Минос

Ад

Ад Данте — это воронка, разделенная на девять кругов… — Блять, кончаю! — рука съезжает и цепляется за ручку спуска воды. Раздается шум и вот закрутилась водная воронка, в которой уплывает мой белесый «грех». Чем не аллегория на тему ада Данте? Ты уж прости, старик, но такое попалось место, а именно туалет, наиболее традиционное место для «неправильных» свиданий, где одни «неправильные» люди встречаются с другими «неправильными» людьми, чтобы… предаться «неправильному», но такому жаркому сексу. — Ах, ты лучший, обожаю тебя! Этого парня я знать не знаю, даже лицо толком не рассмотрел. Он поймал меня, когда я на удачу зашел в этот туалет, поймал и повлек к кабинке. Я сразу почувствовал мощный стояк у него в штанах, поэтому особо противиться не стал, когда он надавил своей большой ладонью мне в спину, вынуждая согнуться к бачку унитаза, упираясь в него руками, и все мои вопросы исчезли в тот же момент, как он вставил мне. — Было здорово, спасибо, — говорю напоследок, пока он открывает кабинку, чтобы выйти. Я всё еще стою с голыми ногами и задницей, упираясь ладонями в бак. — Пока. Свисни, если там будут полицейские. Еще какое-то время меня держит послевкусие неги, после чего я с довольным смешком смотрю на дно с уже чистой водой и улыбаюсь. — Эй, Люцифер, ты там? — смеюсь я, зная, что в «аду» этот парень был в самом его дне, пока, мы, грешники, «мучаемся» в пределах воронки. — Не подглядывай больше. И снова спускаю воду, наблюдая воронку. Серьезно, ну чем не вариация на «ад»? Та же воронка, так же уходит вниз. Я и сам в ней, в этом «аду». И я знаю, что мне не добраться до Чистилища, не говоря уже про рай… Было два самых популярных места для «свиданий». Это ночной центральный парк и туалет, причем в том же центральном парке. Сейчас, когда на дворе девяносто шестой год, а в Китае правит партия и коммунизм несложно понять, о каких «свиданиях» идет речь. И почему именно ночью, если речь шла о парке. Днем там можно было встретить медленно прохаживающихся одиноких мужчин разного возраста и наружности. За ними «приглядывали» уже тогда, ведь первый признак затесавшейся в толпе «тли» — это одиночка. Днем патрулировали не так агрессивно, как ночью, но именно ночью начиналась настоящая охота, и патрулей было больше. Не было ничего такого в том, чтобы потрахаться с незнакомцем и сбежать, это была даже удача, если удавалось кончить хотя бы одному из них. Ты просто… набрасываешься на другого мужчину, не зная о нем ничего, в одном беснующемся желании всадить в него свой член или дать засадить себе. И в этом не было стыда, не было болезни. Но это был Китай, и это были девяностые. Нас считали психически больными людьми… — Вернулась, — глубокий, слегка переигрывающий в женском звучании голос Чана, как всегда намеренно поддевающий и нарочно игривый, ворвался в мои уши прежде, чем я открыл дверь. — Шлюшка, и где же ты была? Сколько сегодня? — Заткнись, — бросаю беззлобно и тут же хмурюсь. — Проветрите, что ли. — Комнату? — Да хотя бы свои задницы! — Сволочь ты, Сюэ Ян. Чан был, пожалуй, самым ответственным из нас, и самым отчаянным. Вот он, сидящий у приклеенного к стене небольшого зеркала, закутанный в болеро, чулки и ядовито-красное боа, пышное и собирающее тонны пыли в этой комнатушке, что я называл будкой. Нас здесь жило четверо, и все знали, «кто» мы такие. На самом деле жить не скрываясь было почти невозможно, и тут, как говорится, вертись как хочешь. Кто спал с домоуправляющим, кто с полицейским, кто ублажал соседей, чтобы в случае чего им помогли сбежать. Всё что угодно, лишь бы спокойно жить хотя бы в такой конуре. Это было довольно узкое, изъеденное плесенью место с четырьмя койками, душем и туалетом в той же комнате. Нам было тесно, мы почти сидели друг на друге… но вместе с этим нигде лучшего места просто не было. Мы все были геями, причем очень активными геями, и каждый из нас хотя бы раз, но сидел за стальной решеткой, самое меньшее хотя бы до утра. Но это если очень повезет. Так вот, Чан был самым отчаянным, потому что он, по его же собственному признанию… хотел стать женщиной. У него была грубая внешность, он был законченным пассивом, но мечтал стать хорошенькой девушкой и собирал на это деньги. Каждую ночь он, закутавшись в свое боа, уходил на подпольные вечеринки-оргии, трахался там с представителями верхов, что платили ему, лишь бы вставить в его задницу член, и Чан откладывал эти деньги, мечтая уехать в страну «возможностей» — Таиланд. — О, уже здесь? — в комнату ввалились остальные соседи. — Завтракать будем? Или ты уже «сыт»? — Мне больше в рот ничего не полезет… — Сюэ Ян, — один из парней, толстоватый Мин, забрался по лестнице на мою койку, — смотри, они теперь повсюду. — Резинки? — я неохотно посмотрел на блестящий розовый квадратик. — Блять, ненавижу это. — СПИДа не боишься, что ли? — Если бы белозадые не высадились на нашей земле, у нас бы не было этих болезней. — Да перестань, болезни всегда были, тот же сифилис. — Его тоже белозадые завезли. — Да брось, с резинкой не так уж плохо. Ты такой красивенький, самый хорошенький из нас. Я буду плакать, если ты станешь подыхать от этой ужасной болезни. Янчик, душа моя, возьми резиночку. Мне целую коробку передали, к слову, те же «белозадые». Они тоже не хотят трахаться с нами без них. — Ты и им даешь? — А какая разница? Мне лишь бы кто вставил, а цветной это член или нет… да какая разница? Как у тебя сегодня? — Паршиво. Облавой накрыли прямо посреди процесса, еще и через забор пришлось лезть. Все бедра себе исцарапал. — Дай посмотреть. Я возражать не стал. На койку ко мне взобралось двое, спустили с меня штаны, не без ухмылки уставившись на мой член. А я ведь так и не кончил… — Я слышал, правила усугубляют, — протирая ваткой с перекисью мои раны, сказал Мин. — Говорят, верхушка в бешенстве, хочет всех нас лечить даже не шоковой терапией, а химической кастрацией. — Разве в Европе это применяется не к педофилам? — А им плевать. Они сами геи, им лишь бы вставить, но… где они возьмут крепкий здоровый член, чтобы разминать свои старые сморщенные задницы, если всех нас кастрируют? После революции житья совсем нет, наша история переписана и изуродована. Когда-то, мне еще прадедушка рассказывал, если у мужчины не было «друга», он даже считался неполноценным. А у древних греков говорилось, что, если у мужчины партнеры лишь женского пола, он сам становится женоподобным, и его даже высмеивали. Что касается нас, то мы всегда вожделели к своим собратьям, императоры — к воинам и генералам, а всякие там даосы к своим ученикам. И ведь нормально всё было, всем было хорошо. Но как только мы попали под пяту белых людей… все пошло к чертям. У Мина могло быть очень достойное будущее, он был сыном достойной семьи и учился на историка, но… он был геем, ему всегда нравились мужчины, и отказываться от своей любви к ним он не захотел. Уйдя из дома, он стал жить, как и все мы, в этих коммунах, предаваясь ночной любви с незнакомцами. Я же ушел из дома еще в пятнадцать лет, хотя улица и так не была для меня чужим местом. Моя половая жизнь началась рано, и соблазнил меня парень старше меня, пассив. Но это вовсе не значит, что я не люблю, чтобы мной овладел мужчина, всё зависит от настроения. На самом деле геи были разные. Скажем, были «семейные», чопорные белые воротнички с детьми и женами, которые скрывали свою тайную страсть и удовлетворяли её в каких-нибудь зассаных трущобах или в портах, позволяя натянуть себя какому-нибудь рослому грубому грузчику с толстым членом. Были такие, как Чан, «малышки», нисколько не скрывающие себя и служившие в угоду этой любви. Были и «дикие», к ним уже относился я. Меня не раз забирали в полицию, я бежал из клиники, куда меня чуть не засадили, и каждую ночь, я, удержу не зная, вырывался «в свет», чтобы найти себе мужчину. Всё дело в том, что я не мог остановиться, я не хотел останавливаться. Мне нужен был мужчина, я хотел мужчину. Всё остальное было лишь паузой для сна, работы и еды… Когда кто-то в комнате принимал душ, она наполнялась паром и запахами мыла, вперемешку с запахом кожи, но мылись мы чаще всего парами, чтобы экономить воду. Днем до обеда спали, если нужно шли на работу, если у кого она была, ближе к шести-семи возвращались и часто болтали, делясь «подвигами». Лучшие рассказы были у Чана, он был, можно сказать, звездой среди нашего народа и у него действительно была репутация. Полиция его не трогала, а даже если вязала, то его никогда не били и относились к нему максимально осторожно. Я помню, как мы вместе попали даже не в участок, а практически в саму тюрьму. Он был при «параде»: тяжёлый, но чистый макияж украшал его лицо, эти искусственные ресницы и красная помада, ногти, корсет, каблуки, боа. Он ходил на «прогулки» словно на подиум, и был почти голым, так как нас повязали в том, в чем мы были, а он был… почти голым, если уж быть совсем честным. Однако хорошо, что он успел обменять у одной женщины трусы, так как сам был в тоненьких «ниточках». У барышни же были почти парашуты, как говорится, спасибо, что хоть яйца не вываливаются. Вот он и ходил, в боа, корсете, трусах и на каблуках, соблазняя своим видом всех, кого можно. На самом деле это был даже талант, сохранять столько достоинства и неприкосновенности на самом дне жизни. Нас освободили через две недели, и в своей заднице Чан сумел вынести не одно письмо, которые мы потом отправляли адресатам, из-за чего я даже побаивался, что нас всё же пристрелят, пусть даже ненароком. В тюрьме, особенно мужской и особенно если часть её сообщества составляли гомосексуалисты из, так скажем, средних и высоких классов, любовью занимались очень пылко, когда речь шла о добровольном согласии. Не хотелось бы брать в пример насилие, в конце концов человеческие пороки имеют свой предел терпения, а свою гордость, порой её слишком бурную течь, превращающуюся в разрушительную лавину, которая смоет прежде всего самого гордеца. Итак, о любви. Пылкие. Да, это были пылкие люди с обостренной жаждой любви. В тюрьме еще меньшее значение имело имя и преступление, хотя бы потому, что о тебе всё всегда было известно, но самая пряная специя этого мгновенно разгорающегося желания — страдание. Абсолютно все, кто попадал в тюрьму, считались мучениками, и когда два мученика раскрываются друг другу, чтобы столкнуться и в жаре объятий и страсти движений забыть о самой земле, а не только о нахождении в тюрьме, то эти чувства не сравнить ни с чем. Ты любишь так, словно это последнее, что ты сделаешь, поэтому со всей уверенностью заявляю, что в тюрьме даются самые откровенные клятвы, а любовь становится той самой «любовью», красоту которой нам создавали известные гомосексуалисты мирового творчества такие как да Винчи, Чайковский, Уайльд. Если же вычеркнуть любовь как потребность стремления именно к ней, то страсть в таком случае была невероятно обжигающей. «Эй, юнга, подойди сюда» — порой кричал кто-то, заприметив сладкого мальчика в матроске. Он не был юнгой, но эти полосы… да и кто бы устоял? В тюрьме как на корабле посреди открытого моря, мир меняется, когда его границы сжимаются до размера клетки и корабля. И вот ты уже иначе смотришь на вещи, на любовь. Будучи поклонником женщин ты замечаешь, что не можешь устоять перед красотой молодого юноши, она манит тебя, зовет. Сам же юноша может ни сном ни духом обо всем этом, он просто… существует, а ты тот, кто видит его существование. Так и в тюрьме. Ты просто в какой-то момент вспыхиваешь и тащишь причину своего возгорания к любой более-менее укромной стене. Зрителей, конечно, не всегда уважают, но в тюрьме приватность скорее становится привилегией, редкой добычей и… той самой любовницей, которая возникая на горизонте никогда не «дает». На меня самого однажды так «напали», совсем молодой парень, у которого в штанах при виде меня вечно было тесно. Он признавался мне в любви всё равно что читал исповедальную молитву, он был просто одержим мною, я сводил его с ума одной своей походкой, и он, бывало, хватал меня и тащил к стене. Один раз это получилось сделать так, чтобы никто не видел, и жадно целуя меня, покрывая своими горячими губами мою шею, слизывая с неё соль пота после принятия солнечных ванн он жадно кусал мою грудь, опускаясь все ниже, и вот его пальцы уже под резинкой штанов и белья. Он спускает их, страстно прижимаясь лицом к моей промежности, и с первых же секунд буквально поедает мой член, довольно жестко обсасывая его, словно весь предел его желаний в том, дабы я как можно скорее излился в его рот. А рот этот, скажу я, просто неописуем, он так умело сосал, словно в этом было главное его признание в любви. Я кончал в этот рот, который сжимал меня до искр в глазах, мои пальцы дрожали в его волосах, а бедра бились в его рот, пока он сжимал и мял мою задницу. Конечно же потом я поворачивался к стене, чувствуя жар его грудной клетки на своей спине, чувствуя жар его дыхания на своем затылке. Он брал меня так пылко, так страстно, охуительно хорошо было чувствовать его член в своей заднице. Он бился в меня глубоко, почти импульсивно, но не кончать мог долго и это приносило мне свое блаженство. Пожалуй, эпиком таких наших встреч был прощальный поцелуй его страсти, когда он вынимал свой член, чтобы обкончать мне задницу. И странно, но такое впечатление, словно он в той тюрьме трахался только со мной, потому что его сперма всегда была такой густой и её было так много, словно он дни и ночи ждал лишь момента, когда смог бы овладеть мною. А я ему давал, ни разу ему не отказывал. Он был из тех пылких парней, которые влюбляются с одного взгляда, и да, он был замечательным любовником, прекрасный молодой и красивый парень, страстный во всем, даже в своем взгляде. Не могу забыть его большие, темные, сверкающие глаза, они настолько красиво сияли, как только и может сиять водная гладь в прекрасный весенний день. Наверное, я даже немного любил этого парня, во всяком случае мне стало больно, когда его увели, а я остался. Горло сжало, словно подступали слезы, ведь он так отчаянно кричал, так не хотел ралучаться. Я думал, он попытается искать меня, но больше я о нем не слышал. О нем мне еще долгое время напоминала небольшая метка, сделанная татуировкой в форме английской буквы F, только писанной. Не знал я тогда, что это значило, он набил мне её на затылке, а потом мне сказали. Фантом. Я был для него тем самым фантомом, встречающимся раз в двести лет, той самой фантастической любовью или фантастическим созданием, которое невозможно не полюбить. Какое-то время я даже страдал по нему, ведь он был тем самым человеком, который за руку прыгнет с тобой в пропасть, прыгнет, потому что ты этого хочешь. Слепая любовь, её можно назвать и так. Но любовь всё же. Так что он был дорог мне, он был прекрасным летним зноем, мой темноволосый загорелый любовник с сияющими глазами и страстью, которую не описать словами. Просто огонь, набрасывающийся на тебя вне зависимости от условий и согласия. Он хочет тебя и всё остальное больше не имеет смысла. И в таком огне, я буду честен, мне хотелось гореть бесконечно… — Я этого не люблю, — сказал Пин-Пин, будучи самым старшим из нас, — вставлять. А вот чтобы мне вставили… Но ты знал, что чаще всего трус именно тот, кто вставляет? Я снял себе парня в парке, мы начали, но едва я поймал удовольствие, как завыли собаки. Так мужик мой сразу бледного поймал и был таков. Сбежал, да так, что я даже в себя прийти не успел. Стою, блять, со спущенными штанами, вижу, как свет фонарей все ближе. — И что дальше было? — Ну, думаю, всё, капец мне. Хорошо, если сразу в обезьянник определяет, а если там скрутят? Все же знают, что местные оборотни не брезгуют нами и часто берут силой, причем в группе. Ну и понимаю, что уже не сбегу… — Да дальше то что было?! — Да ничего, — засмеялся Пин-Пин. — Я просто сел под куст, а так как был разработан, навалил неоспоримое «доказательство» того, что я самый обыкновенный гражданин, который проходя через парк просто не добежал до толчка. Смехом взорвались все. Был закат, и мы сидели возле дома, как обычно проводя время в пустой болтовне, делясь пережитым. — Самое главное, они, светя мне в лицо своими фонарями, спрашивают меня, что я делаю? Ну я и отвечаю, что сру, не дотерпел. Я вообще думал себе и лицо обмазать, а то знаете, как бывает, низом брезгуют, зато верхом нет. Такое уже было, надо страховаться. Размышлял я себе так: срущим точно побрезгуют, но как быть с ртом? Хорошо хоть до рта дело не дошло, они сказали мне поднять штаны и такого пинка дали, что я чуть не улетел! А ведь реально могли забрать за хулиганство, но в наше время ты чуть ли не национальный герой, если тебя поймают за изнасилованием женщины, обычное ведь дело, даже двух лет не дадут. А вот за прелюбодеяние с мужчиной еще и в психушку определят. — Тебя не забрали, потому что побрезговали твоими обделанными трусами и штанами, — со смехом сказал Арт. — Да я лучше обделанным домой вернусь, чем залитым кровью от избиений или их спермой. Самые жестокие те, кто тоже спит с мужиками, но скрывают это. Это же они с овчарками делают облавы? Они натравливают своих псов кусать мужчин прямо «туда», еще и не отрывать, а сцепливать пасть как капканы, и не приказывают отпускать, даже когда там кровь течет. Вот скажите, за что нам это все? Пока партия сплошь усеяна обрезанными руками, именно мы должны страдать за это. — Таковы современные нравы. И как долго они будут править, хотелось спросить мне. На дворе девяносто шестой год, а гомосексуальные отношения всё еще считаются преступлением и болезнью. Я спрашиваю себя, почему это болезнь, в чем выражается её течение? Неужели удовлетворять своего партнера анально — это содомия? Я сгреб в охапку этот вопрос еще в школе, когда начал понимать, что не совсем нормально смотрю на ребят, с которыми дружу, ненормально в сравнении с общепринятой нормальностью, разумеется. Мне хотелось схватить их в объятия и крепко поцеловать, так одолевали меня чувства. Это же нормально, проявлять чувства, особенно физические. Мы вместе играли, конкурировали в различных играх, кричали от радости, когда выигрывали. Моя кровь кипела, я жаждал постигнуть это чувство еще сильнее, буквально дыша запахом их пота, изнемогая от желания знать, как мы будем пахнуть вместе. Мне хотелось… сойтись с ними в чем-то одном, слиться ощущениями, чтобы и свои понимать, и их чувствовать. И да, я целовался. Я целовал этих разгоряченных потных школьников в раздевалке, чувствуя, как моя кровь стекает в одно конкретное