птички

на улицах тихо. это хорошо для похмельной головы, в которую мешалось от пива до водки и обратно, но на улице утро, у кого-то работа, школа. только первый в неделю поезд по расписанию, без остановок на скорости проскочил до треска плит как обычно. напрягает. у кирилла руки дрожат и мерзнут в демисезонной куртке в декабре, ноги заплетались в каше из песка и снега — за ночь замело. солнце еще не поднималось, но небо светало; до пятиэтажки квартал недостроенных брошенных панелек. им лет двадцать, кириллу — тоже. какой сегодня день? телефон отключился еще вечером, когда компанией отмечалось, когда на коленках девочка одной рукой прижимаемая, а другой твиттер листал. водка, водка, водка, это было позавчера, ничего тяжелее в городе, кроме технического спирта, потом пиво, чтобы вставило, потом снова- сегодня двадцатое. кирилл запинается за ногу и падает в снег с негромким «блять» и даже не от в миг промокших коленок джинс — сегодня двадцатое. нужно домой, нужно срочно домой — здоровый смысл тянет, торопиться не хочется. ноги снова вязнут в снегу на непротопанной дороге под застекленными балконами, кроссовки мокнут и каждая рана в теле обостряется и вскрывается заново, кислит на языке металл, белые носки и полосатый лонгслив прилипают к телу на особо свежих участках. красные капли на белом заставляют остановиться и кисть машинально утирает нос, размазывая тепло над губой. что-то, из-за чего холод прорастает изнутри, от позвоночника к нервным окончаниям и замыкается пламенем сочащимся в рваных ранах, заново вспоротых им. зачем? кирилл оборачивается, игнорируя уже сотое за всего пару минут от дома друзей правило мчс области, и замирает. смутно будто знакомое лицо, белое, промерзшее, с фиолетовыми губами, одетого легко по-летнему. в серых волосах хлопья снега, на лбу комкуются мокрые, замерзающие льдинки. глаза тоже бледные-белые, неживые. только капилляры на носу отличаются — красный нос негромко шмыгает. кирилл пугается звука, даже ветер стих, громко это было. — ты мерзнешь? — «нечеловек» — мысли и слова противоположностью спорят, не складываются в логику пропитой печени, а здравый смысл стягивает с плеч куртку и протягивает в замерзшие руки. в глазах двоится, но шаг становится тверже, будто спасти кого-то важней, чем самого себя — убить. в голове начинается суматоха мысли, пока пальцы покрываются инеем и кожа на костяшках твердеет: даже старые, уже по идее оставшиеся лишь шрамами, рванули — рукава стоит поднять, оторвав еще не присохшую коркой ткань. по приходу нужно замочить носки в горячей воде или холодной и чай, а не кофе, заварить, чтобы не заболеть, на двоих, получается? и еще все окна зашторить, это надо достать из-под дивана простынь на балкон. шаги за спиной все еще слышатся и пик домофона не отрезвляет. к третьему этажу жар батарей оправдывает себя, снег с обуви тает в секунды. поворот ключа и кирилл отходит чуть вбок, вновь заглядывая в белое пятно рядом, пропуская вперед — вежливость. пятно не двигается, метает взгляд от кирилла в квартиру и обратно. это секунда заминки, после которой кирилл произносит «проходи», как собственный приговор и вешает его дамокловым мечом над своей шеей на пеньке. тень заходит в квартиру, скидывая летние конверсы в прихожей и куртку, очерчивается все четче, с наливающимися красным губами и таким же красным носом. кирилл машинально протирает от пыли чайник, в электрическом кипятит воду, рассыпает из полки под самым потолком траву зеленого чая, усердно вспоминая лицо за спиной: точно знакомое, может, бывший одноклассник вернулся к родителям, или к бабушке друг с одного двора приехал, кто он? точно помнит, но имя даже спрашивать смысла нет. поэтичней — кружка с чаем и сесть напротив, впершись взглядом в так и не закрытое окно. — ты так и оставишь? сегодня же, — парень греет ладони о кипяток в кружке, наслаждается запахом летней травы, на глазах обретая цвет кожи и глаз, волосы оттеняются желтым тоже, из пятна. — двадцатое, да. — стук чашки о столешницу. — солнцестояние только завтра, еще безопасно. — кирилл выдыхает и, нервное наверно, снова поднимается с места, открывает холодильник, потом дверцу шкафчика, оценивая, хватает ли на двоих запаса — он не готовился. — а ты? парень так и не меняет позы, держит кружку, отпивает маленький глоток, мотает головой, не собираясь отвечать. сам вспоминай или не вороши — что значит? мокрые волосы потихоньку сохнут и возвращают объем, пряди поднимаются с глаз. глаза, глаза, кирилл очерчивает взглядом отражение кухни в окне и закрывает последний шкафчик: еды на одного едва хватит, даже если бы кто-то умел готовить. в тишине кирилл уходит в комнату, стаскивает пропитавшуюся одежду влагой и кровью с себя, скидывает в кучу у кровати, в одних трусах роется в шкафу в поиске чего-то приличного и чистого, когда гость заходит, не стесняясь, усаживается на кровать, опираясь