Девятый круг Ада: обманувший доверившегося

            Если бы Сокджина спросили, что такое счастье, он бы робко улыбнулся и ответил какую-нибудь безнадёжную глупую ерунду о закате.       Такую же безнадёжную, как и любовь к человеку, имя которого выбито у него под сердцем.       Намджун – прагматик до мозга костей. Как говорит о себе сам мужчина, когда его просят дать собственную характеристику, и харизматично улыбается. Знакомые бы сказали, что он «зверь под маской спокойствия».       Обнажи горло – и ощутишь острые клыки.       Пока пустоголовые, по его мнению, идиоты лепечут бред о счастье в мелочах, о наслаждении духовными благами, чести и достоинстве, Ким углубляется в политику, изучает экономику и уверенно поднимается по карьерной лестнице. Всего за пару лет от мальчика на побегушках, умело делающего вид ничего не смыслящего глупыша, до политика с собственным кабинетом, командой и амбициями. Намджун профессионально дёргает за ниточки и испытывает истинное удовольствие, когда видит лица будущих заключённых, некогда гордых членов общества и государства.       Враньё, что люди не способны на алчные и порой дурные поступки. Каждый, абсолютно каждый человек хоть раз задумывался о том, чтобы сотворить что-то неприемлемое для других, но полезное для себя. Суть в том, что кто-то решается на это, а кто-то нет, разглагольствуя о добре, морали и совести.       Намджун знает, как пахнет бедность.       Когда дома нет свежего хлеба или же в комнате холодно настолько, что приходится накрываться тремя одеялами.       Когда окружающим, которым должно быть дело до тощего мальчишки с окраины, таким как учителя, органы опеки, полиция плевать на худые ножки и потрепанную одежду.       Когда люди, которые должны исполнять свои непосредственные родительские обязанности, винят не свою лень, а государство, иностранцев, кризис. В то время как сами продолжают сидеть на заднице ровно и плевать на собственного ребёнка, рожденного из общественного давления и идиотских стандартов.       Намджуну никто руку не протянул, поэтому он сам поднялся, отряхнулся от грязи и наплевал на других.       Осознание собственного достоинства должно быть у каждого, и если это зовётся «продажный политик», то чёрт с ним, Ким согласен.       Ему хочется выше, больше, дальше.       Хочется в кресло министра.       Ким на своём пути встречал многих: с хищными лицами и полной уверенностью в своей безнаказанности, с добрым видом и одновременно с демонами внутри. И те, и те по итогу оказывались либо в тюрьмах, либо в отставке, либо в команде Джуна. Он безжалостно использовал слабые места, доставал грязное бельё на обозрение общественности, в лицо улыбался, а за спиной строил планы. Стоит заметить, что Ким лишь нажимал на уже имеющиеся слабые места, не используя грубую силу или же принуждение.       Противники уходили сами, порой даже не осознавая, кто стал камнем преткновения.       Однако Ким Хонджун был умён. Это Намджун понял по тому, как политик прятал свои слабости. В глазах страны однофамилец был законопослушным гражданином, умным управленцем, деятелем по выдвижению новых законопроектов, щедрым человеком благотворительности. Газеты пестрили разноцветными картинками: министр Ким посетил детский дом, министр Ким поручил выделить деньги на строение больницы для онкобольных, министр подчеркнул важность нынешних задач и так далее.       Намджун впервые ощутил азарт.       Не первая крупная рыба для него, но с умными стратегами борьба набирала обороты, всегда имелся азарт. Джун искал, за что можно зацепиться и раскрутить клубок. Грязное замятое дело с проституцией, финансовые хищения, превышения полномочий, домашнее насилие, казино – всё это дерьмо было с предыдущими, его прятали за семью замками, но Ким подобно ищейке всё равно находил. Хонджун был чист как чёртово божество.       Семьянин, олицетворение честности, любимец народа.       Тогда Намджун решил сменить тактику. Если извне ударить не получится, он зайдёт с тыла.       Так в истории появился Ким Сокджин.       