В конце концов, он же не виноват, что таким родился», – мельком думает Миша и возвращается к домофону.       Палец неохотно тянется к холодному металлу, но всё-таки нажимает первую цифру. В голове проносится сотня воспоминаний: приятных и не очень. Чтобы заглушить их, Миша залпом выпивает остатки вина и выбрасывает пустую бутылку в рядом стоящее мусорное ведёрко.       Пальцы уже более уверенно тянутся к цифре 3, но Миша задумывается о том, чтобы развернуться и просто уйти: он сейчас пьян и, зная свой отвратительный характер, убеждён, что обязательно наломает дров. «Наверное, лучше пойти домой, поздравить Ваську СМС-кой и спокойно лечь спать». Но мысли юноши на распутье прерывает писклявая мелодия домофона, оповещающая об открытии двери, а также о том, что за Мишу этот нелёгкий выбор сделал только что вышедший из подъезда абсолютно не знакомый ему человек. Или, быть может, сама судьба…       Слегка ватные ноги сами несут парня к нужной квартире. Он зарекается больше ни о чём не думать сегодня – только делать то, что по-настоящему хочется. А подумает он об этом завтра, на трезвую голову.       Уже показывается знакомая дверь на третьем этаже. Миша без колебаний подходит ближе и дотрагивается до дверного звонка. Из квартиры слышится противная трель, на фоне всё также играет весёлая музыка и звучат разные голоса.       Несколько мучительно долгих секунд ожидания заставляют Мишу немного напрячься, но вскоре дверь распахивается, и всё волнение тает, как и сам парень, под лучистым взглядом хитрых глаз.       — Миша?       — Ну, здравствуй, Лисёнок…