место. И до тех пор, пока нам не рассказали «правду», почти никто из нас не считал это чем-то неправильным. Для нас это были… чувства, просто чувства, без привязки к любви. И желание их выразить. Я натравил свой обозленный взор на физиологию и понял, что именно приносит удовольствие, что сильнее члена есть кое-что другое, скрывающееся под слоем узкого коридора, имя которому прямая кишка. Вот серьезно, если размышлять о ней только из названия, мысли не самые радужные, но стоит лишь хоть раз туда попасть… Это можно назвать не иначе как «сводящая с ума узость», жар которой плавит самую чувствительную часть тела, самую жадную, если можно так выразиться, потому что самой ненасытной была задница. Я видел самый уникальный случай, когда в одну дырку умудрились пришвартоваться сразу трое ездоков, и парня, что принимал в себя столько членов, разрывало далеко не от боли — он кричал от восторга и заливался слезами, будучи полностью вне себя, только в ощущениях. В оправдание всем нам, даже женщинам с их неугомонными аппетитами, я могу сказать то, что скорее всего это вопрос даже не эмоций, а быть может генетики. Этот зов не унять, жажду близости, и ты сходишь с ума сильнее всего тогда, когда тебе запрещают выражать эти чувства. Я сошел с ума, вот как-то так. Я дикое животное для них, неправильное и неугодное, но, верь мне, именно я являюсь их самой больной фантазией и самым большим желанием, которые они задавливают в себе, чтобы жестоко мстить тем, кто живет свободной любовью. Они ненавидят нас, потому что мы вольны любить свободно, а они нет. И они хотят забрать у нас это право на любовь. Весна посреди зимы… только так можно назвать это чувство, любовь. Мне не понять, почему его преподносят как нечто духовное и возвышенное, когда мы, люди, настолько маленькие и ущербные твари, что даже простое стеснение в груди уже в радость, ведь это рождение чувств. Они несутся, как растаявшие реки по весне, несутся вниз по течению, туда, где хотят излиться, как водопады. Чувствовать… и уже это для нас любовь. Я помню счастливые мгновения весны и себя, объятого теплом плотской любви. Вокруг свет, солнце, зеленая трава… и мой любовник, который взял меня. Я, обнаженный в траве, волосы тогда у меня были длиннее, под задницей его пиджак, трусы болтаются где-то на лодыжке. Я уже и не вспомню, кто он, кажется студент, во всяком случае выглядел молодо. В тот момент, когда мы стали едины, существовать перестало всё, и с каждым влажным толчком в тело росла сладкая истома и такая же сладкая боль. Ничего вокруг для меня не существовало, всё в тот момент потеряло смысл, всё… но только не сам момент. Я не вспомню его лица, но точно знаю, что это я его соблазнил и, кажется, я был у него первым. «Зеленые» обычно не мой профиль, я больше предпочитаю опытных парней, желательно старше меня, а тут какой-то безбородый студентик покраснел, встретившись со мной глазами… и что-то во мне перевернулось. Но трахался он хорошо, как ни странно, даже плакал в процессе. Спрашивал, дурак, люблю ли я его. Кто о таком спрашивает, всаживая в незнакомца свой возбужденный член? Но когда он перевернул меня на живот и вошел сзади, я отчего-то подсластил его хрупкому сердечку и сказал, что люблю его, после чего получил прорву неутихающих толчков и прекрасный оргазм, которым проревел на весь тот лес… Мне даже жаль таких немного, тех, кто настолько беззащитен и наивен, что готов отдать свое сердце первому встречному лишь потому, что ему улыбнулись. А попадись ему не такой совестный, как я, и что тогда? Наградили бы парня «подарочками», пустив по кругу, ведь уже замечено: когда своя невинность просрана, появляется жгучее желание отнять чужую, больше того — наблюдать, как её порочат, пристыжают, убивают. Они смотрят на чужие страдания, и в глазах их, бывает, можно увидеть то мученское выражение доведенных до безумия, что понимают чужую боль, но поедают её глазами, словно смотрят не на чужого, а на себя в прошлом, и… не спасают. Никогда не понимал этого чувства. Возможно, что меня просто еще не довели до такого отчаянного положения. А ведь меня лечили. Ну, как лечили, пытались. Методы у них, конечно, сучьи, и сами так называемые «врачи» такие же суки. Что печально — не переводятся. Чтобы «вылечить» гомосексуализм, помимо шоковой терапии используют и таблетки, но в тех случаях, когда родственнички очень просили сохранить «больному» разум прибегают к другому способу, который я называю «метод китайского Павлова». Суть в том, чтобы путем некоторых препаратов, что вызывают боли, тошноту и диарею, выработать у подопытного безусловный рефлекс на гомосексуализм. Скажем, накачают тебя такими уколами и станут показывать фото обнаженных мужчин, включат гей-порно, начнут читать всякие грязные истории из той же оперы. А ты лежишь на кровати, тебя рвет, под тобой всё хлюпает из-за диареи, а они всё не останавливаются. Температура, бывает, подскакивает до сорока, умереть охота от нескончаемых страданий, а перед глазами одно лишь порно с мужчинами. Так они пытались отвратить нас от «любви» и прекращали лишь тогда, когда давали день-два передышки и уже без уколов снова включали порно, и, если нас тошнило и мы задыхались рвотными массами, они считали, что «лечение» прошло успешно. Меня не довели до такого, я лишь видел эти пытки, и то потому, что мои спохватились и вовремя забрали меня домой. Они посчитали, что голубой, но рабочий сын лучше, чем «натуральный», но инвалид, однако, когда меня вернули домой и я чуть оклемался, я бежал из того ада и скрылся в городе. Я родителей не виню, хотя по идее должен был, но… как я могу винить тех, кто попросту напуган собственным ущемленным мировоззрением и незнанием обычных вещей? К тому же, не последнюю роль сыграли законы и партия, запугивающие не меньше. Я не виню родителей, они от страха готовы были поверить чему угодно, даже тому, что я болен. Но разве я болен? Желать мужчину — болезнь? Я физиологически могу принять в себя мужчину и получить от этого удовольствие, в то время как женщине ближе даже не удовольствие, а продолжение рода. Она не может заняться сексом без таких последствий, а я могу. И единственное, что нас роднит, это лишь половые заболевания, в остальном же я, мужчина, куда больше создан получать удовольствие, чем женщина. И я знаю о мужчинах больше, чем они. Ни одна женщина не знает мужчину так, как другой мужчина. И не удовлетворит. Хочешь поспорить? Отдай мне своего мужа на две недели, и я клянусь, что уже на седьмой день он отбросит мысли вернуться к тебе… — Черт подери! — Арт развалился в кресле, поджав колени, прикрыв всё самое «дорогое». — Мне не забыть ту стервозную девку, что уличила своего мужа в измене со мной. Истеричка! Вылила на меня мое же пиво, вопя о том, какой я маргинал и что именно я извратил её мужа. А ничего, что муж сам к нам пришел?! Что смешнее, между её воплями я расслышал вопрос о том, чем же я так хорош. — И что? Ты ей объяснил? — Да я по доброте душевной решил не говорить ей, что я гораздо уже её «дыры», и попытался научить её делать минет. — Чего? — Ну на пальцах, — смутился Арт, — дурочкам же только на пальцах всё показывай. Я взял её ладонь, снял перчатку и, всосав её пальцы, начал учить её как правильно делать своему мужу минет, чтобы он из дому не сбегал. Так эта ненормальная возьми да опрокинь на меня целый графин с тем проклятым пивом, и убежала, зараза такая. Ну, ладно, может я переборщил, я же все-таки страстно сосал её пальцы. Парни, не поверите, они ягодами пахли, такие сладенькие. Эх, если бы не этот камень преткновения в лице её мужа, могли бы подружиться. Такие гладенькие беленькие ручки еще поискать надо. — Ты небось хотел спросить, как она такого добилась? — А чего спрашивать, если и так понятно. — Что тебе понятно? — А что тут непонятного? Кожа девственно-белая, ноготки длинные, натертостей и мозолей нет. Сразу видно, что не только мужа не ублажала, но и даже себя. Вот у девчонок из борделей ладони всегда жестковаты, они их потом лисьими шкурками натирают, как эбонитовую палочку, или обработанной кожей. Кстати, для шулерства, чтобы пальчики чувствительней были, тоже такой метод сгодится. — Сам бы научился, что ли, чтобы хоть раз себя на кон не ставить, когда дело дрянь. — Точно-точно. — А что мне было у неё сосать, когда она женщина! — возмущался Арт. — Она же… — голос его стал тише, — женщина. Что мне с ней делать? — А нос у неё не длинный был? Попробовал бы сосать его. — И на что это было бы похоже?! — А ты представь, что это маленький член и наслаждайся. — Когда это я наслаждался маленькими членами? Комнату затягивал влажный пар. Поскольку это был полуподвал, плесень здесь естественное дело, а у нашей душевой не было двери, так что… всё было в пару и запахе мыла. Чтобы экономить горячую воду мы мылись парами. Могли бы и больше, но в душевую едва вмещались, самое большее, только двое. Вот и сейчас, голые и разгоряченные, мы сидели в своей комнате, наслаждаясь своеобразным «выходным», которым традиционно был день и ночь понедельника. Для нас, но не для Чана. — Чао, мальчики, — спрятав свое боа в весьма внушительном бюсте, часть которого и составил этот перьиный шарф, Чан послал нам воздушный поцелуй. — Сестренка, ну не ходи, не покидай нас. — С удовольствием бы еще послушала голых историй от голых парней, но мне пора. Среди нас Чан был самым серьезным, я уже об этом говорил. У него была цель, было усердие и вполне адекватные мозги, чтобы делать широкие шаги навстречу своей мечте. Арт, к примеру, так и будет всю жизнь волочиться за женатыми мужчинами, они его карма. Мин так и будет искать хороший член на постоянной основе, а я… что ж, за характер и нрав меня прозвали безумным мужеложцем, так что я, наверное, тоже до конца дней своих буду слоняться то тут, то там, пока на какой-нибудь облаве меня не пристрелят. Я не знаю, почему, но каждый раз бегая в парк, самоубийственно занимаясь сексом почти под носом у полицейских, я… испытывал не страх, и даже не эйфорию. Я словно ждал чего-то. Чего-то, что перевернет мою жизнь. Глупо, правда? В условиях строжайшего анального досмотра моя жизнь действительно могла измениться, если мед.экспертиза докажет мою пассивную участь в сексе. Не отбрешешься же, что случайно сел на селедку, как тот болван, который умудрился протаскать её в своей заднице около недели и еще доказывал, что «случайно» на неё сел. Случайно, как же. Вот до чего отчаяние доводит людей. — Эй, Сюэ Ян, — Арт по-прежнему держал колени у груди, мечтательно уставившись на меня, — а ты не расскажешь историю? Мне нравились эти посиделки за разговорами. Комната проветривалась плохо, пар еще долго будет внутри, жарко, мы все голые. Арт на кресле, Мин что-то добривает себе в ванной, а я, развалившись на своей верхней койке, лежу на животе, беспечно болтая голыми ногами. Хорошо. Действительно хорошо, есть в этом какое-то чувство… покоя. Наверное, инстинкт стаи, когда все похожи и от этого есть чувство некой безопасности, родства. — Я спрашиваю себя, — говорю я, — что хорошего я нахожу в этом ритме жизни? — И? — Арт снова мечтательно склоняет голову. Печально, но всю романтику момента убило громкое полоскание глотки Мина. Арт устало закатил глаза. «Толстячок» всегда его немного злил, он завидовал ему, потому что Мин был полноват, у него даже была «грудь», если можно так выразиться, а сам Арт был жутко худой, у него даже задницы не было, и чаще всего на него реагировали любители мальчиков-школьников, нежели мужчины со здоровым, в плане головы, стояком в штанах. Это огорчало парня, да и кого бы не огорчило? Даже представить, что речь о женщине, приятно ли ей было бы, если бы она знала, что на неё реагируют любители педофилить? Гею даже больше, чем женщине, нужен нормальный мужик, особенно если он нижний. Это не всегда жажда иметь «отца», это просто острое желание быть в защите крепких мужских рук. Это природа, человеческая природа… В социуме понятие «мужчины» слишком клишируют, но разве же у них нет слабости, они что, разве не люди? Наши предки не доверяли своих слез женщине, они всегда шли за этим к другому мужчине, вверяя ему свою слабость. Грех ли это? Полагаю, по нам, придуркам, Бог тоже иногда плачет, что, тем не менее, не лишает его ни мужества, ни терпения. — Ну так вот, — продолжаю я, — в этом ритме жизни я нахожу много свободы, самоубийственной свободы. Это как вырасти словно крыса в городе и вдруг оказаться в горах. Ты дышишь полной грудью, и грудь разрывает от чистоты и разрежённости воздуха, но ты упрямо вдыхаешь в себя бьющий в лицо ветер. Хорошо… слишком хорошо. Я сплю с лицами своего же пола и всякий раз для меня это словно дышать. Я убегаю от тех, кто хочет отнять у меня право на свободную любовь и в погоне дышу еще сильнее. Я прячусь вместе со своим любовником как зверь в глубокие норы переулков или парков и дышу, черт возьми, дышу, дышу! Я люблю, я жажду любить, и желание это губительно, но… сколько же свободы в том, чтобы воплощать его, быть собой. Вот почему я так люблю эту заплесневелую комнату, своих щеголяющих в чем мать родила голых соседей, ночной Пекин, утопающий в красном цвете словно в капле вина или крови. — Эй, полегче с голыми видами, — высунулся из ванны Мин, — пока сам светишь своим голым задом, полным синяков от «неравнодушных» мужчин. — Ты красиво сказал, — подключился Арт, — и это даже сойдет для абзаца какого-нибудь достоверного чтива, но… взгляд со стороны реальности другой. Мы несчастные, уязвимые, оскорбленные. Ночная жизнь губит нас, мы в куда большей опасности заболеть и… мужчины так напуганы, что жажда трахаться вытесняет из них даже малейший порыв любить. Они… не смогут любить нас так, как когда-то умели любить наши предки. Они восхваляли любовь, посвящали своим сердечным «друзьям» стихи и музыку. Помните историю о том музыканте и стихописце? Какое было страдание, когда один потерял другого, когда смерть разлучила их. А сейчас что? Не сегодня завтра кто-то из нас сдохнет от СПИДа, и что, сколько из наших любовников заплачут? — А ведь он прав, — выйдя из ванной, Мин уселся в другое кресло, высыпав на стол тыквенные семечки, — но это касается и нас, Арт. Мы тоже не умеем любить, мы погрязли в той же жажде. Мы словно бунтуем против всех этих запретов, но в итоге «свободная» жизнь губит нас. И они об этом знают. Но всё чаще возникает другой вопрос, особенно среди молодежи: они делают это из-за удовольствия или денег? Это довольно легкие деньги, и это тоже ловушка. Я всегда предпочитал трахаться только ради интереса, Сюэ Ян в этом поддержит меня. Нет ничего хуже, чем секс за деньги. — Ты не прав… — Арт, секс — это способ близости. Даже если опустить её на уровень одного лишь вожделения, то твои желания должны базироваться только на твоих чувствах. Мечешься, тебя душат эмоции — и ты идешь искать другого человека, который будет тебе приятен, чтобы благодаря ему хоть немного совладать с этим пламенем. Ты не знаешь ни его имени, ни его истории, но достаточно того, что это тоже человек, как ты, ведь в таком случае вы сможете понять друг друга, хотя бы телами. — Мин, ты поучаешь или возбуждаешь? — ухмылке моей не было предела. Когда этот парень нудил о человечности, всегда становилось стыдно за то, что мы все такие похотливые животные. — Сюэ Ян, помолчи немного. Так вот, пол никогда не имел значения, только сам человек важен. И ты не ищешь его достоинств, не выискиваешь недостатков. Секрет в том, что для тебя он — это как ты сам. Он тебе никто, ты его совсем не знаешь. И поэтому так хорошо цветет чувство того, словно через другого утешаешь себя. Ты целуешь его, ласкаешь, гладишь, как хотел бы, чтобы приласкали тебя. И в этом находишь величайшее утешение. — Или просишь отыметь тебя до радужных криков, — засмеялся я, — чтобы зад онемел, и тогда огонь точно погаснет. — Сюэ Ян, — закурив, Мин снова сделал это, то есть придал выражению своих глаз той глубокой серьезности, которую мы так не любили, — мы так потеряны, потому что нас намеренно к этому подвели, потеряться. Мы ничего не знаем о любви, ничего. Вот почему с такой жадностью набрасываемся на то, что вызывает в нас мимолетность чувств, но и их мы удержать не можем. Мы глупы, уязвимы, одиноки. И еще очень долго мы не сойдем с этого круга страдания, потому что даже если Бог снизойдет бросить на наш путь любовь, мы просто её трахнем, потому что иному не обучены. Мы ничего не поймем, продолжая идти по этому кругу страдания. — Ну если ты так умен, — кровь забурлила во мне, я в гневе вскочил со своей кровати и широким шагом приблизился к нему, — и если мы все такие гниды, то что ты тогда здесь делаешь? Почему не там, «в счастье»? Где же доказательство твоих слов, где тот, с кем у тебя любовь? Хватит нести эту высокопарную чушь, твой зад так же жаден к хорошему траху, как и у всех нас, у меня, Арта и Чана! Мы просто чертовые геи, «больные», подрывающие престиж режима, в котором нет «проституток, наркотиков и геев»! И абсолютно похер, что в Национальном Лондонском музее висит прекрасная картина, где «два молодых китайца пьют чай, читают стихи и занимаются сексом»! «Позорные и нежелательные» гомосексуалисты построили целую империю, которую «натуральная» партия сейчас прибрала к рукам и кастрирует свой же народ! — Ну и к чему ты это? — К тому, чтобы ты перестал нырять в философию, держа хуй за щекой. — А ты считаешь, — Мин встал и наши тела стали смотреть друг на друга, будучи обнаженными, — что закрыть глаза и погрузиться в иллюзию, как ты выразился, траха, это решение? Ты словно мертв, а эта имитация жизни — твой личный ад. Так ты предпочтешь, чтобы черти имели тебя и дальше, но лишь бы тебе было от этого хорошо? Может быть это тебе пора вынырнуть из чана со спермой и хоть немного протереть от неё глаза, чтобы увидеть, что мы на самом деле не свободны, а лишь убиваем себя! — Парни, хватит, — Арт очень боялся, что мы начнем драку. — Ну так иди и натуралься, — вскинул подбородок я. — Ты вообще меня слушал? — Мин нахмурил брови. — Я не сказал, что рай — это обязательно отношения с женщиной, я вел речь к тому, что они изуродовали само понятие мужской любви, и сейчас с нашей помощью рождают этого урода, под названием гомосексуализм, чтобы бороться с ним! Мы сами, пляша под их дудку, делаем им услугу в виде топтания наших же нравов и традиций! Ты, Сюэ Ян, никогда не любил мужчину, ты просто шел против течения системы! — Может ты и влечение мое к ним отрицаешь?! — Не отрицаю. Но сколько бы ты ни трахался, ты никогда, слышишь, никогда не любил. Ты не сходил