Часть 1. Три обезьянки "сандзару"
31 января 2022 г., 21:46
Дела у меня идут отвратно. Всё сыпется из рук, влачить столь жалкое существование стало просто невыносимо. Я провожу рукой по лбу, вытирая пот — день сегодня жаркий, и в душном трамвае на удивление много народу.
Десятью минутами ранее я покинул кабинет своего уже бывшего психолога, как можно сильнее хлопнув дверью. Она с отвратительным скрипом (меня всегда это бесило) так страшно грохнулась о косяк, что, кажется, чуть не слетела с петель. Так и надо этому шарлатану! Нечего было и ожидать, что какой-то дилетант сможет помочь в разрешении моей особой проблемы. Столько денег и времени выброшено на ветер, и никакого результата за три месяца. За что я, спрашивается, плачу? Казался таким профессионалом, а на деле обычный недоучка, а ведь ещё пару дней назад я был в полном восторге!
— Девушка, прошу прощения, вы своим каблуком придавили мне ногу, — я легко коснулся плеча стоящей рядом дамы в летах, морщинистым и мокрым лицом похожей на бульдога. Та тут же неловко подвинулась, любезно извиняясь. Как кильки в банке, просто невыносимо. Скоро моя остановка, я начинаю медленно проталкиваться к выходу. Он, наверно, уже закончил и ждёт.
Нет, проводить сессии чаще — глупо. Что толку от неважного специалиста? А ведь этого так нахваливали на форуме. Гнилой мир, в котором можно всё купить и всё продать. И я, наивняк, повёлся. Прошлый тоже не справился со своей задачей. Зато стряс с меня порядочно денюжек. В этом он точно "дипломированный специалист с высоким стажем". И хорошо им всем таким, жируют на чужих страданиях. Неважно даже кто именно: монополист, барыга, психолог. А кто-то — я, например — бьются, как рыба об лёд, хотя люди особого таланта, особого достоинства. Презренные глупцы все вы, не видите дальше своего носа. "Не открывай всякому человеку твоего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя", — как говорится.
Я вывалился на более свежую, относительно трамвайного кипящего ада, улицу. Она ослепила меня медными отблесками солнца в витринах множества магазинов и лавочек. Щурясь, я бросил взгляд по сторонам. Его ещё нет. Я встал под деревом напротив мясного магазина. Лёгкий летний ветерок освежал мои горячие чёрные кудри, и я подставил ему красные потные ладони. Мимо меня проходило много людей, но никто не обращал внимания на красивого парня, стоящего, раскинув руки, и пристально смотрящего в витрину мясной лавки. Со всех сторон раздавалась весёлая, живая болтовня и заливистый хохот дружных компаний; парочки обедали на летних верандах и самозабвенно смотрели в светлые глаза друг друга; деловые пиджаки с чемоданами торопились куда-то и отдавали указания по телефонам; гудели машины, лаяли собачонки на поводках нарядных девушек, пищали скачущие по веткам дерева воробьишки.
Только одна костлявая старуха в чёрном балахоне и шляпке бросила пронзительный взгляд сначала на бутафорские, но словно "живые", свиные головы на витрине, а потом на меня. Она передвигалась мелкими шагами, сжав до дрожи в худощавых руках крошечную сумочку. Взглянув на её мертвенно белое лицо, можно было бы подумать, что её сейчас точно хватит какой-нибудь удар, но твёрдое, решительное выражение ледяных глаз выдавало в ней женщину, что не собиралась помирать ни сегодня, ни завтра, ни ближайшие ещё лет сто, пережила всех своих мужей, кошек и намерена теперь пережить ещё и внуков. Да и в сумишке у неё, наверняка, револьвер или что похуже таилось, а не простой валидол.