на руки за спиной, смотрит открыто. кирилл натягивает мягкие штаны и худак, поворачивается, словно на кошачьей выставке — оценивают породу. и холка чуть сгорбленная, и шерсть так себе, выцветшая, спаленная осветлениями, на пальцах царапин от проигранных сражений за территорию сотни и мордочка в целом не породистая — он, кажется, забирает какой-то приз. и в голове мутно так, будто перегар двухдневный духотой в комнате конденсируется обратно в концентрированный спирт, а горячий чай в желудке — катализатор. окна однокомнатной квартиры потеют изнутри, даже зеркало теряет отражение в себе. кирилл не замечает, смотрит — белое пятно, серые волосы, белая тень, разные оттенки в глазах, мутит в животе, губы бледные, нос с горбинкой и руки, теплые, вроде — среагировать не успевают: кирилл сваливается с глухим стуком на пол, не ухватившись за ручку дверцы шкафа. на стеклах проступают ледяные узоры, на батареях роса. теплые-холодные руки поднимают кирилла с пола с некой осторожностью и неуклюжестью, кладут в кровать, укрывая в три слоя. гость садится на пол рядом. кирилл просыпается только ночью, в лихорадке бежит по стенкам до туалета и падает перед ним на колени, выворачивая воду изнутри. по городу проходит сигнализация — полночь на двадцать первое. с новым рвотным позывом теряются звуки, но тень позади ощущается таким диким и острым холодом или жаром, не обернуться, снова, невозможно (ладони кровоточат, из носа снова капает на чистый худак, тремор до самых плеч пробивает). — ты похож на снег с песком. — улыбка из последних сил, встать ему помогают: чужие руки за плечи поднимают. — поставь чайник. умытый он встречается с ним на кухне снова, в кружках горячий чай, окно занавешено. чтобы не тревожить лишний раз исполосованные пальцы с тревогой на кончиках, кирилл отпивает, не поднимая кружку — сгорбливается, сипает пол глотка и выпрямляется обратно с вопросом на губах: — ты же не человек. меня никогда так не хуевило с похмелья или простуды. это из-за тебя? ты не перевертыш, умеешь говорить, отвечай, — хмыкает и снова опускается к чаю. поесть бы. — зачем за порог пустил, глупый? — и улыбка самонадеянная, уверенная, у него цель и она будет исполнена. кирилл пожимает плечами, сдаваться рано. он, конечно, не знает ничего о существе напротив: появилось как минимум за полсуток от солнцестояния, искало человека, выглядит как человек, выглядит знакомо, мерзнет или морозит. надо будет дойти до архива и поискать: серые волосы, разный оттенок глаз, кровоточит, говорит. порыва загуглить нет — связь по особым дням никогда не ловит, и смысла нет — аномалия за пределы области не выходит, вся информация, веками скрываемая политической тайной, не вышла за пределы жителей и архивов. — «полми». сейчас, наверное, огнь, огниво, огонь.? — пиро будешь, русский не в моде. — кирилл поднимается с места, захватывая зажигалку со стола, подходит к окну. подхватывает пачку и открывает, губами цепляет сигарету, с огнем зажигалки одной рукой отодвигает штору, раскрывает настежь окно. еще тише, чем утром: слышно свист сквозняка и треск пепла. названный пиро поднимается с места, когда с улицы раздается нещадный крик, рёв ужаса и боли. кирилл реагирует быстро: высовывается из окна, опершись о подоконник, мотает головой, но успевает только краем глаза увидеть неестественно стянутое тело, как пиро оттягивает его назад и разворачивает к себе. перед глазами так и стоит узел завязанный из конечностей: ноги спутаны с руками, суставы наружу, кость торчит сквозь другую, не разобрать было толком где что, слишком далеко и слишком мало времени. крик прекращается так же резко, как и появился — болевой шок добил. кирилл не ловит какой-либо паники, не нервничает, не первый раз видел результат нападения жирдяя, только напрягается ощутимо всеми мышцами. пиро закрывает окно обратно вместо него: сначала створку с глухим стуком прижимает, потом штору дергает, не отходит от кирилла, одной рукой так и держит за бок, прижимает собой к подоконнику. сигарета тухнет. — спокойно не сидится? — пиро злится. он злится и наливается цветами, поджигаются ладони и веки. губы в сантиметрах друг от друга и кажется между ними пар или- кирилл отворачивается, хмурясь, живот еще урчит, голова кружится. он рукой скользит по плечу пиро и отталкивает, сам медленно делает шаг, уходит в комнату, там было теплее, особенно под одеялом. с кухни еще слышно какое-то щелканье и шуршание, кирилл проваливается в сон, когда пиро заходит в комнату и усаживается на полу на то же место, что и в прошлый раз, приваливается спиной к кровати и щелкает зажигалкой. ночь проходит в лихорадке между сном и реальностью, сонники блуждают перед глазами из сна в реальность и не ясно где галлюцинация, а где мазанная полудрёма. к трем часам ночи — примерно и если часы на стене еще вообще ходят, тиканья не слышно — холод пролезает под одеяла