с ума по мужчине сердцем, только членом в своих штанах. Ты просто. Не знаешь. Как. Любить. На это заявление я шумно выдохнул ему прямо в лицо, готовый с размаха прыгнуть в драку. У меня даже встал немного, так сильно бурлила во мне кровь, почему я и дрался так часто. От этого тоже… была эйфория, и только мужчинам это понятно. — Вот почему среди нас четвертых лишь ты еще не измучен. Ты не хочешь создавать себе проблем, а потому даже не пытаешься понять на что способно твое сердце. А ведь ты дикий, ты сможешь сильно любить, если что-то тебя к этому подтолкнет. — Мин, завязывай, — половина лица Арта выглядывала из-за кресла, — говоришь об этом так, словно о посвящении каком-то. — Да, — твердо сказал Мин. — Посвящении в жизнь. Я не желаю тебе, Сюэ Ян, страданий, просто не хочу, чтобы ты своим крикливым поведением занижал ценность «этой» любви. Мы хотим мужчин не ради траха, нас влечет нечто большее. И быть может ты когда-нибудь узнаешь, что. Но сможешь ли понять это, сможешь ли принять? Если не будешь готов, оно тебя раздавит и выбросит на путь отчаяния. Вот почему все мои слова диктуются любовью к тебе. Ты еще мальчишка, глупый самоуверенный мальчишка. И я боюсь, что кто-то более умный и сильный, а может и совершенно разбитый, но жестокий и холодный в этой разбитости уничтожит в тебе этот, как ты говоришь, порыв к свободе. Наверное, Мин нисколько не удивился, видя эту пренебрежительную ухмылку даже во взгляде моих глаз, когда я, приблизив к нему лицо, слегка склонил голову, словно собирался его поцеловать, но вместо этого улыбнулся. — Все спят друг с другом, — обдавая его губы своим дыханием, сказал я. — На твой взгляд, что было раньше: вожделение или половые органы? Способность любить плотской любовью — чем не закон о взаимоотношении между людьми? Закон, предопределенный свыше. Я скажу тебе, что именно так я пытаюсь познать, что такое любовь. Ты думаешь, я увяз в разврате? Я же скажу, что всегда жаждал любить. Просто сердце слишком глубоко, его не обнажить… в отличие от члена. Он раньше и глубже войдет в другое тело. Сердце же и разум будут лгать, уводя от этого тела. Я лучше буду любить животной любовью, чем обманчивой любовью сердца и разума. Я лучше дам затрахать себя до смерти, чувствуя откровенное желание другого, чем буду слушать лживые речи и клятвы о вечности, которая нахер мне не нужна, и знаешь почему? Потому что я человек, блять, из плоти и крови. И у этой плоти и крови есть срок годности. Мне крепкий стояк залог большей любви, чем твое сраное сердце, понял? И пусть даже мы проведем вместе ночь, да хоть час! Но пусть этот час будет полон жадных криков и стонов, откровенности тел и соития, в котором нет стыда, понимаешь? Я так вижу любовь, потому что я тело, через которое душе уже не пробиться. И не дам я этому произойти. Я не настолько глуп, чтобы не понимать, что делают с честностью и ответственностью в этом мире. Ты смерти моей хочешь? Я вот лично пока не готов умирать, и лучше сохраню душу не извлеченной, но нетронутой, чем выпущу её и увижу, как она умирает. То же и с любовью. Тело обмануть невозможно, вот почему я полагаюсь на него. Это как стена, крепость. Поэтому не говори мне о любви с позиции того, чью душу уже убили и ему страстно хочется увидеть, как убьют души других. Да, черт подери, я всегда знал, всегда. Мин был предан, и очень сильно, и я всегда подозревал, что он из тех, кто жаждет чужого страдания. Быть может я не прав, быть может «пышечка» и правда заботится обо мне. Но я пока еще владею своей жизнью и своей волей, и незачем мне указывать на вещи, приводящие к печальному итогу. Любовь… разумно ли говорить о ней, барахтаясь на дне пагубных страстей? Мы поражены этой отравой, она передалась нам вместе с кровью отца и молоком матери. Мы… больны, правда больны. Все мы, не только гомосексуалисты. Мин в этом прав. Нас подвели к тому, чтобы забыть, как мы способны любить… Когда животному больно оно всегда воет, но это почему-то совсем не похоже на то, как это происходит у нас, что мы кричим, чтобы разоблачить нашу боль и тем самым попытаться унять её. Нет, животные воют так, словно хотят дать о себе знать, словно… их должен кто-то услышать и прийти на помощь. Это совсем не тот вой, чтобы призвать стаю или партнера… это тихий жалобный скулеж, какой бывает у кошки. Она… зовет. Но кого? Кто должен прийти? Но ведь она же стонет, значит внутри неё есть инстинкт того, что кто-то должен прийти. В кустах позади меня раздался треск и шорох, подкрепившийся откровенным таким подскуливанием. Понятно. Они видят меня и у них неожиданно встало крепче. Ладно, сделаю вид, что их брачный сезон совсем не врезался мне в уши и не попал в глаза. Моей любимой книгой всегда была «Божественная комедия», из-за названия, а не содержания. Про ад понятно, но почему «комедия»? И ведь изначально в названии стояла просто «комедия», «божественная» добавилось уже другими. Сам Данте говорил о ней как о «poema sacra» — священная поэма, трактат об откровениях неземного бытия. Забавно. Вполне себе земной человек, не лишенный страстей, помешавшийся на земной красоте одной женщины и совсем не зная её сущности приписал ей все божественные качества. Он любил не её, он любил свои чувства к ней. И всё же… его «комедия» — это всё тот же распев о любви. Вкратце — через ад в рай. Как-то так. Мне всегда нравилось начало, где, прожив половину земной жизни, Данте находит себя в лесу, где его встречает аллегория людских страстей — звери, где синонимом телесной страсти выступает пантера. Возможно этим объясняется моя любовь к ночному парку. Я брожу по нему, в ожидании хищника, «черноволосого», как пантера. Мне не нужен Вергилий с его нравоучениями, я хочу горделивую, властную и хищную пантеру, которая вцепится мне в горло и потащит в свою пещеру, обгладывать мои сладкие кости. Данте, ты действительно написал великую комедию. Чтобы оправдать свою земную страсть, ты придумал историю о том, как твоя чистая возлюбленная (не такая уж и чистая, с мужем-то и детьми) направляет к тебе поводыря, который запугивает тебя адом, на деле являющимся твоим желанием к ведению земной жизни, проводит через Чистилище, где ты якобы «очищаешься», с напором убеждая себя не отказываться от плода своей фантазии, после чего ты «чистым» предстаешь в раю перед любимой. А от чего чистым? От желания быть с ней как мужчина с женщиной? Ну конечно, в раю ведь нет секса, ублажайтесь, как говорится, духовной пищей. Нравственное совершенство… Ты так боялся естественности своих желаний, что выдумал целых три уровня мира, и всё из-за того, что желал одну женщину, считая это грехом. Вот за что я люблю эту «комедию». Потому что это комедия и никак иначе. Данте сам это признал, дав ей такое название. «Они ликуют, эти звери, А между тем, потупя взгляд, Изгнанник бедный, Алигьери, Стопой неспешной сходит в ад…» Ха-ха-ха-ха! Старик, ты видишь? Я каждый день спускаюсь в ад, и на устах моих улыбка, которой ты лишен как на портретах, в камне, даже в снах! Пусть не обманывает положительный финал: ты грешник, тот еще мерзавец, и ты не поднялся на небеса. Ты здесь, в аду, как и все мы. За что и люблю тебя. Как и за то, что книгу твою невозможно исчерпать. Это символ, это зов… Вот только не верится мне, что у такого труда могло быть столь скудное название. В средневековых смыслах комедией называли всё то, что имеет счастливый финал. Но в средние века не знали смеха, во всяком случае не так, как у нас. Возможно… что слово неверное, почему и после смерти автора добавили эпитет «божественная». Но всё равно неудачно. Ты не мог назвать этот трактат более мощно и сильно? А то впечатление такое, словно какой-то дурак нашел эту книгу без названия, и выдавая её за свою подключил слишком мало фантазии. Агх, прочь, прочь слишком натужные мысли! Какого черта я думаю о высоком, в то время как пришел сюда, чтобы меня опрокинули ниц! И все же… это моя любимая книга, это мой любимый старик! Я люблю красный цвет, но вряд ли когда-нибудь выряжусь как черт Мефистофель, хоть Данте и ходил в красном. Вот если бы была другая, более страстная причина окружить себя алым… В голове невольно всплыл образ настолько размытый и нечеткий, насколько и жгучий, пламенный, совершенный. Движение красной ткани, словно направленное не ветром, а чем-то более осязаемым, и сама ткань, плывущая медленной волной, источающая ароматы цветов и смерти. Мои мысли путаются, и я теряюсь в запахах, которыми мой мозг обманывает меня. Их же нет, они мне мерещатся, как, должно быть, мерещится и этот сон, названный жизнью. Из состояния потерянности меня выводит легкий, почти прозрачный шум, который всё же улавливают мои уши. Ах, ну конечно же, ночью листва не молчит лишь в одном случае… «У кого-то сейчас вовсю происходит свидание», — не без улыбки думаю я, понимая, что они наверняка видят меня, идущего по каменной дорожке, и камень выдает мои шаги, их отстук. Улыбаюсь и решаю подыграть счастливцам, поймавшим в свои сети страстное сношение. Замедляюсь, словно растерян, чувствуя, как они тяжело дышат. Их глаза уставлены на меня и невольно меня посещает мысль раздвинуть листья и присоединиться к ним. Как это будет, если я сделаю это? Один уже имеет другого, и тут одно из двух: либо пристроиться сзади «актива», либо начать отсасывать «пассиву». Лишь представив это мой член стремительно нагревается и наливается кровью, к щекам поднимается жар, и без того искусанная губа снова попадает в плен зубов. Мне хочется обернуться и показать им, что они со мной сделали, хочется сделать вид, словно не вижу их, и начать ублажать себя… хорошо зная, что они прямо передо мной. Их не видно за листвой, но одичавшему блеску их глаз не скрыться от моего взора. Я хочу… я ради этого слоняюсь по аду, в этом прекрасном старом парке с мостами и лестницами, такими же старыми, как и эпоха, в которой они были созданы. Мне холодный воздух обжигает легкие, я выдыхаю огонь и никак не могу унять его. Я в аду, но как же страстно я хочу жить, моя кровь кипит и вовсе не огненные реки, в которых воют грешники, тому причиной. Это необратимое влияние страсти, от которой полыхает сам ад… Снять парня в ночном парке не проблема, учитывая, насколько традиционное это место для свиданий. Главное не наткнуться на патруль, ведь объясняй им, обманывай — всё без толку. Они натравлены на то, что шевелится у мужчины в штанах, особенно если оно шевелится от присутствия другого мужчины. Как славно было бы трахнуть полицейского, который умирает от желания кончить в мужскую ладонь… Снова потерявшись в мыслях мой слух абстрагировался от внешних звуков, и если бы я только услышал, то, возможно… но я не услышал. Его ладонь так резко и сильно накрыла мои губы, точнее практически хлопнула по ним, сильно прижимаясь, что я даже испугался такой действительно грубой и зверской хватки. Эта ладонь была в кожаной перчатке, и легкий холод, накрывший мои губы, отчего-то остудил их жар. Скребя ботинками по каменной тропе, я понимал, что меня утаскивают в более глубокую тень и ощущал запах, исходящий от этого незнакомца. Его… почти не было, никаких духов, только истинно мужской запах, запах, который источает горячая кожа, под которой, не переставая, течет обжигающая вены кровь. Мне не в первой было сталкиваться с любителями жестко завалить, но при всем своем желании потрахаться даже я понимал, что осторожность всё же лучше проявлять. Я схватил его за запястье, недовольно промычав, на что получил лишь сильное давление на свои губы, из-за которого моя голова откинулась назад и мой затылок оказался на плече незнакомца. А затем я почувствовал, как его вторая рука легко нырнула мне в штаны. Его руки были в перчатках, и из-за гладкости кожи ощущения были… ярче. Я слышал, что это даже стало фетишем, ублажать кого-то руками в перчатках, но я никогда раньше не сталкивался с этим. Я замычал от остроты ощущений, ведь его рука двигалась слишком быстро, он отрывисто дышал возле моего уха, крепко держа мой рот закрытым. Из-за того, что был на ногах, из-за того, что задыхался, я, хоть и чувствуя наслаждение, стал сильнее отбиваться, громче дышать, пытаясь хоть как-то освободиться. Мои ноги меня не держали, биение его сердца я угадывал своей спиной. Оно билось… сумасшедше, и вот незнакомец уже дышит сквозь сжатые зубы. Его дыхание обжигает мне ухо словно пар от кипящей воды, пока рука, не переставая, сильно и слишком жестко насиловала мой член. И я знал, что, если кончу вот так, будет больно, но… всё что угодно, лишь бы он мне вставил тем, что я уже чувствовал прижатым к своей заднице. — Стоять! — громкий крик прозвучал настолько близко, что мои глаза широко распахнулись. — Лови его! Проклятие, снова облава! Не успел я как следует осознать эту мысль, как мой неудавшийся любовник уже отреагировал, молниеносно отпустив меня и быстро нырнув в скрывшую его тень. Я же, у которого между ног колом стоял, по понятным причинам не мог сразу броситься бежать, и случилось то, что случилось — меня схватили. Да еще и так глупо, потому что я, шатаясь, упал слишком громко, и они это услышали. Несколько человек грубо схватили меня и поволокли к остальным, уже вставшим на колени у каменной стены. Я же, не сопротивляясь, добровольно опустился на колени, подняв руки, чувствуя, как натягивает штаны мой болезненный стояк. Мужчины, что стояли рядом, увидели это и издали сочувственный смешок. — Блять, как же вы надоели, — когда с первичным допросом было окончено и нам, поставленным на ноги, приказали повернуться лицами, один из главарей облавы с уничижительным пренебрежением осматривал наши лица. — Когда уже вас, уродов, наконец-то вылечат?! Сколько раз вас нужно ловить, чтобы вы перестали здесь шататься! Мы молчали, смиренно ожидая, пока эта брызжущая слюной буря немного утихнет. Я, похоже, был самым молодым среди всех пойманных, и будучи в таком положении не первый раз старался не высовываться. Авось повезет, и такое могло быть. Можно было сбежать, если нас поволокут поодиночке, но… наручники за спиной были тем еще балластом. — Ладно, — явно спеша на пожрать домой к жене, старший полицейский, кажется, решил проявить столь редкое для собак его породы милосердие. — В участок их, оформить задержание и вписать это в личное дело каждого. У нас КПЗ переполнен теми еще ублюдками, не хватало к ним пидарасов подселять, чтобы спровоцировать массовое убийство. — Так точно, — подал голос другой. — После соблюдения всех процедур, задержанных… — старший остановился взглядом на мне, — отпустить. Кроме тех, у кого предупреждение превышает четыре раза. Удача! У меня три официальных предупреждения, и были все шансы, что утром я окажусь дома. — Капитан! — из тьмы, задыхаясь, выбежал кто-то из младших. — Срочное донесение. — Что такое? — Объявлено, что всех пойманных гомосексуалистов этой ночью немедленно доставить в… — Что? — не поверил старший. — В окружную тюрьму? — Так точно! — Но ведь их же посадят, — отчего-то отчаянно скривился он. — Проклятие, эта страна всех мужиков на наровские подстилки переведет. Ты уверен? Кто отдал приказ? — Верх. — Твою мать! — выругался капитан. — Вот не повезло. Как им, так и нам. Теперь отчитывайся за каждого урода, что не посадили их раньше. «Почему?» «Куда вы смотрели?» «Лишить ублюдков премии!» Черт!!! Честно, меня сразу накрыло холодным потом. Если это не ложь и нас без предварительного следствия сразу переводят в тюрьму, значит… будет допрос, а пока до него дойдет, придется сидеть в камере черт знает сколько, а потом, если о тебе всё же вспомнят, ты попадешь в кабинет, где с тобой сделают так, что жизнь адом покажется. Попасть в окружную тюрьму означало быть виновным вне зависимости от причин. Невиновного парня могли взять за барки и повесить на него любое дело, «выбивая» показания и признания. И да, учитывая, что конкретно это за место, сомнений в том, что у ада есть уровни, не было, ведь тюрьма, в которую нас везли, носила название настолько же тяжелое, насколько и оригинальное. Это был «Минос», тюрьма, что отличилась своими жестокими расправами над политзаключенными, «неугодными инакомыслящими» и гомосексуалистами. Я уже был там однажды и знаю, о чем говорю. Хватило и одного раза, чтобы всё понять. Но в этот раз со мной не будет Чана, и даже если парни спохватятся, они ничего не смогут сделать до тех пор, пока не дойдет до рассмотрения моего дела, а послужной список у меня такой, что меня запросто могут приговорить к расстрелу, если им не будет хватать человеческих единиц в их списках смертников… На самом деле меня всегда удивляло, почему эта тюрьма носит подобное название. Однако учитывая «что» это за тюрьма, удивление быстро стерлось с плоскости слегка напряженного ума. По Данте на втором круге ада обитали блудницы и страстные любовники, которых истязают бурей в кромешной тьме. И стражем этого круга был… Минос, тот самый легендарный царь столицы древнего Крита, который отличился весьма забавной историей. Он вымолил самого Посейдона, Владыку Морей, выслать ему священное животное для жертвоприношения, и Посейдон отдал ему белоснежного быка. Но алчный царь, пораженный красотой зверя, схоронил животное в своих владениях, а в жертву принес другого быка. За это Посейдон наслал на его жену особенных фурий, что внушили ей вожделение к этому самому белому быку… С царем этим связано много происшествий, но мне почему-то вспомнился именно бык. Забавно, учитывая, что мифологию этого мира я не люблю, да и вообще… думать. Не желаю делать вещи, которые не приносят или хотя бы граничат с удовольствием. Так, о чем я? Ах да, о моем быстротечном удивлении. «Минос» довольно молодая тюрьма, если можно так выразиться, и по больше части специализируется именно на гомосексуалистах, так как время нынче такое, что лучше быть политзаключенным и «милосердно» расстрелянным, чем гомосексуалистом и быть принужденным к лечению. Что же касается геев, с которыми идет столь масштабная борьба, то в Миносе их ждет настоящий ад, действительно ад. Мы для них не люди, а хуже человеческих единиц. Мы — расходный материал, причина зверствовать и плодить насилие на пару с уродством. Не счесть сколько бедолаг упекли с подставными делами, сколько их изнасиловали и даже… убили. Однако основной задачей «Миноса», помимо этих преступных действий, было прижать человека к стенке так, чтобы он подписал отказ от «неугодных» действий, полностью признал свою или чужую вину, а также согласился на все условия правительства и тюрьмы. Скажем, пройти лечение или отправиться лес валить, с конфискацией имущества.

