птички

когда кирилл заходит в пыльную комнату с чешским пятидесятилетним ковром — неяркое пятно —, андрей макушкой прикладывается к трещинам на стене и выдыхает; дым самокрутки и смог заводов натягивают легкую бледность перед глазами. два быстрых шага, как тощие белые пальцы левой руки зажимают чужое горло на уровне щетины: кирилл эмоции свои сжимает, ощущая холодные позвонки под кожей. ухмылку напротив стирает силой. — ты опять всё сожрал в одно ебло? — наблюдает нетрезво за смазанной попыткой увернуться от более крепких рук, за шепотом сиплым. отпускает. андрей облизывается и за протянутую руку хватает резко, на себя, так что лермонтов падает на голые коленки; теперь на одном уровне. — урод. — чего тебе стоит еще разок с кем-то потрахаться? — горчит голос андрея. руки сползают по чужим худым бедрам. губы по губам. — вместо того, чтобы меня подкладывать под каждого с лишним грамом, иди сам своей задницей торгуй, — рутинно так, боже, ну ты придумал бы что новенького, если так хочется задеть. глаза в глаза. — я тебе больше нихуя не принесу, мудак. руки с бедер ползут по ягодицам до карманов, синхронно оттягивают ткань синих скинни, достает лок, победно: «не вредничай», и резко поднимается с пола, отталкивая кирилла. опирается в последнее мгновение о стену и твердо идет на замызганную кухню с тлелой скатертью и нагаром на потолке. кирилл поднимается следом через несколько минут. голуби толпятся на подоконнике пятого этажа, урчание разбавляет кипение чайника и лязг вилок. на столе, удивление, не пара дорог на брудершафт, а подгоревшая холодная яичница и бокалы на треть полные воздухом, остальное — белое, наверное, вино. кирилл один бокал поднимает, мизинцем поддерживает стеклянную ножку, пробует на вкус. — с чего тебя так торкнуло? — бокал ставится обратно на край стола. тени беснуются под тканью скатерти, но стеклянную посуду не сбрасывают, пока. кирилл отодвигает вино подальше. андрей кивает, путаясь взглядом где-то между сенных спутанных волос и губах в ранах и синяках, в глазах — светлые, с красными веками и зелеными синяками внизу, — отчаяние и отчаянность. а потом он путается руками по тощим ребрам между тканью майки и худака, путается поцелуями в шее, в «осторожней, я хочу еще поесть потом, не задень тарелки». останавливается и подальше от края отодвигает яичницу, усаживает кирилла на стол; руки на затылке, мешают и мешают волосы, потом не расчесать, потом еда будет не вкусная. вино расплескалось по скатерти и обоям, — кирилл ладонью протирает стену по впитавшимся красным пятнам и опускает в такие же разводы на скатерть, вытирает о голое бедро руку. андрей поправляет сдвинувшийся от толчков ободранный стол. — останешься сегодня? — негромко, колючим хрипом на грани шепота, чтобы показать, что голый перед ним худшей частью себя — душой, что не скрывает ничего. кивок почти успокаивает, андрей подходит обратно: легко касается кистью тощей коленки и кончиками пальцев ведет наверх к бедру, изгиб тела, тазобедренная косточка, — кирилл под рукой дергается и отталкивает, поднимаясь со стола. он поднимает в кучу одежду с пола, разворачивается обратно, вздох. — ты отвратителен. — он смирился уже давно, натягивает оверсайз майку, растягивает принт еще сильней. — если сменишь белье на кровати. я не буду спать там, где ты трахаешь хуй знает кого.