Мимо прошло уже, наверно, ещё с десяток приторно улыбчивых парочек, работяг с отличным заработком и других "победителей по жизни", а он всё ещё не явился. Торопился я, и стою битый час, как полный идиот, прею, тоже теперь я. Прекрасно. Этот парень всегда пашет, как проклятый, но в последние месяцы у него особый подъём: устраивает в своей галерее постоянно новые выставки, одно мероприятие не успевает сменять другое. Выгодные предложения и статейки в местных журналах и интернет-блогах свалились в такую высокую гору, что меня полностью скрыло в тени его, восседающей на этой вершине, фигуры. В одной из таких статей даже написали, что он и сам "подающая надежды звезда современной живописи" и "литературный просветитель молодёжи нашего города". Прямо таки "звезда" и "просветитель"! В любом случае этот его литературный кружок такими темпами недолго протянет без меня, моих инициатив и идей. Всё же я был тем, кто вдохнул в него жизнь. Словно Иисус, велевший Лазарю "идти вон". Поэтому нынешние его усилия в попытке дать галерее новую, ещё более яркую и насыщенную жизнь, обречены потерпеть крах. Не может всё всегда быть хорошо, особенно у таких, как он. Не собирается же он в самом деле всегда вот так крутиться, словно белка в колесе? Ему просто не хватит сил справиться. У галереи и его величества звезды живописи и раньше были всплески популярности, но это всё сезонное, проходящее. Нечего тешить себя детскими фантазиями. Всё, что он делает — просто глупость, шалость. Будь он подходящим для этого дела, всё давным-давно сложилось бы иначе. Просто нужно знать свой предел, реально оценивать возможности и не прыгать выше головы. Только людей насмешишь, когда с высоты такой с треском упадёшь. Я ему это уже говорил и теперь повторил всё снова, когда он в спешке выскочил из галереи — старого белого здания, построенного в классическом стиле. Но он ничего не ответил, а только ровным тоном предложил завтра прийти на собрание литературного клуба, потому что я уже давно не заходил, появилось много новеньких, и все «старички» меня ждут, и он тоже ждёт.
Вечером он остался рисовать дома, а я пошёл гулять, потому что находиться с ним во время его работы — мука. Он предлагал смотреть кино, но его ласковый голос прозвучал, как ехидная насмешка. Мне захотелось вцепиться судорожно ему в горло и с силой ударить затылком об стену, а потом повалить на пол и бить, бить, бить. Драть за волосы, сжимать его шею до белых костяшек. Пол бы залило кровью, и я сам весь был бы в его густой крови. На следующий день все бы твердили только обо мне: "Подающая надежды звезда живописи и активный деятель культуры убит своим сожителем!" да "говорят, его связывали отношения интимного характера с одним отчислившимся талантливым студентом-врачом".
Но вместо этого я молча заперся в комнате, а он поставил свою любимую пластинку и сел рисовать. Тоже молча. И сейчас я иду по чёрным улицам, мигающим фарами машин и огоньками вывесок, в абсолютной тишине. Словно весь мир специально замолк и притаился, чтобы не тревожить и лишний раз не раздражать меня. Куда бы я ни шёл, нигде не видел ничего, кроме огромной белой луны, непрестанно наблюдавшей за мной своим немигающим глазом. Мысли беспорядочно вились, копошились клубком тонких червей в мозгу. Я то вспоминал свои детские выступления в театральном кружке, то размышлял о том, как красива и величественна природа ночью, и тут же сам себе усмехался каждый раз, когда в калейдоскопе этих мыслей случайно выскакивала моя недавняя кровавая фантазия о нём. Время медленно капало по песчинке. Не знаю, как долго я уже бродил. Шаг — одна песчинка. Шаг — вторая песчинка. Шаг — мучительная головная боль. Шаг — его лицо, изуродованное моими зверскими ударами.
Я остановился, когда заметил, что вышел на мост и стою, положив руки на резную оградку. Подо мной и передо мной расстилалась чёрная ночь, и невозможно было отличить, где кончается небо и начинается река. Только бледная луна висела на том же месте, словно прибитая гвоздём. Я замер, чтобы прислушаться к темноте — и в самом деле тихий шум воды. Заглянул вниз — и в самом деле холодящая пустота. Почему он, почему не я? Шаг — нет ни его лица, ни моего. Поглотит ли и меня также темнота, как она поглотила всё вокруг? Дорого ли стоят мои душа и тело, а если недорого, то зачем я всё ещё тут стою? Мимо пронеслась ревущая машина, и я вздрогнул от неожиданности, замер на секунду, чувствуя, как в груди всё клокочет и рвётся.