Чистилище

Меня посадили в камеру политзаключенных на первом уровне, и я совсем этого не понял. На третьем, подземном уровне сидели убийцы, воры, «агенты», насильники, на втором обитали геи, неугодные писатели, короче люди искусства, так называемая элита, неугодная режиму аристократия. На первом же, наиболее близком к солнцу, в буквальном смысле, так как через решетки внутрь попадал свет, были политзаключенные. Некоторые из них «переживали» здесь бурю, другие были реальными врагами режима, третьи ждали возможности отречься от своих принципов и снова вернуться к кормушке. Я же, со своим гомосексуализмом, был пятым колесом в этой скрипучей телеге, и едва решетка за мной грохнула, закрывшись, на меня уставилось пар шесть глаз. Каждый присматривался ко мне, пытаясь понять, кто я, где меня можно было увидеть и от этого вспомнить, что же я мог такое сделать. — За что тебя? — спросил хмурый парень в очках. Я вспомнил его лицо, видел однажды по телевизору. Он был находящимся в партии братом писателя, чьи труды подрывали режим. Брат его был расстрелян чуть меньше двух недель назад. — Трахнул старуху Ли Дэнхуэя, — дернув бровью, лихо соврал я. — Жену президента? — Её самую. — Пиздишь, — криво ухмыльнулся достаточно красивый, с лицом порочного ангела, сидящий в углу мужчина. — То, что он верующий христианин, не делает его жену такой же. Ты и сам знаешь, как это происходит в Китае. Женщины здесь голоднее мужчин. — Тебе-то откуда знать о голоде женщин? Я присмотрелся к мерзавцу и понял, что где-то видел его. А он, послав мне ухмылочку, отвернул взгляд, окончательно потеряв ко мне интерес. Как же я ошибался. Утром, когда нас вывели в загон для прогулок, этот ублюдок всё время ошивался возле меня, смотря всё с той же раздражающей ухмылочкой. Меня это дико раздражало, я стал присматриваться к нему тщательней. Почему-то в голову снова пришли мысли о третьем уровне, потому что туда часто бросали таких, как я, бросали к убийцам и насильникам, час наедине с которыми длился вечность, отнимая всё. Всё, действительно всё: честь, личность, принципы… жизнь. Туда бросали самых сопротивляющихся, а попасться в руки преступным маргиналам было даже хуже, чем маргиналам в законе. И ночи не было, чтобы третий уровень не вибрировал от воплей и криков, смеха и рыков, звуков ударов по решетке и стенам. Этот звук «тук, тук», совсем не глухой, очень четкий… был звуком ударов головы и раскалывающегося как скорлупа ореха черепа. Иногда голову направляли руки маргиналов, иногда сами мужчины бросались на стены, ища спасение в смерти. Нам с Чаном тогда очень повезло, мне повезло, что я был с ним, что мы недолго пробыли на втором уровне и нас быстро освободили… — Я знаю, кто ты, — порочная морда появилась из-за спины и дунула мне прямо в ухо. — Ты тот сладострастный гей, что трахался с сыном второго заместителя. Я еще тогда удивился с того какие вы придурки — трахаться в стенах партии, ебанутые на всю головку. Вот оно, я наконец-то вспомнил эту ублюдочную рожу. Это он тогда следил за нами взглядом, когда мы бежали через окно. Да я его запомнил больше, чем сына второго заместителя, хотя это была его идея сделать это именно там. На самом деле гей из него такой же, как и мужчина — никакой. Ему как раз судьба пару раз в год вставлять жене и плодить от нескольких минут толчков прорву детей. Ублюдок, я даже не кончил тогда, слушая его вызывающие рвотные позывы стоны. Он потел как свинья, и его пот вонял. До сих пор я думал, что уже забыл эту историю. — Похоже, такова твоя природа, — он уселся возле меня, пока я грелся на солнце, — беспокоить окружающих своим непомерным поведением и таким же сексуальным аппетитом, пока не пристрелят. — А ты, я смотрю, хочешь получить пулю в лоб уже сейчас? Он рассмеялся и приобнял меня. Я не стал отталкивать его руку, потому что мне нравилась его аура. Да, с таким лицом он наверняка был последним ублюдком, но почему-то аура этого мужчины сходилась с моими требованиями. Мне даже солнце стало светить ярче, когда он окружил меня своей энергией. — Тебя посадили в камеру политзаключенных, хотя поймали как гомосексуалиста, — вдруг голос его стал серьезным. — И это не просто так, как и не ошибка. Будь осторожен. На тебя может быть положена «медаль», так что постарайся передать весточку своим, пусть вытаскивают тебя отсюда. «Медалью» в кругах заключенных тюрьмы «Миноса», да и во многих других тюрьмах, обозначали ситуацию, когда на невиновного вешали достаточно крупное дело, вплоть до серийных убийств, чтобы получить отличие и повышение по службе. Меня напрягли его слова, даже виски вспотели. Я ведь сразу подумал, что что-то не так. По всем правилам меня как минимум должны были посадить в амбар — штрафной изолятор в исправительно-трудовой колонии, и только потом перевести на второй уровень. Но меня сразу перевели на первый, хоть я и числюсь по делу о преступной содомии. — Будь особенно осторожен, когда они начинают разговор с того, что сотрудничая с ними ты можешь получить свободу хоть на следующий день. Это в большей вероятности значит то, что когда ты подпишешь все бумаги, тебя попросту пристрелят а в деле запишут это как «злонамеренная попытка к побегу, о запрете которой ты был предупрежден». Но они никогда не предупреждают, даже не говорят, будет ли первый выстрел в воздух или нет. Они даже не отчитываются за количество гильз, совпадают ли они с выпущенными пулями. — Так что же? — я повернул на него взгляд, наши глаза встретились. — Мне уже определили участь, или того хуже — приговор? Он смотрел на меня темным голодным взглядом, я видел настоящий огонь во тьме его глаз. Удивительно, но как хорошо такие, как мы, друг друга понимали. И слабости, и потребности, и потерянность, и даже страстную жажду — всё, всё мы понимали, лишь смотря друг другу в глаза, и вот сейчас я видел, как сильно этот мужчина нуждается… в таком, как я. Не знать друг о друге ничего, но отдать самое дорогое, самое скрываемое и тайное, доверить слабость, столкнувшись телами. Не знать друг о друге ничего — как завязанные глаза в момент слияния. Ты чувствуешь, как столкновение плоти создает мосты между душами, и ты чувствуешь эту душу, притом не видя её. А она этого и хочет. Она хочет отдаться, но хочет быть скрытой, особенно если мост протягивает плоть и кожа. В таких столкновениях безопасней всего открываться, ведь это будет лишь момент, ослепление вспышкой молнии, а не ею самой. А вот люди, знающие друг о друге многое и открывшиеся друг другу, но попавшие в ссору бьют самими молниями, унижая и пристыжая доверенную слабость. Любовь нуждается в вечной слепоте, ибо только так она и сможет оставаться вечной. — Просто живой останься, — взгляд его стал хищным, темным, как скованная, но горделивая темнота, которой хочется править. — Я выберусь отсюда и смогу вытащить тебя. Доживи до того момента, сделай для этого всё возможное. — И что меня ждет в твоих руках, которые спасут меня? — взгляд мой стал шальным, и я даже не сумел сообразить, когда конкретно стал рассматривать его как потенциальный субъект моих пламенных страстей. Мужчина же, который определенно был по девочкам, но точно так же восхищался и мальчиками вдруг взял меня за подбородок и даже не поцеловал, а влажно укусил меня за нижнюю губу, и только после этого его язык скользнул в мой рот. Я почувствовал довольно настойчивый жар и доминирующее давление в каждом движении извилистой плоти, наша слюна смешалась, стекая с уголка моих губ. Я знал такие поцелуи. Так целовать мог лишь тот, кто был готов завалить сразу же, и без разницы, будут ли свидетели. Он меня захотел пожрать как огонь, что набрасывается на основание дерева, в жажде объять его всего, а вслед за ним — и весь лес. Он мне понравился. Он был черноглазым, темноволосым, порочным. От мысли, что он может завалить меня прямо перед всеми, мой член мгновенно встал. И он это понял. — Глядя на тебя я понимаю, почему нашу историю писали мужчины, желающие других мужчин, — прекратив целовать меня и снова смотря мне в глаза, сказал он. — Даже не столько историю, сколько… прекрасное, то, что ныне называется искусством. Сколько художников, писателей, скульпторов и танцоров будучи мужчинами вожделели к другим мужчинам, выражая свои чувства к ним в искусстве. В школе я читал стихи древних династий нашей страны, посвященных мужчинам от других мужчин и думал, что всё дело в сексе. Но нет, узость дырки тут ни при чем. — А что тогда важно? — улыбнулся я, испытав приступ гордости, что даже в шаге от возможной гибели я сумел завести себе влиятельного… поклонника, назовем это так. — Энергия, — ответил он. — Вот ты, к примеру. Я сразу понял, что твой вид что-то пробуждает во мне, и это было не сексуальное желание. Секс — лишь инструмент, способ познания. Перед ним есть кое-что другое, какое-то столкновение… тайных интересов. Мне интересно «столкнуться» с тобой, поэтому и прошу — выживи. Я знаю, сынок второго заместителя так и не порадовал тебя, ты выбежал страшно недовольным. А вот я сумею как следует «порадовать» тебя, на сколько хочешь часов. Я вдруг рассмеялся прямо ему в лицо, но это был скорее положительный смех, нежели насмешливый. — Ты думаешь, что за всё это время я не сумел как следует порадовать себя? — мои глаза, должно быть, искрились на солнце, что он так засмотрелся на них. Он молчал, смотря на меня, а потом, прижавшись губами к моему уху, порочно зашептал: — Но твой голод так и не утолен. Блять. Я был готов отдаться ему прямо сейчас, у меня уже в заднице свербело от желания почувствовать его внутри. Мне так хотелось сдернуть с него штаны и посмотреть, так ли достойно то, чем он хочет «порадовать» меня, что не сдержавшись я положил ладонь ему на пах и сжал пальцы. Глаза мои тут же стали больше. — Сегодня, — в горле неожиданно стало сухо. — В камере. — А как же соседи? — Сделают вид, что не слышат. — Если застукают охранники, отрежут нам члены и заспиртуют. — Это вот так ты меня хочешь? — я со злостью отпихнул его. — Страхуешься как какая-то партийная крыса, думая, а не принесет ли мне это вред, а безопасно ли это! Знаешь, либо будь откровенным в своих страстях, либо вставь член поглубже в глотку, чтобы часом не давать лживых обещаний. Отчего-то гнев слишком сильно затопил меня, и я встал, уходя от него. Он не стал меня задерживать, должно быть понимая, что это игры моего характера. Да, возможно. Я терпеть не мог лжецов и трусов, я любил смелых и откровенных, даже если от этого веяло безумием. Пускай. Не этому пропащему обществу устанавливать рамки того, что можно, а что нельзя, что мораль, а что грех. Свобода — это я; всё, что у меня есть — это я, и вместо того, чтобы давать трусливому разуму волю управлять моими чувствами, я лучше спрошу себя не о том «будет ли это безопасно/надежно/стыдно?» а сделаю так, как считаю правильным. Мои чувства — вот истинное направление, и я отдам им всего себя, так как только я у себя и есть, есть у этих чувств. И они жаждут, я родился с этой жаждой. И совсем не она меня погубит, а только то, если я когда-нибудь стану угодным их порядку, надев костюм и засев в офисную ячейку, перебирая бумажки и отвечая на телефонные звонки. Общественное мнение — иди нахер! Слова родителей о том, что же подумают люди — тоже нахер! Какая разница, что они подумают, почему мы посажены на эту иглу общественного мнения, почему?! Это не имеет никакой важности, это лишь убивает индивидуальность, заставляя быть как все, чтобы эти самые все не закидали тебя камнями! Мир, разделенный на черное и белое, где одна капля белого тонет в черноте, где эта чернота заглатывает её, лишь бы не было никаких отличий. Мир, в котором спектр цветов сужен до белого и, блять, черного, и то — белое загрызут, как белую ворону! Пусть всё это реально идет «на хер», чтобы этот мясной столб вытрахал его как следует. Мне всегда хорошо после секса, может и этой навозной куче полегчает… Наверное, я всегда был бунтарем, даже еще до того, как попал в утробу матери. Эта жизнь, да даже не жизнь, а общество с его устоями были мне противны еще до моего рождения настолько, что, что в детстве, что в более осознанном возрасте я негодовал как вулкан, совсем не зная удержу в своем сопротивлении. Они запретили свободно любить, и это повлекло за собой не смиренную покорность, а беспредельный разврат, как ответ на то, что мужчинам пережали яйца, а женщинам — их щели. Это даже не свободная любовь, речь о свободе в любви, любить так, как зовет сердце. Они убили ту хрупкую невинность любви, на что сердце ожесточилось, а член навострился, как меч, желающий бесконтрольно «вонзаться». Но проблема в том, и даже я это признаю, что в этом сопротивлении потерялась изначальная цель — борьба за любовь, за право свободы выбора того, что полюбишь. Борьба… почему мы боремся, правильно ли это? Нет. И они об этом прекрасно знают. Как там было на тех плакатах? «Сражаться за мир, всё равно что трахаться ради девственности». Настоящего мира добиваются не войной, а существованием в мире. Они забрали у нас именно это — свободную любовь в мире, за которую не нужно бороться, бороться за само право любить, оно и так у нас было. А заставив нас сражаться они прекрасно понимали, во что мы сами превратимся. Как мы, так и наша любовь. Вот почему гомосексуализм был объявлен болезнью, как и лесбийство. Но к такому логичному завершению своей «борьбы» я пришёл годами позже, ведь понимание, как и опыт, приходит с годами… Но да, я бунтарь. Я был рожден сопротивляться этому невежеству… Я понял, что, похоже, слова моего «поклонника» были правдивыми тогда, когда ближе к пяти часам меня вывели из камеры и в сопровождении охранника вывели из зоны заключенных наверх. Туда, где располагались здания местного управления. Я вовсе не нервничал, и даже был спокоен, понимая, что, возможно, сейчас, пусть и слишком быстро, как по мне (я всерьез опасался, что обо мне вспомнят где-то через два года) начнется бюрократическая часть. Они откроют мое дело, поймут, что ошиблись, спаковав меня не на тот этаж, переведут на второй уровень, а после, когда мой так называемый «почтовый голубь», что выпорхнет в руки Чана через задницу местной почты… буквально, ведь так и передавались письма, если был запрет на обычную почту. Новоприбывшим встречи не разрешали, так что письмо «транспортировалось» задницами других, передавалось между кабинками туалета в руки «посетителю», и благополучно доставлялось получателю. Так вот, Чан получит мой зов о помощи и вытащит меня отсюда, пока меня не присмотрели местные охотники за трудовыми отличиями. Не хотелось, чтобы на меня повесили какую-то мокруху и перевода в тюрьму, где разрешено лишь два письма в год… Однако покой мой быстро сошел на нет, когда, поднявшись по лестнице, я усмотрел под потолком в длинный коридор один символ, из-за чего меня сразу бросило в холодный пот. — Боже… — пораженно пробормотал я, выпучив глаза. — С-стойте, куда вы меня ведете? Я не… я не гей, зачем вы меня туда ведете?! Я же из политических, я сижу на первом уровне, почему меня ведут сюда?! Как быстро я отрекся от своей «веры» удивило даже меня, ведь раньше я бахвально и нагло лишь заявлял им в лицо о своей гомосексуальности, правда лишь в случаях, когда они ловили меня. Но сейчас это было отречение в пользу жизни, ведь только теперь я понял, почему я вдруг тогда вспомнил старый миф, где фигурировал бык, это… было предупреждение моего шестого чувства, страшное предчувствие, проигнорированное мною. В «Миносе» был всего один этаж, вгоняющий гомосексуалистов в безумный страх, и это был этаж, отмеченный головой быка… тем самым рисунком под потолком, скорее всего нарисованным тем человеком, который и дал прозвище печально известной личности, которую боялись все. Но тот заключенный остался в живых и даже при памяти, так что мы узнали о «нем», том, кого прозвали EI Matador de la muerte — матадор смерти, дословно — убийца самой смерти, потому что он не даст умереть, заставив пожалеть, что ты еще жив или вообще жив, что существуешь. Этот человек специализировался именно на гомосексуалистах, в зависимости от полученных приказов заставляя их или отречься от «болезни» и лечиться, или превращал их жизнь в сущий ад, пока они не ломались. Но больше всего он специализировался именно на «сопротивляющихся», и именно к нему чаще всего отправляли на допрос тех, кто должен был обязательно расписаться в нужных бумажках. Я сам ни разу не видел его, только слышал, почему и тот полицейский так сильно пожалел нас, что мы оправляемся в «Минос». Он тоже был наслышан о том, что там ждет таких, как мы. Я стал кричать и отбиваться, мной овладел страх перед неизвестным, ведь я понимал, что если войду туда, то попросту могу не выйти. Меня либо вынесут, либо я, замученный, уползу оттуда в психиатрическую лечебницу на «добровольно-принудительное» лечение. Однако меня не слушали и продолжали тащить, мой взгляд зацепился за нарисованную голову быка, я даже почему-то отметил детали в этом художественном «изыске». А потом, когда я попал в темный, тускло освещенный коридор, в конце