птички

по темной кухне, освещаемой только закатным солнцем, течет шепот перебираемых листьев, хрустят ветки шиповника под пальцами — андрей опускает на газету иссохшую прядь шалфея, обвязанную ниткой, стряхивает в блюдце осыпавшийся мусор. на днях нужно собрать листья клена, засушить, привычно подвесим прямо над газовой плитой, потом растолочь с солью, или уже перейти на что-то сильней, типа тапинеллы, очевидно, старые ограждения по порогам больше не удерживают сильных, куда он вляпался, говорил же, не переступай чужие пепельные круги, нет, кирилла всегда тянет случайно вляпаться в терновый куст, разлить чай на рябине, столкнуть минералы, да как ты вообще дотянулся туда. точно он и есть пожиратель, качает энергию, играет на нервах, неуклюже входит в квартиру, по шкафам в коридоре ладонью скользит, шарф роняет с шеи, усаживается на пустой стул — андрей только что убрал оттуда газеты. — пей. — со стуком перед кириллом ставится чашка с кофе, сам андрей глотает взахлеб настойку (водка и клюква), возвращается к разборке свежих веток шиповника. — я не хочу. — кирилл фыркает, кривится, но кружку в руки берёт, залипает на пенку, понимает, его ждали; кофе остывший, кислит. — планируешь новое что-то увидеть в моей судьбе? все ещё? — молча пей. — кажется, ещё одно препирание, и кто-то получит подзатыльник. как ребёнок. — надо на поляну сходить, мне нужно трав собрать перед зимой. к тому же скоро мабон. я чистку хочу перед этим сделать. может, от тебя наконец избавлюсь. — не избавишься. я ж тебе судьбой этой обещан, — кирилл допивает кофе до конца, чтобы только гуща чёрная осталась, вперемешку с сахаром. со смехом говорит: — трава и у меня есть, зачем аж на поле переться. андрей закатывает глаза. трава его — это для эзотерики, для познания себя, ну или для тихого хихиканья бархатным голосом, точно не для лечения и изгнания дурных, засевших на плечах. какие же они большие. ещё глоток настойки. из блюдца смесь чьего-то гербария в школу андрей легко пересыпает в плетёный мешочек, бечевкой затягивает узел и держит на весу, пока по карманам шарится за зажигалкой. сбоку слышится кряхтение и скрип стула — не отвлекает, привык. он поджигает толстую чёрную свечу со вкраплениями лепестков чая, ею обжигает края бечёвки, почти сразу все тушит, опаляет дымом с запахом зелени мешочек. кирилл взглядом в одну точку залипает, радужки почти не видно, это не трава, да с ней бы и справляться не пришлось. это духи, чёрные такие, грязные, — их в тени дыма потухшей свечи было видно. жирные такие, падальщики, на мёртвое внутри всегда зарятся, которое ещё спасти можно. но держатся так крепко, что не расцепить лапы обычными плоскогубцами. андрей вздыхает устало, слабоват он в этом всем: вроде с детства так или иначе бабка чему-то учила, мать рассказывала нюансы, а на деле кирилла трезвым не видел все эти два месяца, наверное. им бы по-хорошему к феде и к психологу потом семейному. у феди на мертвых — нюх. федя в целом с живыми не особо контактирует, андрей — исключение из правил, его и в ад, и в рай не пустить. у феди есть лампа, есть домашние тени, у него и руки теплей, и огонь легче ложится, слушается, не дерзит. кирилл ему тоже особо не хамит. — завтра к феде пойдем. я не закончил с осенним алтарём. — врёт, не краснеет, как сам спрятал благовония — воздух — в нижний ящик, вдруг кирилл все-таки еще способен замечать. зная свое дело, склоняется над ним и, скинув его ногу с другой, в карман узких джинс пропихивает мешочек только сделанный. — не вынимай, получишь у меня. на подоконнике какой-то шум, скрип, присмотревшись, там сидит ворон, большой, чернее угля, в глаза заглядывает, ищет что-то. улетает сразу, как дёргается кирилл; им точно нужно завести фамильяра и быстрей, но на кошек аллергия, а крысы привлекают мор. в кружке из-под кофе тоже ворон, крылья раскидывает, клювом указывает на запад, ни одного благого знамения не оставляет после себя. чума и мор в квартире тридцать метров, стены