Двадцатилетний студент лучшего вуза страны, младше Джуна на десять лет, красивый, любит моду и социальные сети. Джуну показалось, вот оно! Очередной пустоголовый мажор у папы за пазухой, а такие обычно недалёкие и легко идущие на поводу.       Как оказалось, с семейкой министра молодой политик ещё не раз ошибётся.       — Привет, Джун-и! — в машину вместе с морозной свежестью ворвался мальчишка и первым потянулся к щеке водителя.       Задумавшийся Намджун не сразу вынырнул из своих мыслей. Слабая улыбка тронула губы от ощущения мягкого поцелуя на себе.       — Привет, малыш. Как дела в университете?       — Замечательно, я сдал проект на высокие баллы! — похвастался студент.       И наверняка корпел половину ночи над работой и защищал с пылом в глазах. Этот парень действительно такой. Если поначалу, после знакомства в галерее на арт выставке, Намджун был убеждён, что сынок министра часто пользуется своим положением и особо не напрягается, то спустя полгода впервые признал свою неправоту.       Джин был активным деятелем. И даже не потому что должен был поддерживать репутацию хорошей семьи и представителя золотой молодёжи, а потому что действительно хотел. Он посещал разные мероприятия, выращивал в своей квартире кактусы, учился на медицинском факультете и помогал в больнице, к тому же не лучшей в городе, а самой простой, носясь с грудничками и молодыми мамами. Студент мечтал стать детским врачом. Буквально горел жизнью.       Парадокс: они оба стремились в своей сфере к лучшему.       Вот только Намджун делал это ради личной выгоды, всегда имея скрытый мотив, а Сокджин всего себя отдавал людям.       Как последний не замечал всей грязи в человеке, которого считал возлюбленным, почему оставался настолько слеп и продолжал со страстью целовать и касаться, непонятно.       Джун выработал целую стратегию, чтобы влюбить в себя сына министра, приблизиться к его семье, войти в список приближенных и этим добиться благосклонности господина Кима, а затем нарыть, используя чужое доверие. Молодой политик был убеждён: у Хонджуна есть спрятанное дерьмо, у всех рыльце в пушку, нужно только копнуть глубже, чем обычно. Сокджин подошёл как нельзя кстати. Парень был открыт для контакта, и это сыграло на руку.       Намджун оказывал ненавязчивые знаки внимания, старался угадывать с недорогими, но нужными подарками, говорил о чувствах, тонко намекал и устраивал свидания, без устали повторяя, что ему интересен сам юноша, а не деньги его отца. Джин бросился в первую влюблённость с головой, уверовав в то, что его личность приглянулась. Они стали парой.       Джун возил студента на море, вырвав всего на два дня выходных, кормил мороженым, целовал до опухших губ и доводил до оргазма по ночам, заставляя хрупкое тело упасть рядом без устали. Но не только ничего не подозревающий Сокджин получал что-то от этих отношений.       Намджун впервые ощутил эти странные эмоции. Предыдущие партнёры были крышесносны в сексе и достаточно умны, чтобы не заикаться о чувствах и уходить после совместного вечера. Но глупый влюбленный Сокджин готовил вкусные ужины и кормил ими после тяжёлого дня, устраивал интересные сюрпризы в интиме, крепко обнимал и смотрел глазами с космосом внутри.       — У меня ощущение, что я всю жизнь ждал именно тебя, — прошептал он как-то после горячего захода в постели, прижимаясь к крепкой груди своего мужчины.       — М? — задумчиво промычал Джун, водя пальцем по бледной коже.       — Я с тобой так счастлив, — потерся носом как котёнок, ластящийся и выпрашивающий ласку, но уже сонный и почти что спящий.       У Намджуна перед глазами – кресло министра и новая должность.       Хотя иногда эта игра в отношения была настолько реальной, что и он забывался.       Как-то раз Джин сам устроил свидание, посадив политика рядом с собой и погнав на машине прочь. Они приехали как раз к закату на небольшой обрыв, откуда открывался потрясающий вид на город, и разместились в открытом кузове автомобиля. Мальчишка достал из портфеля плед и ведро с фисташковым мороженым.       — Я недавно вспомнил про это место. Мне его мама показала ещё в детстве, — доверил своё ценное воспоминание, зачерпнув ложкой сладость.       — Она умерла несколько лет назад, — продолжил Сокджин.       Намджун это, конечно же, знал. Он изучал информацию о семье министра.       — Скучаешь по ней? — спросил всё-таки, заметив, как грусть появилась в глазах с космосом.       — Очень. Порой мне не хватает её, хотя папа делал всё ради моего счастья. И делает.       Мальчишка снова зачерпнул ложкой из ведра. Джун заметил, как плед, что окутывал их со спины, сполз с острого плеча Джина, и протянул руку, чтобы накинуть обратно. Сокджин поднял взгляд.       Тогда на дворе стояла весна, уже её конец.       Студент первый потянулся с жаждущим поцелуем и одним движением сел на бёдра своего парня, запуская пальцы в волосы и перебирая. Намджун проник языком в чужой рот и принялся гладить пальцами под футболкой парня, пока тот судорожно расстегивал пуговицы на его рубашке.       — У меня ничего с собой нет, — оторвался мужчина.       Ему тридцать, голова давно на месте: секс на сухую ничем хорошим не закончится. Он ублюдок, но не настолько.       — Я подготовился.       Иногда этот невинный ангел становился самым настоящим развратником с рожками на голове, и это, кажется, был именно такой случай, потому что Джун, засунув руки в чужие джинсы и миновав трусы, нащупал кристаллик от пробки. От удовлетворения и накатывающей страсти политик прикусил тонкую кожицу партнёра и в спешке избавился от одежды обоих.       Джин без устали покрывал мокрыми поцелуями чужие ключицы. К этому мужчине его тянуло со страшной силой.       Намджун отчего-то не торопился. Оставив себя и партнёра голыми, он вновь коснулся пальцами меж чужих ягодиц, затем схватил кристаллик и почти вытащил, но потом словно передумал, вгоняя анальную пробку обратно. Сокджин зажмурился и едва ли не заскулил. Каждый секс для него был хождением по тонкой грани между удовольствием и лёгкой болью.       Джун продолжил играться, дразнил, то почти доставая игрушку, то вновь загоняя его, хлюпая смазкой, что предварительно была использована студентом. Джин, восседающий на нём и цепляющийся за плечи, был великолепен в своём желании, с этими идеальными красивыми чертами лица и стройным телом в лучах закатного солнца.       По пустырю, где находились только они, раздался нетерпеливый всхлип.       — Пожалуйста, Джун-и, пожалуйста... — шёпот в самое ухо.       Наконец, пробка оказалась вне порядком возбужденного тела, и Сокджин сам принялся насаживаться на член старшего, ведя бедрами, сминая губы того, кому открыл душу, доверил тело.       Всего себя.       Намджун оставлял свои отметины на бледной коже, кусал и тут же зацеловывал, будто извиняясь за что-то, водил ладонями по мягким изгибам и толкался в податливое тело.       И его впервые посетила мысль о том, что после восхождения на место министра расставаться с мальчишкой совсем не обязательно.

***

      В начале декабря раздался звонок, и Джун нажал кнопку на наушнике, принимая вызов. Он держал путь на работу, вся дорога заледенела от прошедшего мокрого снега и теперь требовала повышенной концентрации.       — Ну, здравствуй, Намджун.       Голос знакомый, но имя почему-то не пришло на ум. У Кима столько людей в голове, что неволей путался.       — Кто это?       — Уже не узнаёшь старых партнёров? — прошипели в трубке, высказывая злость.       — Сухо? — Намджун, наконец, вспомнил одного из политиков, к чьему заключению в места не столь отдаленные приложил руку. — В тюрьме теперь можно звонить?       — Скоро, сученыш, ты и сам сможешь узнать.       Ким усмехнулся. Ну, это вряд ли. Он, конечно, планов бесконечное множество имеет, но о лишении свободы уж точно не задумывался.       — Чего тебе надо?       — Деньги, — снова шипение от Сухо. Как змей искуситель. Сел данный экземпляр совсем недавно, окончательное решение суд вынес пару месяцев назад. — Все те бабки, что моя компания потеряла в результате твоих махинаций. Верни их, и я не стану с тобой возиться.       — Дай подумать, — наиграно воскликнул Джун, повернув руль, — нет.