которого была «та самая» дверь, я почему-то вдруг успокоился и перестал отбиваться. Я не знаю причин, но эта дверь вдруг стала… манить меня, но не как свет в конце тоннеля, а как темнота в темноте еще более глубокой. Я вспомнил спираль ада Данте и понял, что должен её открыть, должен быть там. Почему? Я не ведаю. Но это странное чувство овладело мной целиком. Смогу ли я выиграть в этой лотерее (не)счастья и выпить шампанского после этого? Или в моем горле запузырится не дорогой напиток, а чей-то безжалостный яд, который я впущу в себя по не менее жестокому принуждению… — Я сам могу сесть! — огрызнулся я, когда меня ввели внутрь и грубо усадили. — Не электрический стул же, сам сяду! Я, должно быть, последние мозги растерял, что выказывал такое откровенное, еще и агрессивное пренебрежение тем, кто играючи может забить меня дубинками или оттрахать до состояния, когда выпадает прямая кишка. Правда я слышал от этого не умирают, но сама ситуация отнюдь не вдохновляющая. Итак, меня завели в кабинет, на двери которого значилась цифра «29», и внутри он оказался куда больше, чем я представлял… — А ты и правда не знаешь, когда нужно остановиться. Голос прозвучал с левой стороны, и еще приземляясь на стул я видел фигуру человека, повернутого ко мне спиной, однако только сейчас, когда «сопровождающие» ушли и мы остались с ним вдвоем, я разглядел детали. Этот человек смотрел в зеркало, по которому змеились трещины, смыкаясь в центре, словно туда был нанесен достаточно жесткий удар кулаком. Всё, что мог увидеть я, это лишь кривое, нечитаемое выражение, по которому не распознать лицо, которое в нем отражалось. Но вот голос мне не понравился. Он оказался ниже, чем я себе представлял, обдающий ледяной коркой высокомерного презрения. Проклятие, именно такой голос я ненавидел больше всего, ведь этот голос как близнец надменного уничижительного взгляда, смотрящего сверху-вниз, выражающий пренебрежительное отвращение и скучающее безразличие. Короче говоря, истинный взгляд власть имущих. — Не все и после семяизвержения останавливаются, — усмехнулся я. Мне могло показаться, или же я просто себе вообразил, что человек у зеркала, кажется, едва слышно хмыкнул… не без изогнутого в тончайшей видимости уголка губ. — Но они хотя бы замедляются… — сказал он и… обернулся. «Там обитают блудницы и страстные любовники, которых истязают бурей в кромешной тьме…» Признаюсь, до этого момента в словесном выражении чувств я скорее был ничем и никем, желающий самоутверждаться лишь языком тела… но это было до того, как меня поглотила «буря» в лице этого человека. Лицо… равных которому нет и просто быть не может. Не может! Меня парализовало, я мгновенно потерял счет времени, как и… себя самого. Никогда еще мне не доводилось видеть лица настолько же красивого, насколько и холодного. Твержайший лед в глазах, скучающих и словно бы покорных, но взгляд их острый, пронизывающий, будоражащий невольно. Он лишь смотрел, но с меня уже снимали скальп, пренебрежительно раскрывая мясо и органы, смотря, что там внутри. Ни похвалы, ни порицания — лишь надменность и явное нежелание вообще с этим соприкасаться, отдающее тем сладким презрением, которого жаждет болеющий разум. Разве это мог быть тот, кого называли Матадором смерти? Об этом ли человеке шептались как о самом безжалостном дьяволе? Да нет же, присмотритесь к нему, как это может быть «он»? Посмотрите на это лицо, на эти, что удивило меня немало, волосы, спускающиеся ниже ключиц, это вообще что такое? Да в каждой школе, на каждом чертовом предприятии висит плакат из десяти стандартных стрижек и четкого определения длины волос, и за нарушения этих стандартов полагался выговор, до того стало безумным это время. Передо мной стоял молодой офицер, кажущимся даже меня моложе, стоял и смотрел на меня своим острым холодным взглядом, от которого мурашки бежали по коже, но отнюдь не будоражащие, а колкие, обмораживающие. Я смотрел в эти глаза, взгляда холодной стали, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу. Нет, всё же не врали, это именно он, тот самый Матадор. Лишь бросив взгляд в эти глаза, я почувствовал ту самую угрозу, которая интуитивно призывает бежать. Даже аура у этого человека казалась ледяной, а вместо тепла там был лишь свет, что отражают ледяные грани… — Ты знаешь, почему ты здесь? — он отошел от зеркала и достаточно медленно, почти скучающе прошелся к своему столу. Я всё еще был в замешательстве от красоты его лица, и чем больше смотрел, тем сильнее терял себя. Никогда… я не видел такого лица, такого человека. Всё во мне стало трепетать, невзирая на страх, который вытеснялся этим похотливым неуправляемым ублюдком, имя которому «желание». — Нисколько, — медленно ответил я. Мои руки были скованы сзади к стулу, смещенные в запястьях. — Меня подняли из первого уровня, и почему я в этом кабинете я ума не приложу. — А что приложишь? — в голосе его словно бы ощущалась насмешка, но вот лицо… не изменилось нисколько. — Быть может эрекцию, с которой тебя поймали и привезли сюда? Ты ведь понимаешь, что не имеет значения, из какого уровня тебя привели, потому что привели сюда. — А разве не здесь обирает Матадор смерти? — в лоб спросил я, на что наконец получил долгожданную реакцию, которая проявила себя легчайшим удивлением в глазах этого человека. — А ты, как я вижу, не успокоишься, пока не удостоишься звания «и в аду есть свои герои», — снова спокойно ответил он, сев за стол. — Ты здесь, потому что не один раз был застигнут за противозаконной содомией, которая уголовно преследуется и достаточно серьезно наказуема. — И вы, как я понимаю, должны доказать это? — Доказывать нечего, ты сам всё признаешь. Признаешь и отречешься от столь «пагубной» жизни в счет моральных ценностей нашей великой страны. — Словно партийный лист процитировал, — улыбнулся я, не сводя с мужчины глаз. — Но как же мне отречься от того, чего нет? — Нет? — теперь в его глазах мелькнуло чуть большее удивление. — Тебе были поставлены три выговора, четвертый станет последним. Система ошиблась, вычислив тебя? Обоснуй её ошибку. — Нечего обосновывать, я не гомосексуалист. Мне это… женщины нравятся, просто без ума от них. — И скольких же ты поимел? — Какое поимел? — улыбка расцвела даже в моих глазах. — Так, нырял под юбки. Я это… стеснительный очень. Он не сводил с меня своего холодного пристального взгляда. Я использовал это и еще сильнее всмотрелся в него. Хорош… даже слишком. Белая кожа, удивительная красота лица и… облегающая тело форма. Я заметил, что она была не такой как у остальных офицеров, хотя бы потому, что была черной. Обычно они носили одежду зеленого цвета, в крайнем случае темно-синего… но не такого черного, еще и с золотой расшивкой. Я не мог понять: он это или не он? Слишком красив, слишком… сладок, как сладкий лед, твердый и холодный, но возбуждающий язык своим вкусом. Облизать этот лед, проведя жаркую дорожку горячего языка, чувствуя, как он поддается и понемногу тает… прямо тебе в рот, истекая своей сладостью в горло, вязко сползая по пищеводу… Меня начало будоражить сильнее, я перестал контролировать даже дыхание, и руки мои сжались за спиной. Я почувствовал… голод лишь смотря в его глаза, которым явно был противен, но именно столь очевидное пренебрежение в этих глазах сводило меня с ума. Это была чисто мужская фишка, этот безумный, почти дикий голод по тому, кому ты отвратителен, и осознание своей никчемности в глазах, которым позволяешь прожечь себя до основания. Даже мой позвоночник заледенел под его взглядом, а накативший пот остыл… — Зайди, — нажав на какую-то кнопку, молодой офицер отпустил её и встал, обойдя стол. Дверь за мной открылась. — Давай, иди сюда. Я услышал цокот низкого каблука и понял, что внутрь вошла женщина. Она стала возле меня, окинув меня неприятным взглядом, после чего повернула глаза на офицера. Я же невольно подумал о том, не стоит ли задуматься о возможном сроке с учетом того, что желание как можно быстрее выпутаться отсюда сильно убывало в своей значимости. Он кивнул в мою сторону. — Этот тоже педик? — с отвращением спросила она. — Не буду. В жизни не возьму в рот то, что побывало в заднице. — Понимаю, — спокойно ответил он. — Но видишь ли, этот товарищ утверждает, что он «нормальный», поэтому у тебя нет причин переживать о своем моральном достоинстве. Посмотрим, насколько эта птичка соответствует своим «перышкам»… Вот же дьявол. — Пусть так… — продолжала сопротивляться она, явно не в первый раз сталкиваясь с такой «просьбой». — Но я не… Его лицо было повернуто в профиль, когда он небрежным движением бросил на пол упаковку с презервативом. Я понял, что он хочет сделать, как только речь зашла про «отсосать», но совсем не понял в принципе реальной возможности сделать такое. Я слышал, что геев порой пытали обнаженными женщинами, которые их трогали, но не думал, что всё заходит так далеко. Эта женщина скорее всего кто-то вроде секретаря, во всяком случае одета соответствующе, а он заставляет её делать такое… унизительное для её достоинства действие, еще и с геем? Да, я прекрасно понимал, что он абсолютно уверен в моих «прегрешениях», и всё же… это было унизительно даже для меня. — Ублюдок… — едва слышно прошептала она, оказавшись у меня между ног, и я совсем не понял, это она мне или ему? Судя по низкой частотности голоса, всё же ему… Надеть презерватив на «скучающий» орган было тем еще испытанием, поэтому девушка стала помогать мне рукой, достаточно неумело и грубо гоняя мою «кожу» своей ладонью. Я, конечно же, понимал, что эта процедура как бы доказательство того, что я «невинен» как младенец в чреве матери, а не в заднице парня, однако возбудиться на столь неумелую и даже болезненную технику и обычному мужику было непростой задачей. Я уже было хотел сказать ему об этом, как взгляд мой снова замер, а глаза стали больше. Молодой офицер, не сводящий с меня ледяного взгляда, полусидел на краю стола и… гладил свое почему-то возбуждённое хозяйство, при этом не сводя с меня взгляда. Я же никак не мог остановить своего, что прыгал то от его ширинки к глазам, то от глаз к ширинке. Я видел очертания его члена через мягкую ткань брюк, благодаря которой и было возможным столь очевидное очертание. Член был слегка наклонен к правому бедру, а крупные яйца натягивали ширинку. Было очевидным, что от этого вида мой собственный член встанет и затвердеет так же быстро, как я всё больше погружался в ледяной омут этих глаз. Молодой офицер сидел и поглаживал себя, смотря на меня, пока мне неумело отсасывала девчонка, еще и делая это через презерватив, однако я всё равно чувствовал сильную эйфорию, как если бы мне делал минет обладатель черного пояса по этому занятию. Она заглотила глубже, веки офицера сладко сузились при этом, и я не выдержал, испустив первый стон. Наши взгляды никак не расходились, я был словно в трансе, ощущая наслаждение больше в голове, нежели в члене, который напрягся так сильно, стал таким твердым, что делал мне больно. Девчонка была просто никакой, она недостаточно сжимала губы, про горло и речи не шло, чтобы протолкнуть его туда, поэтому всё мое возбуждение гнездилось и накалялось внутри, вынуждая исходить начавшимся зудом задницу, потому что такое интенсивное именно внутреннее возбуждение полоскало простату волнами как от массажёра простаты, и жутко хотелось, чтобы по ней как следует проехались колом стоящим мясным столбом, твердым, с крупной головкой и мягкой кожицей. Дело было даже не столько в простате, сколько в самом отверстии, анале. Когда мужчина очень возбужден, оно реагирует сильнее в пользу удовольствия, и когда член начинает входить, анал, начав обхватывать его, растягивается и это болезненное чувство приносит свою львиную долю удовольствия, а когда член полностью внутри, обхваченный со всех сторон дрожащими стенками… — Агх!.. — я сжал зубы, мысленно браня эту неумелую суку всеми известными ругательствами, так как из-за неё я мог оказаться в полной заднице. Если я неправильно понял это «испытание», и меня банально так неумело заводят с одной стороны, провоцируя «небом в алмазах» с другой, то есть наглаживающим свое хозяйство офицером, чтобы у меня съехала крыша и я просто начал умолять засадить мне… да, тогда у меня будут большие проблемы. Но явно не больше, чем если измучив меня так и не засадят мне как следует. Я мысленно старался перекочевать ощущениями во что-то такое, что простимулировало бы меня всё же спустить в этот неумелый рот… точнее в презерватив, что я сомкнул веки, зажмурившись и сильнее сжав руки. Мне так и хотелось схватить эту дуру за волосы и вцепившись губами в её язык со вкусом обглодать его так, чтобы идиотка поняла, как нужно ублажать мужчину. Вот серьезно, они реально умелому любовнику предпочитают «это»? Неопытную, неумелую дуру, которая даже не понимает механизм страсти… да что там страсти, даже тела! Она же… реально не соображает, как обращаться с этой частью тела мужчины. И что, она всё равно лучше? Кому нужно бревно в постели, почему именно это пропагандируется как крепкий семейный союз? Она может родить, но она никогда не вызовет страсть, и жизнь её мужчины пролетит впустую в созданной партией серости и антиромантизме. Да бред какой-то! И это «норма»? Она же попирает саму волю к жизни… Я и не заметил, как дьявол, делая свои медленные шаги, приблизился ко мне, и когда я открыл глаза его прекрасное лицо уже нависало надо мной. — Что, не можешь кончить? — спросил он, пока губёшки, больше схожие с разъебанной дыркой, которая никак не сожмет как следует, двигались на моем хозяйстве. — Помочь? Мои глаза снова стали больше. Я смотрел на него, понимая, что ни через тон, ни через выражение лица никогда не пойму, серьезен он или нет. Но всё же молчал. — Пошла вон, — мне могло показаться, но лед в его голосе стал тверже, когда не отнимая взгляда от моих глаз он приказал девице убраться восвояси. Та даже не пикнула, кажется, даже была счастлива. Дверь захлопнулась, и мы снова остались с ним наедине. И без моего согласия его рука нашла мой член и сжала настолько «комфортно», что лицо мгновенно выдало всю массу обличающих меня эмоций. — Она неумелая дура, я знаю, — сказал он, так и не отведя от меня глаз. — Но от мужской руки ты ведь не кончишь, да? Его руки были в перчатках, и, верно, доблестный офицер брезгует касаться чужого порока своей обнаженной кожей, но вот странность — он ведь и сеет не что иное, как порок. Даже просто сжать с правильным применением силы может только мужчина, хорошо осведомленный с работой «этого» места, а потому когда он стал ласкать меня своей рукой, мои ноги сами развелись шире, и я невольно подпрыгнул бедрами в его ладонь. — Ты признаешься? — спросил он, ускоряя движение. Эта чертовая перчатка из кожи хуже умелого рта, уж больно сладко она теребит кожу… — Ведь нет сомнений, что ты тот еще испорченный содомит. Мой голос безудержно покинул горло, я наплевал на свою жизнь и весь свой разум, всецело отдавшись в руки этому дьяволу. Я стал толкаться в его руку и бесстыдно втягивать воздух через сжатые зубы, лишь в моменты наиболее сильных «поворотов» высвобождая голос. Черт. Со стороны я, должно быть, походил на самую испорченную потаскуху, что раздвигает ноги как за здрасьте, ведь чем умелей двигалась эта ладонь, тем ярче была моя реакция. Я откинул голову, по-прежнему ловя глазами этот ледяной омут, что впился мне прямиком в душу, и окончательно потеряв голову позволил себе ответить на этот взгляд взглядом полным… порочного превозмогающего желания. — Поцелуй меня… — наши лица были близко, равно как и я был «близок» не только к финишу из-за дрочки, но и вообще — к финишу собственной жизни. И, похоже, его губами я хотел сделать себе прощальный подарок. — Поцелуй… Я понимал, что мне конец. «Такое» действие в протоколе, конечно, не напишут, разоблачением укажут что-то другое, но меня уже ничего не спасет. Я выдал себя, он полностью поймал меня. И мне уже не отвертеться, так что тогда терять? Эти тонкие губы на соблазнительно белом лице как засахаренный плод, который хочется разжевать зубами. Вот и я хотел укусить его за нижнюю губу, когда кончу, хотел, чтобы в силе сжатия моих зубов он ощутил, до какого пика довел меня лишь одной своей рукой. Но он не дался для поцелуя, хотя я уже был готов лизать ему ботинки, если бы он того пожелал. Клянусь — он был причиной отречься от всего. Ради него ты был готов отказаться от своих убеждений, принципов, даже личности, готов был продать родную мать и отца, отдать под суд друзей и даже прыгнуть с обрыва — лишь бы он этого захотел. Всё, только бы он был доволен. Стоило ему только посмотреть на тебя, и ты подпишешь все бумаги, плюнешь в лицо родному брату, разденешься догола и, ползая по грязному полу, будешь умолять его бросить на тебя хотя бы презрительный взгляд. Он был тем, ради кого ты готов на всё и пасть так низко, как только он бы пожелал… Его ладонь легла на мои глаза, когда сосредоточив на мне свой взгляд, словно бы своей просьбой я вызвал в нем мысли определенного рода, он ускорил свои движения. Я