Домой я дошёл совсем не думая. На пороге столкнулся с ним, одетым и торопящемся, видимо, куда-то бежать, но он ничего не сказал. Только взгляд его напряжённый скользнул вниз, он наклонился и положил голову мне на плечо. Я провёл рукой по его длинным мягким волосам, и внутри, кажется, стало немного спокойнее.
На следующий день я, нарядившись, ходил с ним по его делам. Со мной говорили многие посетители, его друзья и коллеги. Я обсуждал с ними инсталляции и выставки в галерее, деятельность литературного клуба, искусство, некоторым давал весьма дельные советы, касающиеся их работ или личной жизни. Все отметили, что я очень начитан и имею отличный вкус. Некоторые даже настаивали, чтобы я стал их моделью и музой. На собрании клуба своим чтением я сразу очаровал всех новичков. Никому не хотелось расходиться, и мы долго ещё продолжали читать, а в следующем месяце запланировали провести литературный вечер, посвящённый памяти Маяковского. У него в галерее всё было забито под завязку до конца лета, поэтому литературный вечер мы проведём в городской библиотеке.
Галерея его, к слову, небольшая — всего семь залов, но экспозиции довольно разнообразные. Я всё гулял по светлым залам и, наверно, не присел до самого вечера. Меня так закружили, что голова стала, как ватная, и было трудно дышать. Я зашёл к нему попить холодной воды. Пил огромными глотками, выпил уже море, наверно, но всё никак не мог напиться, и когда живот уже был полон — всё равно не напился.
— Твоя рубашка тебя скоро задушит, — сказал, смеясь, он и подошёл близко, что я почувствовал на лице его жаркое дыхание. Он расстегнул верхнюю пуговицу на моём воротнике. Я почему-то смутился, отвернулся и увидел на стене круглое зеркало в резной металлической оправе, в котором отражался я с пухлыми, чуть приоткрытыми, ещё мокрыми губами и он с милой, светлой, какой-то праведнической улыбкой. От этой картины одновременно было и мило, и жутко. Мы совсем не похожи на счастливую семейную пару, и на несчастную тоже не похожи.
***
В комнате холодно, пусто и темно. Только слабый лучик белого света проникает сквозь плотные, тяжёлые шторы. Он легко скользит по полу и в конце падает на резной старинный шкаф из красного дерева. В его доме полно подобного антиквариата - дорогих, красивых вещей. За окном уже который день осеннее небо хмуро и холодно-серебристо, и ветер изо всех сил старается сорвать с деревьев листву. Не слышно ничего, кроме хриплого карканья ворон, похожего на последний, надрывающийся кашель смертельно больного человека. Ранним утром все ещё спят, а я проснулся и не смогу больше уснуть. Лежу неподвижно на кровати и не чувствую тепла верблюжьего одеяла. Только противное, сосущее чувство в желудке. На прикроватной тумбочке стоит тарелка с пиццей, которую он приготовил вчера для меня, но мне тошно даже смотреть на неё. Последние недели я целые дни провожу в кровати, а вечером, когда он возвращается, ухожу гулять или запираюсь в комнате. Но вчерашний вечер мы провели вместе. В гостиной не горело другого света, кроме стоящего рядом с ним брусничного торшера. Глядя ему в спину из темноты, я сидел на софе и слушал его игру на клавесине. Каждая нота этой мелодии отдавалась напряжённой дрожью в моей груди. Этот звук был подобен капели или стуку плохо закрученного крана в тихой комнате. Кап-кап-кап. Выдохнув, я растянулся на диване, пытаясь расслабиться, и закрыл глаза. Он вдруг прекратил играть, обернулся и посмотрел на меня. Потом встал и подошёл, ступая мягко, как кошка. Сел рядом и наклонился надо мной. С шорохом коснулся - я вздрогнул и выгнул спину, потянувшись вслед за движением его руки. Смотри только на меня, слушай