***

      Через неделю после разговора бывший партнёр перестал звонить: Ким заблокировал все новые номера и забыл о появлении старого друга в веренице дел. Наступил январь, холодный и промозглый, с сильными ветрами и обильными осадками. Дела шли в гору, и Намджун подумывал о том, чтобы постепенно начать собирать информацию о министре, возможно, как-то найти доступ к его компьютеру.       Он думал о возможных вариантах, пока ехал за Джином. У того сломалась машина, и студент, помня о наставлении своего мужчины всегда обращаться именно к нему за помощью, попросил подбросить его до больницы на очередное дежурство в отделении младенцев. Чёрная иномарка политика припарковалась у круглой детской площадки возле многоэтажки, где Сокджин снимал квартиру в обычном спальном районе.       Джун вышел из автомобиля, чтобы закурить. Примерно в то же время в дверях подъезда появилась фигура улыбающегося мальчишки. Под толстой дутой курткой у него наверняка была парочка свитеров, потому, во-первых, этот парень настоящий мерзляк, а во-вторых, он выглядел гораздо больше, чем есть на самом деле. Сокджин замахал рукой и, удерживая в руках портфель, быстрым шагом двинулся к иномарке.       Из машины, что стояла неподалёку, высунулся человек в чёрной кожанке и с того же цвета маской на лице. Он завёл ладонь за спину и что-то вытащил оттуда, вытягивая руку с пистолетом перед собой.       Дуло оказалось устремлено прямо в них. Щёлкнул предохранитель.       Намджун этого не увидел.       Зато Джин – да.       Улыбка сползла с юного лица, и мальчишка, сам того не осознавая, молниеносно бросился вперёд, бросив портфель с вещами на асфальте. Увидев, что оружие направили прямо в голову возлюбленного, Сокджин утратил здравый смысл. Тело сначала парализовало от страха, а затем оно словно двигалось само по себе.       — Джун! — крикнул было он, но стало слишком поздно.       Всё случилось в считанные мгновения, как и всегда, когда время опережает человека.       Раздался выстрел.       Пуля от жаждущего мести партнёра предназначалась Намджуну.       Но принял её Сокджин, встав между возлюбленным и стрелком.       Металл вонзился в кожу под сердцем, распарывая её подобно неопытному хирургу.

***

      Ходжун влетел в коридор больницы, сорвавшись с важного совещания при первых же словах в телефонной трубке о том, что в его сына стреляли. Крупный, статный, высокий мужчина в деловом костюме по фигуре стремглав преодолел расстояние до операционной и стал ожидать вердикт врача. Господин Ким в церковь ходил нечасто, больше полагался на свои силы, но в этот миг надеялся, что Сокджин будет в порядке, и молился про себя об этом Богу.       Если тот есть, то невинную душу не заберёт. Даже у всемогущественного божества должна однажды дрогнуть рука.       Хирург вышел спустя томительный час и сообщил новости. Хонджун не запомнил сложные медицинские термины, ему озвучили главное:       — Считайте, чудом спасся, стрелок скорее всего был дилетантом. Подержим пациента у нас немного, если захотите. Жить будет, господин министр, не беспокойтесь.       У Сухо, сидящего в тюрьме без денег, средств на профессионального стрелка не нашлось. Это и спасло молодую жизнь.       И волнующийся отец выдохнул от облегчения.       Чтобы снова напрячься при виде Намджуна.       Ненависть кипела в венах от мысли, что этот ублюдок посмел здесь появиться, и Хонджун подлетел с кулаками, впечатав мощный натренированный кулак тому в челюсть. Не дав отойти от шока (никто не ожидал от уравновешенного почётного политика такой агрессии), схватил за лацканы пиджака, чувствуя глубоко внутри удовлетворение от чужой боли, и прорычал в лицо:       — Думал, гаденыш, я не узнаю? Вился вокруг моего сына, чтобы пронюхать про мои дела и сместить! Тебя свои и сдали, такие же крысы! — трясёт, едва сдерживаясь. Злость бурлила, боль от одной мысли о виде бездыханного трупа своего Джина вновь и вновь пронзала тело острыми иголками.       