мгновенно задышал чаще, даже не так — мое дыхание сбилось, как у лошади под кнутом погонщика, как у зверя, бегущего от выстрелов ружья. Из-за давления его ладони на мою голову я вынужденно откинул её сильнее, почти свисая ею вниз. Мой рот открылся, губы кривились от сорванных стонов и выдохов… и вдруг я почувствовал, как что-то теплое и влажное капнуло на мой язык, мгновенно скользнув к пищеводу. Этот дьявол… плюнул мне в рот вместо поцелуя, раз уж я так выпрашивал почувствовать вкус его слюны. Ублюдок… но не мог бы ты сделать так еще? Я понял, что у него на меня явно другие планы, ведь это было так милосердно, поступить как страстный любовник в момент наивысшей эйфории, когда действия становятся бесконтрольными, а не как сучий страж закона, которые не гнушались и в рот нассать. Я тут же сглотнул его слюну, широко раскрытым ртом показывая, что хочу еще. Я чувствовал холод его дыхания на своем лбу, кожей ощущал, как он прожигает её своим взглядом. Всё, конец, я уже на грани, а этот дьявол уже не остановится… — А-агх!.. — на выдохе пробился голос, превратив мой стон в сорванный звериный рык, когда струя выскочила из уретры и явно попала на стол, не слишком спешно стекая с обработанного дерева. Так же неспешно и он прекратил свои движения. За всю жизнь, казалось, я еще не испытывал такой эйфории ощущений. Я был настолько чувствителен, что это сводило с ума, и мне казалось, что я никогда еще не кончал так ярко. Он убрал ладонь с моих глаз, попавший в них свет мгновенно заставил их сощуриться. Офицер отошел, стряхнув руку от остатков семени и подцепив перчатки снял их, сбрасывая на пол. — Это был ты, — когда он снова открыл рот, я опередил его. Дыхание мое всё еще было тяжелым. — Это ты поймал меня в парке, начав ублажать рукой. Эти перчатки… тот тоже был в них, таких же, кожаных. И запах. У тебя очень холодный телесный запах, но я хорошо запоминаю ароматы. Смешавшись с запахом ночи и листвы, он стал для меня наркотиком. Офицер молчал, сверля меня своим ледяным взглядом. Я улыбнулся. — Если я расскажу, что столь известный Матадор смерти отдрачивает незнакомцам в парке… — То что? — спокойно спросил он. А затем медленно подошел. — Что тогда будет? Я не знаю, может у меня от любви крыша поехала, но я вдруг жутко захотел получить от него пощечин, да хотя бы просто быть избитым. Улыбаясь, я походил на сумасшедшего, что дышит в ноздри своей погибели. Но меня больше удивило не мое поведение, а то, что он ничего не отрицает. Значит… я угадал? Это действительно он? — Теперь понятно, почему я оказался на том этаже, — продолжал я, — и почему нашу партию отправили в Минос. Ты не мог взять меня отдельно, поэтому выслал приказ на отправку всех пойманных. Ты так сильно хотел меня трахнуть? Лучше бы под конвоем доставил к себе домой и оттрахал бы как следует, господин офицер. Он смотрел на меня даже слишком покойным взглядом. Так обычно смотрят всецело уверенные в себе люди, для которых чужие угрозы если не смех, то пустой звук. Это почему-то меня задело, ведь я, похоже, напрашивался на самый печальный конец. — Теперь все узнают. — Что узнают? — Даже не надейся, что я что-то подпишу. — Надежда — удел невинных. Да? Я не понял его последнюю фразу, но от неё вдруг потянуло чем-то горьким. Неожиданно пальцы офицера сжали мне волосы, достаточно больно, и откинули мою голову назад. — Еще раз, мусор, — смотря сверху-вниз, властным низким голосом сказал он, — кого ты встретил в парке? Он оскорбился на клевету, что ли? Хотя какая клевета, это он! Пусть перчатки и слабое доказательство, но ведь запах, рост, техника движений… или все же не он? Я вспомнил довольно горячую вспыльчивость того, кто прижал меня в парке, вспомнил горячее дыхание на своей коже, телесную дрожь… тот запах был горячим, я обманываю самого себя! А эта глыба остроконечного льда даже не дрогнула, ублажая меня, дыхание и то не сбилось. И запах холодный. Так что же, я ошибся? — Ты, — вопреки доводам здравого рассудка я сделал ставку на свою медленную смерть от этих холодных рук. — Это был ты… EI Matador de la Muerte… Я его хочу. Захотел, как только увидел, и желание это растет. Я готов лечь ему под скальп, дать себя изнасиловать, лишь бы это был он. Без сомнений, он лучший в своем направлении, и теперь я понимаю, отчего такие слухи. Мужчины сходят с ума от одного его вида, и, должно быть, ради него позволяют происходить всем тем вещам… хотя я еще не знаю, на что он способен. Но скоро узнаю. Я уже выпрашиваю у него этой скверной участи. — Всем расскажу, — самоубийственно раздувая эти «тихие» угли, я с вызовом посмотрел ему в глаза. Зачем я это говорю? Чтобы увидеть, как эмоции пробьются через это непроницаемое лицо? — Все узнают! Эмоции не пробились, зато пробилось другое — удар в лицо. Он очень, очень жестко меня ударил, что я сразу же вырубился, даже не почувствовав боль. Но именно от неё я и очнулся. Будучи без сознания, я, тем не менее, не пребывал в оглушающей пустоте, под моими веками гнездились движения хищных птиц, перья которых пестрили леопардовыми пятнами на темно-золотой с коричневыми переливами расцветке крыльев. Они кружились словно ястребы над добычей, которую загнали в угол. И вот птицы, гибко развернувшись, на скорости устремились вниз, растопырив когти… И я проснулся тогда, когда они вонзили их в свою добычу. Мои руки всё так же были скованы за спиной, штаны раскрыты, нижнее белье приспущено, обнажая верхушку волос. Болезненно поднимая веки, я, к которому начал возвращаться слух понимал, что дело не в том, что он сам возвращается — его пробивали голоса, льющиеся из центра комнаты, там, где прежде стоял мой стул. Глаза мои распахнулись шире, когда пелена спала, и я увидел… пир голодных хищных птиц, что терзали своими когтями пойманную добычу, отрывая от неё куски. — Бери глубже, — голос, что лишен эмоций, знал только приказы, — младший Лань. Их было по меньшей мере восемь человек. Один на полу, другой сзади, еще трое обступили так, чтобы не мешать друг другу, и не мешать… человеку, который ублажал их ртом, руками и своей задницей. Остальные, очевидно, уже насытившись располагались поодаль, сквозь дымную занавесу сигарет услаждаясь зрелищем и редко его комментируя, что до моего слуха порой доносились фразы «Не порвет ли?» и «Какая же искусная шлюха». Я почти онемел, узнавая в человеке, что принимал в свой зад сразу двоих, одновременно работая руками и языком… того самого офицера, у которого я был на допросе. Но сейчас он был мало похож на острый неприступный лед в облегающей тело черной форме. Несмотря на наготу и желтоватое освещение кожа его была необычайно бела среди темных тел трахающих его мужчин, как выделялась и изящная худоба, длинное крепкое тело, распущенные волосы. Моя голова и челюсть всё еще болели, но, верь мне, от этого зрелища сильнее всего болели глаза и что-то глубоко внутри. Я видел, как крепкие безжалостные мужчины грубо трахали его, без жалости наяривая двумя членами в одном отверстии, как работали руки этого парня на членах тех мужчин, что стояли вблизи… и даже его рот, которым грубо и дерзко овладевали, заставляя принимать достаточно глубоко. Если я правильно расслышал, то имя этого офицера было Лань Ванцзи. Я… узнал эту фамилию, именно фамилию. Это же была семья военных, молодое поколение которых занимало должности в военной сфере. Правда я не знал, что «младший», оказывается, тот самый Матадор смерти, лучший в работе над гомосексуалистами, слава которого далеко шла впереди него. Но что же это за… безумие, что я сейчас вижу, как же так? Мне же не снится это, я вижу эту оргию собственными глазами! — Гха… — извергающийся член вытянули из рта Лань Ванцзи, из-за чего капли попали ему на лицо, пока он сплевывал. Взгляд на удивление такой же мрачный и высокомерный, словно это не его трахали, а он смотрел, как уничтожают чью-то невинность. — Следующий. Мой рот непроизвольно открылся от этих слов, и мужчины, которые брали его в зад, стали дергаться активней. Тот, что был сзади, обнял молодого офицера и, искусав ему шею, наконец-то кончил, но не вытащил, так как тот, что лежал снизу, попросил не делать этого, боясь, что дырка не сожмется как следует. Тех же, которых Лань Ванцзи ублажал руками, он стал ублажать освободившимся ртом, довольно быстро, а для них позорно, доведя мужчин до извержения. Когда кончил последний, тот, который был под ним, мужчины наконец-то освободили его зад и сняли Лань Ванцзи с себя. Он сидел на коленях, словно отдыхиваясь, пока ему не подали сигарету, которой он затянулся в полный затяг. — Смотрите, у зрителя встал. Лань Ванцзи повернул свой взгляд ко мне, и я понял, что речь именно обо мне. Я опустил свой взгляд вниз, видя чудовищную эрекцию, за которую мне впервые в жизни было стыдно. Я не понимал, что вообще происходит и раз уж происходит, то зачем я здесь? Эти мужчины… ведь явно же были какими-то шишками, я руку на отсечение отдам, что этот парень если и шлюха, то высших чинов и командиров, а не каких-то сержантов. Вот только… почему? Как и прежде острый холодный взгляд пронзил меня насквозь. Лань Ванцзи был обнаженным, бледнокожим, его тело даже в такой грязи выгодно подчеркивало свою красоту… неземную красоту, холодную и безжалостную, неприступную и желанную. Он встал, и я увидел, что его член даже толком не был возбужден, безвольно болтаясь как распущенная петля. Он подошел ко мне, я поднял на него тяжелый настороженный взгляд. — Это кто-то из смертников? — спросил один из мужчин, и Лань Ванцзи, пристально смотря на меня, не отводил взгляд. — Решил устроить ему «последний ужин»? Раздался громкий грубый смех, а мы всё еще смотрели друг на друга. Я не мог поверить, что у человека, который по каким-то причинам ублажает других в оргии, может быть такой неприступный горделивый взгляд. Лань Ванцзи смотрел на меня так, словно это я был залит спермой и оттрахан перед всеми, чье мужское достоинство было унижено и растоптано другими мужчинами, которые лишь грубо имели, доставляя боль, думая только о своем наслаждении. Но тем не менее мой взгляд не сквозил презрением, я даже не опустил глаза к его телу, чтобы полюбоваться вдоволь. Я смотрел только в эти глаза, я тонул в них, пребывая в иллюзии, словно мы здесь одни. Но здесь — это где? Уж явно не в этой комнате. Мы с ним были где-то еще, где-то в таком уединении, куда не пробивались даже звуки. И он смотрел на меня, топя меня в своем взгляде. Я не шевельнулся, когда он оседлал меня, в этот момент испытав что-то сродни первой волны от наркотического прихода. Не понял я и того, что он надел на меня презерватив. Мои руки были скованны наручниками за спиной, нагретый теплом моего тела металл больно впился в кожу. Я почувствовал, как он впускает меня в себя, как раздолбанные стенки его входа всё же сжались вокруг меня. Он был узким… в чем могла и быть причина возникновения этих оргий, так как обычно двойное проникновение для мужчины было чревато слишком открытым входом. А дырка, способная сохранять узость даже после двух членов, можно сказать, на вес золота, залитого потом и спермой… Там обитают блудницы и страстные любовники, которых истязают бурей в кромешной тьме… Мое тело напряглось и сжалось, когда он начал двигаться. Я не мог отвести от него глаз. Всё то, что произошло и что происходит сейчас… утопает в сладком тепле его тела, внутри разгоряченном, а снаружи прохладном, словно в этих льдах скрывается пламя, к которому не пробиться ни силой, ни слезами, ни мольбой. Эта тюрьма, этот человек… второй круг ада, куда Данте завели его грезы, оторванные от бессмысленной и маниакальной идеи о «возвышенной» любви с человеком, о котором он не знал ничего, кроме иллюзии в своей голове. Но иллюзии развеивает реальность, и я сейчас в ней. Как и в нем. Его уставшее дрожащее тело двигалось сильно, размашисто, он смотрел на меня, я ловил его дыхание с сильным мускусным запахом. Я нисколько не думал о людях, что его имели, не думал я и о том, сколько «следа» они в нём оставили. Пребывая в чувственном дурмане, я смотрел в глаза молодого офицера, утопая в них сильнее, чем в его теле. Несмотря на то, что он на мне, именно он сейчас владел мною. Что-то глубоко в моем сердце кричало о неминуемой беде, ведь единственным бедствием для раба иллюзий могло быть лишь одно — любовь. А в аду, тем более на втором его кругу, любовь действительно была бедой, ведь это было то, что можно было отнять. Не невинность, не чистоту тела, и даже не волю… всем этим торговались и пускали по кругу, но любовь… ею торговаться было невозможно, а потому она была единственным, что действительно можно было отнять. Другой мужчина пристроился сзади, и я почувствовал чужую плоть, что скользнула внутрь. «Я не люблю его, не люблю…» — тяжело думал я, понимая, что наказание уже происходит. Меня истязают… бурей, имя которой любовь, и я уже не я — он заставил меня потерять себя. Действительно — Матадор, убийца. Он безжалостной рукой схватит мое обнажившееся сердце и без сомнений раздавит, вжимая пальцы в пульсирующую плоть. Сигаретный дым туманил разум, и истекая потом, что катился у меня по вискам и лбу, я неожиданно вспомнил, где еще видел знак быка. Почему я снова подумал о нем, почему мысли мои всё время крутились вокруг этого зверя… Это был балет «Кармен-сюита», увиденный мною когда-то по телевизору, где роль Кармен исполняла Майя Плисецкая. Я ничего не знал о танцах, и уж тем более о балете, но подумал, до чего же странная музыка для воплощения живого пламени, коим и являлась Кармен с её женским непостоянным сердцем… Городская площадь. Развод караула. Коррехидор ставит на караульный пост солдата Хозе. Красивый молодой солдат привлекает внимание цыганки Кармен. Она пытается очаровать его. Её старания достигают цели, но Хозе остается верен долгу и не покидает пост. Неожиданно возникает драка между работницами табачной фабрики. Кармен объявляют зачинщицей. Коррехидор приказывает Хозе препроводить Кармен в тюрьму. По дороге влюбленный солдат отпускает Кармен, тем самым совершая преступление перед законом. Чтобы не расставаться с любимой женщиной, Хозе дезертирует. Появляется великолепный Тореро, любимец публики. Его страстный рассказ о своих подвигах на арене не оставляет равнодушной Кармен. Охваченная новым чувством, Кармен не желает замечать ревности Хозе. И только приход Коррехидора резко меняет ситуацию. Коррехидор требует, чтобы Хозе немедленно вернулся в казарму. Взбешенный Хозе выхватывает нож и прогоняет офицера. Кармен поражена и восхищена поступком Хозе. Она снова влюблена в него, снова готова дарить ему свою любовь. Кармен гадает. Появляется Рок — страшное воплощение судьбы Кармен. Рок предвещает неотвратимость трагической развязки. Арена для боя быков. Тореро демонстрирует свое блестящее мастерство. Ему противостоит существо, в котором образ быка и образ Рока соединены воедино. Кармен с восторгом наблюдает за Тореро. Появляется Хозе. Он требует и умоляет Кармен вернуть ему любовь. Но для Кармен его слова звучат как принуждение и насилие над ее волей. Она резко отвергает Хозе. Не в силах смириться с потерей возлюбленной, Хозе закалывает ее кинжалом. Я не знал весь сюжет, и балет мне тоже не понравился. Но через пару лет, на кассете, подаренной кем-то из парней, я увидел испанские танцы и девушку в красном платье, юбка которой так красиво кружилась вместе с ней, а в волосах алели красные цветы, похожие на завитки пламени. Музыка была более страстной, более темпераментной, а Кармен… была настоящей «Кармен». Место боя быков стало ареной жизни страстной цыганки, в которой языком танца была рассказана даже не история — танец совершал преступление и совершенство любви. Она, находящаяся в самом центре, словно сердце бессмертного огня, её постепенно окружают полукругом мужчины, каждый из которых по очереди хватает её, но она, страстная и дикая, едва закружившись с одним тут же переходит другому, тем не менее сводя с ума каждого из них. Они сердятся, они никак не могут её сломить; они рвут её платье, обнажают грудь, но длинные черные волосы словно шелковая вуаль закрывают бледную кожу, и пусть сквозь них грудь и просвечивает, но это сводит с ума лишь больше. Я смотрел на молодого офицера, но видел тьму, в которой танцует багрово-красный огонь. Страстные измученные движения словно акт любви — пылкие и непокорные. Эмблема быка, как тот рисунок, так же висела сверху. Эту женщину не сломить, её не покорить, её непостоянное изменчивое сердце не позволит ей любить верно… но любить страстно, сводить этой страстью с ума. Мои мысли спутались, я перестал видеть оргию, я перестал чувствовать возбуждение плоти… как и перестал видеть ту короткую иллюзию, что наложилась на это действие обнаженной человеческой похоти. Не секс — он был танцовщицей, танцующей с толпой мужчин, которые даже взяв её владеть ею все равно не станут. Но вот маятник качнулся, тьма стала прозрачней, словно с мрамора снятый полог, воссиявший матовым лунным светом, и я увидел… мужчину, прекрасного длинноволосого мужчину, что замер в ожидании. В руках его алый шелк, он