Посвящается никому.

       Голос хриплый, петь тебя никогда не учили, да и играть тоже, левая рука неправильно стоит на грифе, после пятнадцати минут большой палец безбожно болит и сводит судорогой, но это совершенно неважно, ты поешь для себя, выливая печаль, потому что слезы давно уже недоступны, а крики не приносят облегчения. На жизнь вперёд накричался.       Ничего нет. Раздал, растратил на нужных, и не слишком: злость, радость, боль. Только печаль и осталась, совсем немного любви для самых близких — взгляд скользит до обнимающего Кима Гарри — даже если они не всегда её заслуживают.       Ты не объявляешь, не ждешь ту, которой могу бы посвятить, потому что это песня никому не посвящается, не пытаешься распеться, просто по памяти подбираешь аккорды заученной ещё в юности мелодии. Любимой.        Слова совсем тихие и пока даже не похожи на пение, чтение стихов под музыку. Воздух в легких слишком быстро кончается, но это ничего. Ничего не важно, когда пальцы гладят старый жесткий карбон и оставляющую ржавый след медь.        В проигрыше слышится тихое хмыканье воспоминаниям, еле уловимый кивок прошлому. Никогда не был крутым, никогда не играл тяжелый рок, твой удел лирика. Когда автор блюет кровавым комком горечи на бумагу, а слова это бурый сок непереваренной тоски смешанный с желудочным соком.        Старый-Гарри шутил над этим, Новый-Гарри одними губами проговаривает слова следуя за ним попятам, как и сам Жан, когда Дюбуа пел «Маленькую Церковь». Они напарники — неидеальный дуэт — что в поле, что на сцене. Драма м-мать ее.       А почему ты, собственно, пялишься на Харрье? — Потому что та которой ты мог бы посвятить песню стоит облокотившись плечом о стену и смотрит. — На Гарри? — На тебя.       Теплые карие глаза смотрят в твои почти черные от резко расширившихся зрачков, замечаешь улыбку, которая оседает на языке вкусом кофейного шоколада, отмечаешь собравшиеся морщинки в уголках глаз и она становится для тебя ещё немного печальнее и самую каплю старше.       На вокализ голоса уже не хватает, хотя стараешься и дотягиваешь это сраное протяжное «ааа» до конца, после хрипло закашливаясь в локоть и откладывая гитару в сторону. Нужно провериться, выкурить пару-другую горьких, разъедающих гортань сигарет со вкусом хреновой жизни. Она идёт за тобой.        Вы стоите под козырьком у входа в департамент, на ней твой пиджак, потому что её висит на спинке стула у батареи впитывая запах дешёвого вина, которое Честер пролил прямо на грудь. Хотелось разбить ему лицо даже сильнее, чем когда это же делал Гарри, хотя бы потому что Дюбуа и правда ронял бокал случайно.  — Ты очень красиво пел, — пахнет озоном, бензином и приятными цветочными духами, которые напоминают персиковый мармелад, — Знаешь, мне показалось, что это про меня. Она смеётся и прячет лицо в ладони. Плечи едва подрагивают, как и голос:  — Это глупо, да? Окурок летит вниз, прямо в лужу. Делаешь шаг влево. Ближе. Ещё ближе. Руки обнимают её обманчиво хрупкие плечи.  — Не глупо, — сглатываешь, выдыхая, осторожно прижимая к себе, пряча от холода, комплексов, которые и тебя самого сожрали изнутри как трупные черви — Я могу петь только для тебя.       Вы стоите так еще немного, а потом возвращаетесь в участок, только за тем, чтобы забрать плащи, гитару и свалить с этого «праздника жизни». Краем глаза замечаешь, что Гарри кимарит на плече Кицураги, им сегодня попасть домой не светит — дежурят. Ким отвлекается от изучения синего блокнота, скользит по вам равнодушно-теплым взглядом и кивает, прощаясь. Ты благодарен ему за то что Гарри теперь не твоя — кому ты врешь, не только твоя — забота, лелеешь слабую надежду, что солиец сможет вытащить Харриера со дна бутылки в которую его запихала жизнь и он сам.       Когда вы с Жюдит покидаете департамент, дождь сменяется противным липким снегом, на ее каштановых кудрях он оседает мелкой белой пудрой постепенно превращаясь в росу. Красиво. Сухие губы трогает улыбка. Жюдит — то немногое, чем у тебя до сих пор хватает сил восхищаться.       Вы сидите на кухне и прихлебывая остывший чай из кружек — у Жюдит единственная целая, с журавлем, а у тебя маленькая с похабной розой и откусанным краем — смотря друг на друга и падающий за окном снег, забравшись с ногами на кровать, прислонившись спинами к стене, а плечами друг к другу. Немного неловко, но до ужаса тепло, будто кто-то зажег горелку прямо у тебя в желудке, бабочкам в животе и не снилось это блаженство. Руки Жюди теплые-теплые и касаются твоей ладони, переплетая пальцы.  — Останешься на ночь? — вместо ответа она укладывает голову тебе на плечо, тихо спрашивая: — Споешь для меня? — ее голос, умиротворенный и сонный, похож на журчанье колокольчика. Кивок. Ты слишком стар и жалок для подвигов, хотя ради нее готов — и хочешь — достать звезду с неба. Но Жюдит не нужны ни звезды, ни подвиги, она касается своей нежной рукой твоей щеки, будто не колясь о жесткую щетину, осторожно целует глабеллу и устраивает голову на твоих коленях, уютно подкладывая ладонь под скулу, второй, она все еще держится за твою. И ты поешь. Хрипло. Тихо. Поглаживая ее покрытую рыжими поцелуями солнца щеку, зарываясь в густые каштановые кудри и чувствуя, как дыхание сменяется сонным посапыванием.       Как же давно ты не чувствовал этого, даже забыл как называется это ощущение отсутствия тревоги. Безмятежность.       Кажется, для тебя это синоним счастья.