Родитель никогда не забывает страшные моменты детей.       — Если бы мой сын сегодня умер, я бы задушил тебя голыми руками, — с этими словами господин Ким, наконец, отпустил Намджуна, самостоятельно отшагивая подальше, чтобы не соблазниться на ещё один удар.       А тому не верилось. Где просчитался? Как дал себя обвести вокруг пальца? Какому лжецу доверился? Хонджун, очевидно, заметил чужое смятение на потерянном лице и от отвращения скривился, покачал в неверии головой. Он на своей памяти множество мразей видел, но чтоб так – никогда.       — Я наблюдал за тобой с момента ухода Сухо. Поначалу думал, что просто перспективный юнец с амбициями, а потом вникнул и понял. Все политики, которые тебя окружают, рано или поздно плохо заканчивают.       — Не притворяйтесь белым пушистым созданием, — прохрипел Намджун, что немного ранее сидел на асфальте в ожидании скорой и буквально молил мальчишку не закрывать глаза. — В политике невинных нет. И вы такой же.       — Я никогда не трогал чужие семьи, в этом наше отличие. Я тягался с равными себе и уничтожал их напрямую, а ты – чёртов трус, который полез к юнцу, щенок.       Министр достал вышитый золотыми нитками инициалами платок из нагрудного кармана и с отвращением вытер об него руки. Ему вдруг показалась омерзительна сама мысль, что он касался такого человека. Дорогая шёлковая ткань потом полетит в ближайший мусорный бак.       — Джин узнает обо всём, и ты больше не сможешь запудрить ему голову.       Через две недели после стычки Ходжун входит в палату постепенно выздоравливающего сына с твёрдой уверенностью, что всё расскажет. Его отцовское сердце болит за единственное дитя, такого молодого и ещё неопытного в делах любви. Сокджин – горячо любимый сын. Именно поэтому министр должен открыть ему глаза. Иногда любовь не лечит, потому что люди её извращают. Его Джину будет больно, невыносимо, но потом всё обязательно придёт в норму.       Это как сорвать пластырь с необработанной раны – сначала будет кровоточить, но после дезинфекции и терпеливой заботы останется лишь тонкий шрам.

***

      Пахнет хлоркой и лекарствами, через приоткрытое окно в палату вторгается холодный отрезвляющий воздух.       — Ты играл всё это время, да? — разбито шепчет Сокджин.       Тишина отвратительна. Она слишком давящая, оглушительная, бьёт его наотмашь пощечиной, мол, лучше бы ты умер, глупый, на том асфальте.       Потому что не нужны ему твои жертвы.       Слышишь?       И ты сам ему к чёрту не сдался.       — Сокджин, я не хотел, чтобы всё получилось именно так... — вздыхает Намджун, пряча лицо в ладонях, сгорбившись на стуле в двух шагах от койки.       Он не понимает, почему в груди ноет. Почему ощущается так, словно это ему пулю меж рёбер всадили, а не сжавшемуся мальчишке на больничной кушетке. Пальцы почти что реально колет от желания взять чужую, уже знакомую и маленькую, ладошку в свою большую руку, всё тело приходится сдерживать, чтобы не податься вперёд. Ведь Намджун знает: у него отныне нет на это права.       — Врёшь, — мотает головой Джин. — Ты этого и хотел. Пробраться в наш дом, сесть за наш стол, а затем рыскать в грязном белье отца, чтобы самому стать министром.       Слёзы, так упорно сдерживаемые юношей, всё же скатываются по щекам. Потому что когда правду озвучивают, проговаривают словами, которые взять назад нельзя, человек понимает, что это реальность. Не сон, от которого надеешься проснуться в родных объятиях.       — Послушай, поначалу это действительно было так, но я... — Намджун осекается и всё же наклоняется, утрачивая звание каменного изваяния, и накрывает ладонью чужую дрожащую коленку.       Джин вскрикивает как от мощного удара и отодвигается, сбивая ногами одеяло, вжимается в спинку кровати и смотрит ошалевшим взглядом, словно прикосновения возлюбленного подобны разъедающей кислоте.       — Не прикасайся ко мне... — едва не задыхается в рыданиях.       Намджун морщится. Ему почти что физически больно от действий младшего. Почему? Сам не понимает. Или не хочет понять.       — Хорошо, — обречённо кивает, принимая чужие условия. — Я хотел занять пост твоего отца и думал подобраться к нему через тебя. Не может у политика быть чистой репутации, понимаешь? Не бывает такого.       — Понимаю. Теперь благодаря тебе.       — Я не думал, что ты настолько сильно влюбишься в меня. Все дети важных фигур, что я ранее встречал, к любви не стремились, но ты...       Ты принял за меня пулю.       И у меня твёрдое ощущение, что я сделал что-то непоправимое.       — Я не хотел твоей смерти. Это правда.       Намджун выдыхает. Ему больше нечего добавить, а о том, что грузом лежит на душе, язык не повернётся сказать. Такой он. Вырос без поддержки со стороны апатичных родителей, покинул отчий дом, вспоминает его с холодной яростью в редкие минуты, к жизни за чертой бедности поклялся себе не возвращаться. Ему чужда всякая эмоция помимо удовлетворения от достижения желаемого.       Он мог бы научиться любить.       Да только человек, что вполне мог стать его славным учителем, сидит у изголовья и трясётся, задыхается, больше не желая иметь ничего общего с ним.       Сокджин пусть и молодой дурак, но к Намджуну больше никогда не вернётся. Юноша окрепнет духом, залижет раны и однажды обретёт того, кто оценит, кто полюбит, кто не станет разрушать. Потому что любовь у Намджуна именно разрушающая. Она не умеет созидать, мужчину этому не научили. И Джин обжегся.       Исцеление человека от травм – это ответственность самого обладателя, а не того, кто их нанёс. Несправедливо, но так уж устроен мир. Кто-то лечит себя, продолжает быть добрым и хорошим человеком после сотни предательств и изворотов судьбы, а кто-то черствеет и растит в себе жестокость.       Может, однажды до Джуна это дойдёт, но забавного безрассудно влюбленного мальчишки уже рядом не будет.       — Ты отнял у меня веру в людей, растоптал мою первую влюблённость, осквернил своей грязью, ты не человек, — шепчет Сокджин, в бреду мотая головой. Его раненому наивному сердцу невдомек, как можно так играть с чужими чувствами, — ты чудовище. Но я встану на ноги.       Дрожащие пальцы поднимают края домашней футболки, принесенной заботливым отцом утром, и задирают. Другая рука тянется к бантику на боку, чтобы снять повязки. Юноша не в себе, потом попросит медсестёр поменять бинты, сейчас в нём бьётся только одно желание – причинить человеку напротив как можно больше боли.       Ему это, к слову, удаётся.       Расширившиеся глаза Намджуна находят зашитое отверстие от пулевого ранения. По бокам от него виднеются чёрные вытатуированные буквы, немного отдаленные друг от друга.       Сначала следуют английские «N» и «a», затем нитки, сшивающие прострелянную кожу, затем снова буквы «o» и «n».       N a m g o o n       Вот, что было изначально.       Сокджин набил имя возлюбленного, показать после заживления не успел, и в день перестрелки, кода пуля врезалась точно в середину татуировки, тот для юноши умер. Можно любить жарко и с пылом, отдавать всё до последнего, строить планы и совместную жизнь, планировать собаку и путешествия в Венецию, но при первом предательстве, что сокрушает душу и полосует сердце, уходить без оглядки. Дарить своё сердце нужно тому, кто это заслуживает. Теперь Джин это знает.       Потому и сидит, отвернув голову к окну и ожидая вызванную по кнопке у кровати медсестру, пока раздаются шаги уходящего бывшего возлюбленного.       Изменится Намджун или нет, по религиозным мотивам конец его души предрешен.       Стоять ему по шею в ледяном озере Коцит, расплачиваясь за деяние. Грешник на самом страшном девятом круге.       Обманувший доверившегося.