весь сияет непередаваемым блеском бриллианта, который невозможно разбить, но сколько трагедии в этом блеске, ведь огранка, заставляющая так ярко блистать, может быть достигнута далеко не чем-то естественным, а… влиянием тех, кто не знает жалости в действиях своих трудов. Они одинаково бездушно срезают с дерева бонсай ветви и подвязывают его, чтобы оно росло под нужным углом, и так же бездушно они дрессируют псов, путем кнута и пряника натаскивая их перегрызать глотки. Взгляд мужчины — остроконечные льды, плотные и непробиваемые, дыхание беззвучное и невидимое. Он ждет, не двигается даже тогда, когда решетка поднимается, выпуская на арену шумно дышащих быков. Ради этого взгляда можно было убить… вплоть до себя, стоящего на коленях и не сводящего с этих глаз взгляда, пока кинжал, зажатый собственной рукой, чертит алую нить по своему же горлу. Вместо крови к этим ногам падали багровые лепестки, ибо больше нечему устилать путь этому человеку кроме как нежных цветов, по которым он безжалостно пройдется. Я забыл, что мы занимаемся любовью, как забыл о том, что мы были не одни. В моей голове, я, облаченный в красное платье, будучи Кармен, а не мужчиной, кружу вокруг человека, который не отзывается мне ни одним движением, но стойка такова, словно он готов начать двигаться, словно… ждет чего-то. И я понимаю — это мои движении не верны. Не я… он должен «овладеть» мной. Губы сами тянутся к его губам, но он, со лба которого тоже стекает пот, не дает мне поцеловать рот, который столько раз успели поиметь. Мне все равно. Я не из тех, кто превращает любовь в гигиену тела, и пусть я понимаю, что эта ситуация даже для меня максимально «грязная», я всё равно… желаю эти губы целовать. Лань Ванцзи, видя настойчивость в моем взгляде, неожиданно меняет свой, глаза его из тусклых становятся немного ярче, словно в них пробилась искра какого-то томного желания. Он прижимает ладонь к моим губам, словно забыв, где была эта ладонь. Как и я «забываю» об этом, облизывая её. Мне всё равно. Я хочу облизать это тело, мне жизненно необходимо «распробовать» его, «наесться» им. Я хочу, чтобы не осталось ни одного кусочка, который я бы не облизал, я хочу расплавить этот лед и дать потёкшим водам утопить себя, так мне желанна эта «смерть». Я хочу, чтобы он убил во мне всё то мертвое, чем я жил и чем существую сейчас, ведь теперь я понимаю, что это он на самом деле «убивает». Я знаю, слухи были правдивы, этот человек подвел к гибели многих, но именно из-за того, что он мне показал, я… что-то понял. И это очень важно. Мне не разобрать, но теперь… я знаю. Просто знаю. И этого уже не отнять. Не отрывая от его глаз свои глаза, я встретил свою «гибель», излившись в тесных глубинах его тела, чувствуя, как кончил тот, второй, и их общая влага запачкала мне ткань штанов. Лань Ванцзи был возбужден, на самом деле возбужден, и я чувствовал, как во время процесса он намеренно плотно прижимался своим членом к моему животу, терся о пресс. Его голос дрожал в горле, его лицо было так близко к моему. Мы смотрели друг на друга, и мне показалось, что и кончили, смотря друг на друга, утопая даже не в удовольствии, а именно в глазах. Мой мир перевернулся… Но Лань Ванцзи не кончил. Его член был твердым, полным возбуждения и желания, и когда тот, второй, вышел из него, он, как мне показалось, сильнее насадился на меня и даже как-то сжался сильнее, но для чего я не понял. Люди, что были в кабинете, о чем-то говорили и начали понемногу расходиться, выходя через другой вход. Всё это время Лань Ванцзи был прижат ко мне и его лицо, словно прячась, было прижато к моей груди. Он обнимал меня, я чувствовал, как глубоко он дышит. — Зачем? — мой голос едва ли не за все прожитые годы моей жизни дрогнул, чего я сам от себя не ожидал. Я не знал, что внутри меня живет что-то, что может так сильно болеть или чему можно принести такую боль. — Зачем?.. Он обнимал меня, обнаженный, дрожащий, измученный… насилованный бесчисленное множество раз. Я… всё понимал, понимал, почему это происходит и почему он позволяет всё этим людям. Они его нисколько не жалели, значит такое происходит уже довольно давно. И взгляд этого мужчины, этого молодого офицера… безжизненный, в нем совершенно не было искры, когда его безбожно имело восемь человек. Я знаю, знаю… можно заставить себя притупить боль, отключиться, абстрагироваться. Ванцзи, я… это знаю, ведь тоже делал подобное. Но лишь тогда, когда изымались над моим человеческим, когда пытались «вылечить». Но ты… другое. И ведь понятно, почему твой член не стоял. Ты «ушел», тебя не было в этой комнате. Было лишь твое тело, твое измученное, затраханное тело. Но почему… почему у меня такое чувство, словно сейчас ты здесь, вернулся… со мной. Почему ты обнимаешь меня, что это за полные трагизма объятия! Ты даже не всхлипываешь, не плачешь. Вместо этого в боли корчусь один лишь я, запутавшись совершенно, ведь никогда раньше я не… Молодой офицер поднял свой взгляд, когда с ухода последнего человека прошло минуты три-четыре. Он даже не смотрел на меня, взгляд его выражал всё тот же безжизненный холод. — Я хочу перестать чувствовать… — слетело с его губ тихим, как могло показаться, отстраненным голосом, но лишь мне, находящемуся так близко, было дано понять — голос полнился крови и слез, которые он обречен проливать. Был ли это ответ на вопрос «Зачем?» или же он говорил от себя, о самом наболевшем и отчаянном, доверив мне услышать это из глубин его трагедии, а не просто читать в его глазах. — Убирайся… Упираясь в спинку стула, он слез с меня и медленной походкой подошел к столу, взяв с него ключи, после чего стал сзади и расстегнул мне наручники. Мои руки безвольно повисли вдоль тела, взгляд обращен в пустоту. — Зачем? — я повторил свой вопрос, так как и я и он знали, что на него всё еще не было ответа. — Зачем? Зачем ты дал мне увидеть, зачем заставил смотреть? Зачем ты трахнул меня, зачем я здесь? — Зачем?! — я метнул в него взгляд полный обиды и отчаянного смирения. — Зачем, зачем, зачем?! Он не ответил, его тяжелый от прилившей к нему крови член был повернут на бок, столкнувшись с бедром. Я знал, что он не кончил, как знал и то, что только сейчас он почему-то возбужден. Сильно возбужден. Я небрежным движением снял с себя полный презерватив, отбросив его на пол и встал, на ходу слегка подтянув штаны, но не застегивая их. Я вцепился в плечи этого человека, резко подойдя к нему, но, видимо, мужчина был так изможден, что ноги не выдержали и подкосились. Он бы упал, если бы… если бы не я, рухнувший на колени прежде и, обнявший его бедра, взял его член в свой рот. Я услышал сдавленный стон и увидел метнувшийся ко мне взгляд, полный тьмы и желания. Эти глаза… сколько в них было огня, но как бы унижено ни было это пламя, оно не гаснет, оно бунтует, сжигает себя, чтобы продолжать жить. И всё же он не выдержал, его ноги задрожали и он, рухнув частью тела на стол, медленно стек на пол, откинувшись на спину и широко раздвинув ноги. Он тек семенем тех ублюдков, оно буквально выталкивалось из него, но мне было все равно. Сидя у него между ног я глубоко и даже сказать заботливо брал его член, совершая над ним всевозможные техники, которые только умел, буквально поклоняясь этому мясному столбу, что разбухал у меня во рту. Член был большой, больше, чем у меня, но даже когда у меня заболел рот, а уголки рта, я почувствовал, треснули, я не остановился. Он стал биться мне в рот, забывшись в удовольствии, и чем сильнее я сжимал горло, тем больше реагировал Лань Ванцзи. Чтобы ублажить этот для одного меня поднявшийся член я превозмог себя и, поднимаясь и опускаясь ртом на нем, делал это так тесно и быстро, как только смог, пока не почувствовал, как теплая густая струя брызнула мне в горло и затопила рот. И я глотал, глотал жадно, как сосущий грудь младенец, которого постоянно мучает голод. Я глотал это семя словно боль, вытекающую из другого человека, в жажде поглотить её всю. Я хотел его ублажить, я бы, кажется, не смог жить, если бы его не ублажил. То, что я увидел, и то, что он заставил меня пережить… ублюдок, ублюдок! Почему мне так больно, почему?! Почему даже мои глаза болят, что это за боль?! Я ненавижу тебя, ты дьявол, чертов ангел из ада! — Убирайся, — ледяной тон прозвучал измученно, но небрежно. Лань Ванцзи встал и, пошатываясь, побрел в другой угол кабинета. — Когда выйду, чтобы тебя здесь не было. Ты свободен… из этой тюрьмы. Он вошел внутрь, и скоро до меня, неподвижно сидящего на коленях, долетел шум воды. Я сидел, впившись глазами в одну точку, и всё мне казалось, что я мертв. Звуки воды доносились издали, но для меня наступила такая глухая тишина, почти звенящая, что лучше бы моему сердцу и правда было остановиться в этот момент. Я был мертв, он… убил меня. Матадор смерти… действительно оправдал свое звание, этот божественный убийца из глубин ада, под названием «режим партийных диктаторов»… Меня буквально вышвырнули из тюрьмы, выволоча как какой-то мешок с дерьмом. Когда меня волокли, я увидел мужчину, который просил меня выжить. Его вели люди в зеленом… значит, его ждал расстрел. — Товарищ… — мы смотрели друг на друга в то короткое мгновение, когда нас, ведущих в разные стороны — его вперед, меня назад — свели на одном участке дороги. Голос мой был настолько упавший, настолько… поверженный, что взгляд его мгновенно отразил боль. — Я… уже мертв, он убил меня. И я возвращаюсь в ад. Он так повелел. Глаза мужчины заволокло пеленой, и жизни в них горело гораздо больше, чем во мне. — Не забывай меня! — пылко крикнул он, начав сопротивляться, чтобы подольше на меня посмотреть, казалось, отчаянно поглощая мой образ своими глазами. — Пожалуйста, не забывай меня! Я буду присматривать за тобой, обещаю! Я никогда не узнаю, за что же его расстреляли, да и расстреляли ли вообще. Всё, что я смог узнать, что человеком он был очень опасным для режима, хотя и причислялся к тем, кто помогал его совершенствовать. Лет через двадцать, так он сказал, Китай будет полноценной цифровой тюрьмой, усеянной камерами, распознавателями, безналом. И каждый человек будет лишь ячейкой, то брошенной в огонь войны, то в огонь куда более страшный, но какой не сказал. Наверное, он не захотел для нас такого будущего, и хотя дел натворил немалых, на смерть пошел спокойно. Лишь на мне сорвался, как и подобает людям. Мы нужны друг другу, мы, особенно мужчины, которых по-настоящему способна утешить лишь мать и самый близкий друг, которого мы в чувствах зовем братом, так сильны эти узы… узы, которым не было суждено явить себя как у настоящих братьев, выросших в одной утробе, и чтобы приблизиться к ним, они делят друг с другом одно ложе. Не сумев родиться у одной матери, они рождаются друг в друге… по воле сердца, а не судьбы, создавая эту нерушимую глубокую связь. Меня вышвырнули за ворота Миноса и даже не побеспокоились вернуть мне мои вещи, среди которых была хорошая куртка с небольшой наличностью. В город пришлось возвращаться пешком, что заняло время почти до утра. Тот мертвец, что брел по запыленным улицам Пекина — это был я. Мои чувства… стали пустыней, по которой бродила моя опустошенная душа. Я… кто я теперь? По тротуару ползет тень моего волочащегося тела, а я смотрю на эту тень и вижу, что она — это всё, что осталось от меня. Или же я всегда таким был? Чертовая тень, которая прыгала от одного человека к другому, идя за ним, пытаясь слиться с ним так, чтобы лишь эту тень он и отбрасывал, чтобы… я один был неотделимой её частью, тенью — куда человек, туда и тень. И никуда он от этого не убежит. Ни человек, ни тень. Неделимы и вечны, соединённые законами, против которых не пойти. Я, кажется… это ведь так и называется? Любовь… любовь же?! Я твоя тень! Куда ты, туда и я, и никуда ты от меня не денешься! Я твой или ничей! — Я твой! — закричав пустыне улиц, едва не разрываю этим криком себе грудь. — Будь ты проклят, это ты так сделал, ты выбрал меня, опустошил, уничтожил! Улица не отвечает. Замечаю, что тень, которую отбрасывал ранее, поглотилась жесткими тенями дома, что отбрасывал её. Да… он поглотил меня точно так же, только он — человек. А раз человек… то теперь я только твой, молодой офицер. Твой или вовсе ничей. Парней в комнате не было, и я, не помывшись и не раздевшись падаю на чужую кровать, не имея сил добраться до своей. Ближе к девяти часам они приходят, и увидев меня, пропавшего на черт знает сколько, но вернувшегося живым и своими ногами не стали трогать, видя, что я крепко сплю, однако к вечеру, когда я проснулся, засыпали вопросами. Я сказал им, где был, наблюдая, как у них отваливаются челюсти. Только Чан смотрел на меня с молчаливым вопросом в глазах. Потому что он искал меня и знал, что я попал к Матадору. И да, он был удивлен тем, что видит меня живым, больше того — он что-то словно знал. Чан был вездесущ и мог позволить себе считаться кем-то вроде той самой шишки, об которую набьешь себе синяков, если попытаешься её потревожить, потому что у шишки была защита и положение. Возможно, он всё знал… и мои глаза ярче слов сказали ему, что именно меня заставили пережить. Разумеется, жизнь моя не вернулась в старое русло. Каждый день я посвящал тому, что приходил к Миносу и издали наблюдал за входом и в принципе жизнью этого ядовитого улья. Я даже думал снова туда попасть, но от этой затеи меня останавливало чувство внутреннего… нет, не достоинства. Самосохранения. Я понимал, что тюрьма, особенно эта, далеко не то место, чтобы рискнуть собственной шкурой, поэтому днями напролет прятался за деревьями, за которыми мне видел виден вход. Я видел его, Лань Ванцзи, он почти никогда не выходил один. Вот он, со своим обычным холодным лицом выходит вместе с каким-то жирным кабаном в форме. Тот улыбается, трогает его за плечо. Молодой офицер не сопротивляется, лишь глаза держит в пол, чем проявлял свою полную апатию к происходящему. Вот подъехала машина, Лань Ванцзи открыли дверь. Я увидел, даже со своего расстояния увидел, как всего на краткий миг поджались его тонкие губы, а в глазах проскользнуло… отвращение. Но в машину он все же сел, и куда она уехала я не знаю. Однако мне было понятно для чего… Дни сменяли друг друга, я все сильнее копал под этот Минос, заставив или скорее принудив Чана помочь мне. Мы… стали врагами, потому что чтобы шантажировать его я раскрыл ему то, что уже давно знаю его «секрет». — Нет никакого желания стать женщиной, — сказал ему я, когда мы сошлись в личном разговоре. — У тебя… есть ребенок, мальчик. Всё, что ты делаешь, ты делаешь для его обособленной от всего этого жизни. Кем бы он был, оставшись со своей шлюхой матерью? В итоге ты стал тем, что приносит больше всего денег и влияния, и с таким тобой мальчика никогда не тронут, верно? Не передать словами какими его глаза стали в этот момент, ведь сын… был его величайшим секретом. Как и то, насколько сильно он его любил. Да, Чан изначально был геем, у него даже был возлюбленный. Они решились завести ребенка. Я так и не выяснил, что случилось с этим возлюбленным, но в итоге Чан остался один, имея на руках мальчика и… больше ничего. Скорее всего, я думаю, его обманули и ограбили, лишив практически всего. Сейчас тому мальчику шесть лет, он находится под опекой родителей Чана и именно к ним он раз в месяц, надевая красивый костюм и нагружаясь всякими вещами, ездит. А мы-то думали… да какая разница. Пока одни будут говорить, что любить мужчин ни что иное и ничего больше, чем как зуд в заднице, другие таким образом растят новых членов общества, во всех смыслах. Провокация сработала, Чан стал мне помогать. Так я узнал за подноготную Миноса и участь того молодого офицера. Да, он родом из довольно серьезной и уважаемой военной семьи и у него есть старший брат, имеющий высокий чин в самой армии. А чтобы ему не мешали или не убили на пути к желанной должности… — Проклятие! — не в себе закричал я и одним движением швырнул всё со стола. — Твою мать! — Политика везде одинакова, — спокойно сказал Чан. — Я не пожалел задницы, чтобы ты узнал это, а он… делал то же, только бы никто не узнал. Дабы не мешали Лань Сичэню, Лань Ванцзи, который по некоторым обстоятельствам имел больше шансов подняться к верхам, сделал то, что ни один в здоровом уме брат не сделал бы для другого, скорее уж бы скинул того туда, куда добровольно упал Лань Ванцзи. Он… дабы не трогали его брата… отдался крупным военным чинам, пожалуй, до конца жизни, или уж скорее молодости и красоты, сделавшись игрушкой для утех. Совсем не своими силами он стал офицером и не зря прозябает в Миносе. Теперь уже ему не дадут уйти оттуда, дабы не терять столь ценный и полезный кадр. Он спал с высокими чинами, ублажал военных, был шлюхой в невероятном количестве оргий, куда его отправляли, чтобы просто посмотреть на то, как солдатня развлекается с красивым офицером. И Лань Ванцзи это принял ради карьеры брата? Верилось с огромным трудом, но это было так. Даже та сцена, что развернулась в Миносе, была чем-то настолько обычным и обыденным, что неудивительна столь апатичная и покорная реакция молодого офицера. — Почему я? — в каком-то беспокойном и отчаянном исступлении шёпот этот покинул мое горло. — Почему я, почему?! «Почему…» так и осталось шёпотом того невидимого эха, что воздухом сорвалось между губ молодого офицера, лежащего на полу в том кабинете. «Я больше не хочу чувствовать», — сказал тогда он. Но это больше не имело смысла. То, что он сделал, никакой случайностью не было. «Кармен» гадает, раскинув карты. Пьеса продолжается…