только меня. Я открыл глаза. Взгляд его глаз, похожих на два серебристых горных озера, был прикован к моему лицу. Он только что прочитал мои мысли, я уверен. Он и тогда знал? "Ты дрожишь", - говорит. Он знал. Я схватил его крепко за запястье и стал целовать его руку, особенно длинные, худые пальцы. Второй рукой он продолжал ласкать меня, мои ноги и живот. Он видит меня насквозь, но не подаёт виду - выжидает подходящий момент. Я прижал его тёплую ладонь к своей щеке, и мы, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза до самого конца. Ненавижу себя за то, что он такой со мной. Я уснул в гостиной после ужина, почти ничего не съев, а он отнёс меня в мою комнату, пока я спал. Как я омерзителен был себе в те минуты и сейчас тоже. Выцарапать бы его добрые глаза и бросить в угол, но он бы и оттуда всё разглядел. Зачем это? Зачем он, зачем литературный клуб? Всё это низко и гадко, бессмысленно. Пусто. Из раздумий меня вырвал внезапный отчётливый хлопок двери где-то в квартире. Я напрягся, словно натянутая струна, готовая вот-вот порваться. Это ни в коем случае не мог быть он, потому что он давно ушёл, запер дверь и не вернётся теперь до четырёх часов. Показалось?.. Я снова прислушался, но больше ничего не услышал, кроме людского говора и шума машин за окном. В обед позвонил фотограф, с которым я познакомился на днях в галерее, и предложил принять участие в их совместном с его девушкой проекте. Я сразу согласился, и мы договорились о встрече сегодня. Никаких дел, занятий и планов у меня никогда нет. Они забрали меня на машине и отвезли в студию. Я раньше не бывал в студиях, но она оказалась именно такой, как я представлял: довольно просторная, светлая, с множеством самой разнообразной одежды, реквизита и предметов интерьера в небольшой гримёрке. Там чувствовалась немного хаотичная, творческая энергия, когда в порыве вдохновения люди создают шедевры, способные поражать воображение окружающих. Мне льстила эта обстановка. Они дали мне всё необходимое, объяснили мою задачу и оставили переодеваться. Потом посадили в цветах, рюшах и лентах у большого овального зеркала. Я смотрел в него, но не видел своего отражения. В глазах у меня пестрели только цветы, рюши и ленты. С разных сторон то и дело с последующим характерным щелчком мигала вспышка фотоаппарата, я беззвучно менял своё положение, смотрел то в кадр, то куда-то вдаль, ни о чём совершенно не думая, полностью вжившись в роль. - Ты похож на викторианскую фарфоровую куклу, - заметила девушка. Что это значит? Он однажды сравнил меня со скульптурой Аполлона, убивающего ящерицу. Думаю, я мог бы быть и Аполлоном, и кем угодно, если бы на моём пути не было столько преград и имелось хоть немного везения. Жизнь особенно жестока с мечтателями и творческими людьми. Особенно, когда даёт понять, что всех их достижения и цели - пыль на чьих-то сапогах. Я легко шёл со съёмки по туманному городу, который уже готов был вот-вот потонуть в сумерках. Все тревоги рассосались сами собой, достаточно было вновь взяться за хорошую работу и выйти в люди. Вдалеке главки храмов и небоскрёбы таяли в белёсом, влажном воздухе. Их таинственные призраки напоминали миражи, которые в любую секунду могут исчезнуть, только ты сделаешь к ним шаг. Зажглись уличные фонари. Мне было жарко. Голова раскалывается. В гостиной снова горит только красный торшер. Его тёплый свет отражается в рифлёных стёклах створчатой двери, превращаясь в множество красно-оранжевых капель. Молча прохожу направо, по узкому тёмному коридорчику в ванную. Да, жарко. С отвращением стягиваю с себя мокрую от пота одежду. Тело липкое, отчего отвратительно касаться себя. А он