сквозная рана

знаете это чувство — необъятное своей бесконечной тоской и почему-то совершенной опустошенностью, что сводит конечности, что сжимает органы, выжигает тебя изнутри, и ощущение такое, будто ты стоишь в огне — все вокруг тебя полыхает, трещит, жар касается тонкими струйками пламени со всех сторон, а ты даже не пытаешься с этим ничего сделать — тебя парализовало? ты не можешь сдвинуться с места, пошевелить хотя бы пальцем — нет, ничего, и ты вроде бы вдыхаешь этот угарный газ, наполненный ядом и желчью, ощутимо оседающий на дне твоих легких, и уже першит в горле — хочется кашлять, из глаз текут слезы, такие горькие, но почему-то по-прежнему скупые, будто кому-то их жаль, но на самом деле не жаль. на самом деле они уже давно иссякли, иссохли, растворились в твоей боли, твоей скорби, твоей неминуемой погибели. выпарились прямо на коже от бушующего вокруг огня. и от него так невыносимо жарко — жжется, будто плюется горящими шарами, стремясь попасть в самое сердце, чтоб наверняка, чтобы точно, но вечно промахивается. и баки даже как-то жаль, что стреляет так неточно. на лице у него не дрогнул ни единый мускул; губы плотно сжаты, уголки опущены с какой-то тревожащей печалью. а взгляд устремлен вниз — потому что барнс знает, как много говорят глаза; и что они никогда, никогда не врут. разве можно чувствовать себя так из раза в раз, но продолжать делать вид, что все в порядке? на сколько еще зимнему солдату хватит силы воли, завоеванной столькими годами битв и войн, нанизанными на острые прутья отчаяния и боли, чтобы игнорировать внутри себя это пламя? он устал. устал давно, чрезвычайно, сильно, бесповоротно. с каждой минутой, секундой ему кажется, что все становится лишь хуже, что непобедимый и всесильный зимний солдат вдруг лишается всех своих сил разом, превращаясь в маленький ком сплошных противоречий и оголенных нервов. он — клякса на белом листе. черная, депрессивная, с острыми углами, растекающаяся по всему листу и дальше, и кажется, что о них можно и взаправду пораниться — только проверять не хочется. а вокруг барнса мир — мир огромный, яркий, полный красок и возможностей, мир, который ему еще не доводилось видеть, который так отчаянно хотелось бы изучить — но он не изучает. этот мир чужой. и как бы не привлекал, так и останется навсегда чужим — он не вписывается сюда также, как маленький ребенок пытается треугольную форму просунуть в круглый разъем. баки чувствует себя этим чертовым треугольником, потому что края у него все такие же острые, и сам он неповоротливый и никак не вписывается, а его все бьют и бьют, пытаясь протиснусь, об этот круг — ровный и без углов, слишком для него идеальный. бесполезно. ему уже ничем тут не помочь. баки просто ждет, когда очередь дойдет до него и все изнутри выжжется наконец окончательно, оставляя за собою лишь пепел. он глядит на свою руку — ту самую, железную, и все органы вновь скручиваются в трубочку, отдавая куда-то в мозг, в сердце внезапной болью, сначала острой, кольчатой, но следом за ней начиная ныть — несильно, но так настойчиво, что не отпускает. баки хочется уже выпустить это из себя, хочется пролить столько сдержанных слез, хочется раскрошить стены в порошок своих сожалений, своей злости, настоль сильной и берущей над ним власть, что стираются все границы, затуманивается разум — барнсу так хочется, чтобы он наконец увяз в этом тумане. ему хочется отключиться; также быстро и легко, как по щелчку пальцев старк собирает свой костюм, или тор призывает к себе молот, или… впрочем, какая разница, как? ему просто хочется исчезнуть. быть может, по ту сторону станет хоть немного лучше. по ту сторону… где ты, стив? обещал вместе до конца — рука к руке, спиной к спине, тыл к тылу; барнсу казалось, что все взаправду, казалось, что ни один водоворот переживших пыток, истязаний, запрограммированного против лучшего друга мозга не сможет больше разлучить их. он все также не поднимает головы — прячет глаза. рукой, волосами, веками. баки знает, что глаза не лгут. но когда он смотрел прямо в них, тогда, стиву, почему-то казалось иначе. весь этот чуждый, незнакомый мир вокруг — барнс чувствует себя в нем таким потерянным. они были потеряны, будто друг для друга, как путеводная звезда, в нем вместе. так где же ты теперь, стив? неужели твое навсегда и вправду продлилось так недолго? почему тогда его — слишком, болезненно долго и невыносимо? когда-то ведь эта каша из кровавых чувств должна исчезнуть? ему должно стать легче? он должен научиться жить здесь — и сейчас, потому что другого выхода у него нет? почему эта рваная рана так жжется, так ноет, и открывается снова и снова, не давая барнсу заглушить свои чувства хоть на миг, едва ему что-то напоминает о прошлом? у него так много шрамов — по всему телу, да и душа явно покалечена и была бы вся в рубцах, если бы ее только можно было увидеть и потрогать. но только один из них не дает ему покоя до сих пор. это даже не шрам — нет; эта сквозная рана не успевает зажить. внутри нее вечно что-то ворошится.