тоже, мокрые капли на пояснице и лбу по ощущениям как лёд. кирилл со стоном поворачивается на бок и, не открывая глаз, чтобы не путать себя и не пугать лишний раз, мычит и ищет чужое плечо кончиками пальцев, чуть толкает, когда находит, тянет на себя. — из-за тебя холодно. — фыркает в слоях хлопка и прячется обратно, возится на месте, чтобы ткань впитала холодный пот, дышит на пальцы, чтобы согреть их, поджимает пальцы на ногах, как рядом проминается матрац под весом. глаза открывает только когда пиро укладывается рядом, коленом к коленям. кирилл поднимает самый уголок, выглядывает, чтобы протянуть кончик одеяла, делится на двоих. пиро заползает ближе, кипятком по пояснице кроет и дыхание по чуть вздёрнутому носу. он прижимается ближе к огниву, грудью к груди, сплетая ноги друг с другом. — ты будто впитал все тепло вокруг. и дальше опять в муть сознания, опять в дрожании по лопаткам просыпаться и носом тыкаться к горячей шее, где яремная вена должна быть, теряться между обжигающими ладонями и каше внутри; голова кипит, температура тела противоположна температуре за одеялом, сорок плюс-минус, водка в морозилке. вроде организм еще как-то борется, трясется за себя, заставляет кровь кипятить чужие излучения, то ли жертву атомно-техногенного аборта, то ли детё бога солнца и снежных алтайских пик, занесенного по ошибке как на каторгу декабриста. расстрел собственных органов и мыслей изнутри, не по желанию, по природе, мам, пап. пиро не спит, пиро сон не нужен. он морозит соседние квартиры, остужает рукав батарей, питается включенными конфорками, газовая труба покрывается испариной и вслед льдом, лишь бы не лопнула. у пиро под глазами фейерверки, стоит открыть, там блондинистая макушка, ему почти жаль, но больше хочется рассвета поскорей, чтобы забрать к себе навсегда мальчишку, младшего, наверное, на сотни и тысячи. он, наверное, даже не понимает, его просто тянет; он задаёт, конечно, вопросы, но не те, не о том, боже, может, тебе помощь нужна? продрогают соседние два дома, замерзают трубы, тронь — рассыпятся, на коже кирилла проступают ожоги, это его будит. он шипит и отстраняется, совсем немного, только чтобы заглянуть в лицо против, будто совсем уже, все, хватит, сдается. во тьме предрассветных последних часов у пиро глаза — радужка окружена флуоресцентом белесым, к зрачкам тухнет, это почти единственное что не освящено луной, по ногам ползет полоска из-за открытых бесстрашно окон, оттеняет ресницы, преломляемая узорами на треснувших стеклах; зеркало лопнуло давно, осколки на полу не стройно не пускают черные тела в дом, место только для света. — ты же останешься? — кирилл на грани сознания мажет губами по шее, шепчет с хрипом, горло дерет изнутри, царапает ногтями по груди, весь поджимается, корочку с губ сдирает, пока ждёт острожного кивка. кирилл жмется, будто котенок к мамке, а не цыпленок в шерсти дикого лесного кота-рыболова. мясо будет перевариваться. пиро оглядывает комнату, считает количество звезд под куполом, скалится — брезг близится, к концу подходит праздник чистилища, все черти возвращаются с добычей, как только кончается музыка для танцев, пора. одной рукой опираясь около головы кирилла, пиро приподнимается на локте, смотрит внутрь, глубже зрачков, туда, где сплетение нервных окончаний с сеткой сосудов, вкусно, конечно, наслаждается запахом. у кирилла в глазах нет страха, он жаждет, возможно по своей воле, как ждёт прикосновений к позвонкам под тканью худака, куда-то выше к лопаткам и ниже, еще ниже, подгибает пальцы на ногах, колени ближе друг к другу. вздрагивает даже от задетого по бедру, закрывает глаза с опозданием, оставив пятнами под веками свет белой радужки. кирилл целует сам, первый, плевать, что воздуха в груди не остается и горчит-колит под легкими, шпарится кожа на щеках от касаний, плывут ощущения, будто вниз, под толщу воды, тянет груз, в окне мигают уличные фонари, в батареях журчит вода, осколки падают с подоконников на припаркованную машину, тени беснуются в серебряных бликах по стенам, рейвом праздничным. когтями, на напряженных до проступивших вен ладонях, пиро скользит по груди кирилла с жадностью в глазах и почти скулит от голода. разорвать в клочья - секунда, сдерживает каждого зверя под кожей, на последок только еще раз губами по губам, до вскрывшейся раны, а потом давит указательным прямо над артерией до трахеи и ведет с хрустом по рвущимся под силой мышцам, купая пальцы в густой и слабой напором крови. пол суток, когда срабатывает будильник на работу, мчс собирают остатки солнцестояния, как охает женщина на площади в самом-самом центре города, где к статуи ленина переплетенными ветками с засохшими плодами густо, будто птичье гнездо, пригваздовано тело, холодное и бледное тело, с шеей прорезанной без кровоподтеков, окутанной терновым венком до шипов под кожей. глаза открыты: белые. сжечь.