касался - гадко. Как всё странно. Голова, словно чугунный горшок. Чем он там занимается в гостиной? Пока я принимал ванну и чистил зубы, он без остановки слушал одну и ту же пластинку. Сколько можно? Лампочка над моей головой вдруг судорожно заморгала. Во рту обжигающий вкус мяты и железа. Белая фигура юноши, склонившегося над раковиной, дрожа, быстро исчезала и появлялась в зеркале. Это я? Нет, это чей-то призрак. Я сплюнул - на край раковины упала пена вперемешку с кровью. Лампочка продолжала моргать. Он расслабленно сидел в кресле, откинув голову. На нём домашний халат в азиатском стиле с изображением причудливых птиц и ветвей цветущей сакуры. Рисунок вышит яркими, переливающимися нитями и так живописен, что кажется, чудесные птицы вот-вот вспорхнут и запоют райские песни. Я стоял в дверях, освещённый только по грудь. Пластинка играла и играла, наполняя комнату своей заводной мелодией в стиле рок-н-ролл. В окружающей тишине она показалась мне оглушительной и навязчивой. - Как прошёл твой день? - он повернулся ко мне. - Нормально. - Тебя что-то беспокоит? Мы последнее время почти не разговаривали. - А тебе оно зачем? Ужасная песня, - я замер в дверях, как каменный. - Она моя любимая. - Впервые слышу. Выключи пластинку. - Ты подарил мне её в том году. - На что ты жалуешься? Ты что-то путаешь, я никогда не делал этого, - не похоже на мой голос. - Что случилось? - Выключи уже пластинку, - такое ощущение, что он специально меня выводит. Я, хмурясь, потёр устало лоб. Головная боль не прекращалась. - Не уходи от темы, - он всё же встал и остановил пластинку, - нам надо обсудить то, что происходит. Мне всё равно. Почему ты снова говоришь мне об этом? Это меня не касается. - Гостиная провоняла маслом. Ты ещё долго будешь здесь писать? Если хочешь заниматься этим всерьёз - сними себе мастерскую, а лучше прекращай валять дурака, - в горле пересохло. Я разворачиваюсь и иду на кухню, он за мной. - Давай поговорим. Ты меня избегаешь? - Я просто хочу попить воды, отойди от меня! - Я обернулся, он стоял в дверях кухни и смотрел непонимающе. - Вчера же всё было хорошо, что случилось? - Да нихрена не было хорошо! Ничего никогда не было хорошо! - На пол полетел и разбился вдребезги стакан. Голова трещит. - Хорошо всегда лишь тебе! Это ты во всём виноват! Одним движением я снёс со стола всю посуду и скатерть. Внутри тела, словно тугая пружина, собралась вся моя энергия, но я не знал, куда деться от этого напряжения. Хотелось сдирать с себя кожу и кричать без остановки. - Почему ты постоянно пытаешься залезть мне в голову? - Я чувствую, как безумно дрожат мои руки и колени. Уши заложило. - Я люблю тебя... - Я тебя ненавижу! - Я кинулся на него, но он ловко обхватил меня и перекинул через плечо. Черт дери! Грудь сдавило, сердце бьётся ужасно быстро, не могу вдохнуть. Он отнёс меня в комнату и уложил на кровать. Я хотел было вскочить, но он схватил меня за ногу. Я швырнул в него сначала одну подушку, потом ударил в лицо второй. - Проваливай из моей комнаты, идиот! - ещё один удар подушкой, которая была тут же выхвачена и отброшена куда-то в сторону. Он уже навалился сверху, я брыкался, драл его за волосы и бил, куда придётся, ничего не видя перед собой, пока он не лёг, крепко обняв сзади и сжав мои руки. Дрожь всё никак не унималась. Я всхлипывал, продолжая выть и бормотать что-то невнятное. И снова всё повторилось. Как же гадко. Как же жалко. Кровь звенит в ушах. Меня воротит от каждого нашего одновременного вдоха. Это никогда не имело смысла. Глупо, как же глупо. Снова всё повторяется, я снова и снова оказываюсь в этом замкнутом круге, в котором невозможно свободно пошевелиться.