облеплены, потолок черный, только на окнах проблески - под лучами солнца тают, текут к соседям снизу. с утра андрей зажигает свечи у летнего алтаря, ставит благовония. кирилл просыпается трезвым, только настойки глотает немного, прочищается. тёплый ветер по квартире раздувает занавески и запах амбры, солнце ластит макушки; солнечные очки на глазах, чтобы было не так больно. у феди в квартире темно и душно: так нравится его подопечным. тени скулят голодные, тянутся больше всего к кириллу — он тут самый слабый и уже гниет, вкусно, — на них шикает федя, замолкают. андрея встречают тёплыми объятиями, кирилла терпят кивком. — тебя проще утопить, чем прочистить от тех, кого понахватал. где ты вообще лазал? таких тварей даже в туннелях метро не найдёшь. — хмурится, пока пишет по доске руны. андрей помогает как может, свечи растравляет в нужном порядке, перешёптывается с кириллом («заткнись и просто посиди ровно пятнадцать минут»). — из гадюшников только у тебя был, — хмыкает надменно. — ещё подеритесь за трофей. — андрей злится. злится на кирилла, что он живой магнит для каждого нахлебника, злится на федю, что не послал его и помогает до сих пор, на себя, что слишком слаб и максимум софт нечисть может отогнать, но даже не убить, поэтому приходится гоняться то к феде, то к серафиму. уложив дощечку на столешницу, федя выгоняет андрея из комнаты, занавешивает зеркало позади кирилла, ворчит что-то под нос про смрад и мусор, опять убираться, мел ещё на ковёр попал. тени по стенам беседуют, шепчут по углам слухи, тянутся к феде, чтобы отвлечь и сломать все кости до порошка; тень кирилла бежит от пола к потолку, не может замереть от криков на уши, ищет пустое место без чужих на их же территории. свечи начинают коптиться одновременно, первую задувает федя, вторая гаснет сама, что-то на древнем языке, обращение, просьба, спасибо. тени падают, прибиваются к самому плинтусу, замолкают. с плеч падают камни, на шее пусто так, свободно. кирилл шею разминает уже сонно и откинувшись на спинку стула, федя молча отпускает в приоткрытое окно жука-навь, теперь увешанного заместо полуживого парня грязными и тяжелыми зверьми; недолго он проживет, но и осень уже подступилась. — пусть он почаще кленовое и ягодное пьёт, глядишь, месяц продержится, а там опять. не запускай. — в пороге федя прощается объятиями с андреем, тот рассыпается благодаря, чужую руку в руке задерживает, другой кирилла придерживает. до дома недолго: два квартала по узким протоптанным тропинкам меж сухих берез и по углам хрущевских пятиэтажек (стены там толстые, кирпич по госту, добротный, благородный и планировка удобная для расстановки оберегов, не остается пустых незащищенных участков - может, тогда, при хрущеве, попался архитектор-инженер с соотвествующим образованием). кирилл пустой и уставший едва перебирает ноги, сознание где-то на грани, он не спал почти два месяца. дома кирилл сваливается в постель не разуваясь, андрей поправляет под его головой подушку, стягивает с холодных ступней кеды, затем джинсы, холодно уже для одной майки, кожа холодная и гусиная - зверье грело изнутри, а теперь, когда отпустило, терморегуляция вынуждена заново учиться работать; синие губы и вены по худым ногам андрея не пугают, но приятного очень мало, кутает одеялом и уходит на пропахшую цветами кухню. разводит в стакане на пять грамм молотой корицы пол стакана кипяченой воды, ясеневой толкушкой перетирает свежие ягоды жимолости, туда же полынь и калган. заливает все кипятком, дает остыть на подоконнике, паром прожигая на солнце частички нежити оставшейся, пока готовит себе простой ужин из двухдневных макарон с кетчупом. минут через десять пробует чай и относит в комнату. приходится будить кирилла, сидя на самом краю кровати, ладонями сначала нежно по щекам осунувшимся, потом чуть увереннее за плечо. когда глаза реагируют на свет сужением зрачков, андрей улыбается, помогает привстать на локтях. - выпей, пожалуйста, и отсыпайся.