Рай

На центральном вокзале шумно, в полдень здесь слишком много людей. Все спешат, на телегах возят вещи, люди толкаются, сбивая друг друга с ног, ругаются, высвобождая из горла скорее собачий лай, нежели человеческий голос. Голос ведь умеет петь, а лай… лишь сотрясать воздух. Но помимо голосов слышны и другие звуки, например, звуки шагов, шум машин, голос из динамиков. — На станцию прибывает… — объявляет красивый баритон, вынуждая человеческое море всколыхнуться от предвкушающего ожидания. Где-то в толпе, уже миновав вход на вокзал, по устеленном плитами полу раздается цокот каблуков. Черные, из дорогой и редкой на то время замши туфли плотно обнимают ноги, затянутые в черные колготки. При движении подол платья колыхается, длинные распущенные волосы словно вуаль укрывают спину. Услышав объявление цокот каблуков становиться чаще, шаги ускоряются. Между колесами подъезжающего поезда валит не слишком большое облако пара. Поезд тормозит, раздается знакомый визг. — Ну вот он и прибыл, — говорит Лань Ванцзи, глазами очерчивая медленно проносящиеся перед ними вагоны. Поезд почти окончательно затормозил. — Что ж, до скорого, брат. — Почему бы тебе не поехать со мной? — Эта поездка домой для меня сейчас необязательна. Да и выходной не дадут. Лань Сичэнь тревожно посмотрел на брата. — Почему ты до сих пор числишься тюремным офицером, еще и в такой дискредитированной тюрьме, как Минос? — сокрушается он, искренне переживая за брата. — Ты же… офицер как-никак, но постоянно находишься именно в той тюрьме. Почему? Лань Ванцзи молча отводит глаза. Он знает, что никогда оттуда не уйдет… как знает и то, что благодаря этому его брат поднимется еще выше, не находя в этом никаких препятствий. — Мне это нравится, — просто отвечает Лань Ванцзи. Его бледное холодное лицо так резко контрастирует с грубыми, в большинстве своем невидными чертами лиц других людей, что удивляешься: как такой красивый мужчина еще блуждает среди смертных, а не услаждает взор видом на горы, уединившись в затворничестве от уродливого и прогнившего мира. — А ты… ты превзойдешь даже отца. Старайся как следует, брат, ведь в этом и будущее твоих детей. А я… — Почему ты не женишься? — в лоб спрашивает Лань Сичэнь. — Я… — было попытался что-то сказать Лань Ванцзи, когда неожиданно чувствует чье-то касание на своем плече, одновременно замечая брошенный за его спину взгляд брата. Обернулся он тогда, когда было коснувшаяся его рука вновь опускается вдоль тела. Глаза Лань Ванцзи становятся больше, в них виден хоть и смягченный дневным светом, но все такой же холодный отблеск. Перед ним стоит… женщина в черно-красном, туго затянутом платье, причем не китайском, а каком-то… заграничном. Крой подола свободный, под платьем угадывается корсет или же у самого платья есть шнуровка, что так стянула талию. Ключицы и шея открыты, правда нет выреза для груди. Она прячется в глубине корсажа, позволяя увидеть лишь выпуклые холмики под самой тканью. Волосы незнакомки длинные и распущенные — верх неприличия, уже давно женщины так вульгарно не распускают волосы, даже не отращивают их так сильно. Лицо незнакомки нежное, в глазах пылкий блеск, покрытые красной помадой губы манят своей правильной и красиво очерченной формой. — О, — первым приходит в себя Лань Сичэнь и улыбается. — Так вот из-за чего ты не хочешь ехать… Почему ты это от меня скрыл? Он думает, что это его девушка, а ведь сама девушка и правда хороша. Изящная, худенькая, не слишком высокая… и глаз не отводящая от Лань Чжаня, как и он, собственно, не отводит свои. — Скрыл? — не отрывая от «неё» взгляд, медленно процедил он. — Да… скрыл. Прости меня, и поезжай наконец. — Брат? — низкий ледяной тон его младшего брата пугает всегда чувствительного к переменам в его настроении Лань Сичэня, но Лань Ванцзи не удостаивает его ответа. Он еще раз извиняется и, взяв за руку незнакомку, грубо увлекает её за собой, даже не попрощавшись с Лань Сичэнем. Тот и хотел бы броситься следом, однако поезд возвестил о посадке. Лань Сичэнь остался ни с чем и просто вынужден был пойти в другую сторону. — Грязный прохвост… — зло шипит Лань Ванцзи, таща за собой «женщину». — Ты заплатишь мне за это унижение. Незнакомкой на самом деле был… переодетый Сюэ Ян. С дня их последней встречи прошло около двух месяцев. Два месяца, похожих на испытательный срок в чистилище душ, потерявших свою полноценность, свой смысл, свою жажду жить. Сюэ Ян был словно болен, метающийся от одной крайности к другой и… влюбленный до боли в своего грустного палача с лицом немой скорби. Любовь, любовь… это чувство вело его каждый день к Миносу, это чувство привело его и на вокзал, словно это был последний шанс для того, чтобы решить их судьбу. Влюбленный… да, влюбился, сердце полно боли от чувства к тому, кто так жесток и кто принимает на себя жестокость еще большую. Лань Ванцзи привел его в привокзальный участок, часть здания которого была на ремонте, и показав свою корочку лишил себя «чести» отвечать на любые вопросы. Он тащил за собой Сюэ Яна через грязные коридоры, заваленные строительным мусором, как раннее тащил и по вокзалу — грубо, спешно, безжалостно, поднимал за собой по ступеням, под которыми было мокро из-за протекших труб. Сюэ Ян даже насчитал, сколько ступеней они прошли — их было семь. Он был на каблуках, ему было тяжело успевать за этими широкими быстрыми шагами. Подол его платья дрожал, волосы развевались, ладонь, удерживаемая холодными пальцами, побелела, хрустнули суставы от столь сильного сжатия. Буквально вбросив его за дверь, Лань Ванцзи зашел внутрь и захлопнул её, повернув задвижку. Помещение оказалось душевыми, новыми, свежими, на которые не пожалели денег. Оказавшись внутри Сюэ Ян не удержался на даже без воды достаточно скользком кафеле и упал, повалившись на бок. — Маленький ублюдок, — снова прошипел Лань Ванцзи, сделав два медленных шага к нему. В глазах его пылал яростный огонь. — Как ты посмел… Я уже сделал тебе одолжение, сохранив тебе твою жалкую жизнь, даже развлекся с тобой… — Развлекся… — тихо, в самом деле с женской слабостью протянул Сюэ Ян. Подводка на его глазах уже не имела прежней ровной структуры, из чего можно было сделать вывод, что он либо вспотел, либо… его глаза увлажнились от чего-то другого. — Ты… никак не понимаешь, что ты сделал. Он поднял на него тихий и в чем-то покорный взгляд своих глаз, красные губы слегка сжались. — Тогда, в парке, прячась в темноте, — начал он, — ты пленил меня в первый раз, но как милосердно это было. Ты… мог просто взять меня, я даже не узнал бы твоего имени, не увидел бы лица. И был бы счастлив, поверь. Но когда ты велел привести меня в ту тюрьму, когда приказал мне смотреть на то, что с тобой делают, и когда сделал со мной то, что сделал… легко ли мне было наблюдать, как стадо озверевших от вседозволенности быков рвет на части матадора, и тот уже до того отчаянный, что даже кончить от этого не мог. А потом ты дал мне почувствовать себя… я ощущал, как содрогается твое нутро из-за того, что я там был. И ты кончил… потому что я тебя касался. Так скажи мне… — глаза Сюэ Яна увлажнились, — отдав мне свою боль, отдав мне свое страдание и поглотив меня собой разве не стал ты для меня тем, к чему привязывается сердце?! До встречи с тобой я был свободен, понимаешь? Свободен! Но эта свобода… оказалась пустым звуком после встречи с тобой. Я… — Замолчи, — грозно остановил его Лань Ванцзи. — Даже не вздумай этого сказать, не хочу слышать! — Лань Ванцзи!.. — Замолчи! — на лице Лань Ванцзи пронеслись эмоции столь откровенные в своем гневе, что это было скорее похоже на крылья, что ударились о стенки узкой клетки, в отчаянии раскрывшись. — Не смей, ненавижу! Он подбежал к нему, взял за края платья, впившись ненавидящим взглядом в столь красивое лицо. — Да, я поглумился над тобой, — признал он, зажав ему ладонью рот. Подушечка большого пальца больно вжалась в щеку. Глаза Сюэ Яна были нереально большими, так сильно он смотрел на приблизившееся к нему красивое лицо. — Да, я тебя захотел в том парке. Если бы не те люди, я бы закончил… я хотел кончить с тобой, это правда! Ты не единственный, кто сошел с ума, попав в мой мир безумия, в мой ад! — Это было чистилище… — силой отняв его ладонь, прошипел Сюэ Ян. — Нет, то была сцена, где матадор терялся среди окружающих его быков, среди зрителей, восседающих по кругу. Я твоя Кармен, ты тогда «танцевал» только со мной. Видишь, видишь же? Я сама пришла к тебе, я снова хочу, чтобы две алые ткани обвивали друг друга в полнейшей темноте, сияя пламенем ада, в котором мы оба оказались. Я твоя Кармен, я твоя Кармен! Он кричал, словно переживал огромное предательство, словно уже когда-то его душа полнилась невероятным горем, оставляющим неизгладимый отпечаток на прежде чистом теле чьей-то любви. Вокруг мужчин словно потемнело, и только сердце, эти два пульсирующих кристалла ярко-рубиновой плоти горели, горели так, как только и может чья-то безумная, порывистая, полная чувств любовь, которую… никогда не осязает разум, не поймет. Лишь тело, словно лампада в темноте, даст понять, как сильно горит этот огонь. Это он отбрасывает тот красноватый свет, среди которого уже танцевали двое, танцевали среди темноты, среди боли, танцевали так, словно никакого иного мира вокруг них не было. Лишь тьма, тьма жизни, в которой горели два алых огонька… Подол платья взмыл вверх, по красной ткани прошлась дивная рубиновая волна. Первый шаг, первая волна. Лань Ванцзи разорвал платье, припав к груди, жадно обхватив её губами. Перед ним была женщина с раскинутыми вокруг головы черными волосами, женщина, которую, он чувствовал, мог бы полюбить… но как сильно он её ненавидит. Нет, себя, себя ненавидит! Через неё он мстит себе, мстит за свою жестокую участь, за лишение права быть мужчиной, которым всегда быть хотел. Он перекатывается с ней на полу, толкает её в широкую кабину. Сверху начинает литься вода. Лицо Кармен, оказавшись под струями воды, тем не менее не теряет своего очарования, её губы играют ярче, её глаза все еще горят. Длинные черные волосы струятся по плечам и груди, треск разорванного платья вынуждает её дрожать. Она становится на колени перед давлением этого мужчины, её губы ублажают его. Второй шаг… ладони словно стекающее по коже масло уходят вниз, лаская талию, сжимают бедра, сильнее прижимаются со спины… Сюэ Ян, прижатый к стенке душевой, чувствующий, как вода стекает по его обнаженной спине не помнит, как Лань Ванцзи порвал на нем шнуровку, как разорвал ткань, обнажая светлую кожу. Сюэ Ян слишком развратно и одновременно болезненно стонет, когда член грубо вторгается в него, так мстительно и жестоко, словно он, Сюэ Ян, зеркало самой жизни Лань Ванцзи, которое тот нещадно разбивает, накидывается на него словно грозовой вал и кричит, ранясь об осколки. Плечо чувствует боль от сжатых на нем зубов, но сильное возбуждение от настолько откровенной и печальной жестокости скапливается внизу живота, растекается как лава, сводя с ума. Потоки струящейся воды стекают по их телам, от каждого толчка члена Лань Ванцзи Сюэ Ян стонет слишком громко и откровенно, он понимает — никогда, никогда в жизни он еще не был в себе и своем удовольствии так, как сейчас. Этот мужчина, эта страсть… И вот наступает час третьего шага. Пальцы переплетены, ладони прижимаются к другим ладоням, темнота вокруг танцующих содрогается и ревет, зрители в масках недовольно поджимают губы. Им не нравится видеть любовь, которая даже в такой тьме пылает столь ярко, даже будучи подверженной жестокой судьбе все равно умудряется источать столько откровенного желания. Они посылают новых «быков», еще более жестоких, а Кармен — холодную волну молчания. Матадор вновь попадает в кольцо, его сердце, его рубин остывает. Но вот, стуча каблуками, в его жизнь снова врывается Кармен, снова она кружит вокруг него, снова увлекает в танец. «Танцуй, — шепчут её губы изможденному матадору. — Я твоя Кармен. Я вся твоя…» — Аа-а! — вырывается глубоко из горла Сюэ Яна, словно любовь вырывается из глубокого затмения той жизни, которой они жили. — Еще! Он теряет себя, он сгорает, несмотря на то, сколько воды стекает по его телу. Сейчас он на руках молодого офицера, их лица так близко. Они целуются, пачкая друг друга помадой, они жадно бьются бедрами, порываясь друг к другу. Голая грудь Сюэ Яна поблёскивает от воды, она стекает в его пах, теряется в разломе ягодиц, капает с его бедер. Он сорвано мычит, его грудь разрывает от глубоких внутренних криков, его горло хрипит, веки опущены, губы жадно разомкнуты, по подбородку стекает вода. — Скажи мне, что ты любишь меня! — требует он, хватаясь за его лицо. — Я сделаю тебя мужчиной, я буду твоей женщиной. Я буду в этом аду вместе с тобой, я иной участи не желаю. К черту рай, к черту всё! На самом дне ада я буду переплетаться с тобой, и сам дьявол отступит, увидев эту любовь. Ничего не боюсь, хочу только тебя, я буду твоим и больше ничьим. Я. Тебя. Хочу. На каждое из последних трех слов он получает глубокие, но не быстрые толчки, которые сильнее вбивают его на терзающий и обжигающий член. Они занимаются любовью, казалось, так долго, что и не чувствуют, когда кончают и что кончают вообще. Бьются навстречу друг другу в ошеломляющей безумной агонии — две таких ярких противоположности, а сколько между ними мостов, сколько между ними нитей, связывающих их друг с другом. Никто кроме Сюэ Яна не поймет, не оценит так чужую боль, и никто кроме Лань Ванцзи не пощадил бы чей-то грех больше, чем это может сделать он. Две жертвы, один ад, встреча в чистилище и восход в рай ради того, чтобы быстрее снова упасть на самое дно… Там обитают блудницы и страстные любовники, которых истязают бурей в кромешной тьме… Последний, четвертый шаг, завершающий этот танец. Бедро Кармен закинуто на бедро Матадора, он держит её за талию, левые руки вытянуты. Он наклоняет её, спина Кармен изгибается дивным полумесяцем. Откинутая голова, закрытые глаза. Тьма и пламя окончательно становятся едины… Тело Сюэ Яна тяжело опустилось на мокрый кафель. Он прижат к стене, голова наклонена к плечу, взгляд расплывчатый и отсутствующий. Его тело… разбито и собрано из этих осколков, он словно горсть песка, утопающая в воде и идущая вниз, чтобы стать морским дном и снова, когда-нибудь, вернуться на берег. Молодой офицер, чье лицо так красиво, опустошен не меньше. Но все же… уходит. Мокрый, растерянный и полный уничижительной грусти он уходит, оставляя Сюэ Яна утопать под струями воды. Танец окончен, сцена вновь залита светом. Только занавес… опустился, и это самый тяжёлый полог, который мог закончить эту развернувшуюся трагедию. Зрители снимают маски и уходят, вокруг остаются только пустые стулья. На сцене же, усыпанной песком, видна лишь словно сброшенная с небес красная ткань, одиноко лежащая на пустой и молчаливой арене… Как тяжело судить о трагедии чьей-то жизни, если её лицо даже не нуждается в маске, которая прикрыла бы неказистый вид… потому что его не было — это было прекрасное, дивное, редкой красоты лицо, завораживающее даже самого отстраненного человека. Взгляд, такой острый и холодный, что мог резать, кожа такая бледная, что казалась более хрупкой, чем самый тонкий лёд, и тело… внушающее безумие страстей, особенно когда оно открыто и особенно — когда отвечает. Судьба Лань Ванцзи была трагичной во многих смыслах и прежде всего своей нисколько не преувеличенной реальностью для времени и людей, которые его окружали. Было два сына, схожих друг с другом как близнецы, но еще более разных по нраву и внутреннему состоянию. Отец очень любил младшего сына, пренебрегая старшим, старшего же любил дядя, который, увы, не имел большой власти. И вот отец умирает, после чего и без того ущемленный старший сын совсем лишается возможности пойти в наследии семейного дела дальше, ему блокируют дорогу и ущемляют. Дядя ничем не может помочь. Лань Ванцзи желанием наследовать семейное дело нисколько не горит, но его душа болит за брата. Из-за покровительства отца он продвигается куда легче брата, но после смерти родителя и он оказывается в нестабильном положении, однако не настолько, чтобы совсем остаться без «кислорода». Его бы это не тревожило, если бы не боль брата, который лучше подходит на роль наследника семейного дела, и если бы не любовь к этому, без преувеличения, самому дорогому человеку в его жизни. Сам он с легкой душой отказался бы от военной карьеры и вовсе, но смотря на тяжелые усилия брата, которые намеренно делают беспочвенными, создавая игру, которая не стоит свеч… И вот однажды темные силы, подкравшись к младшему брату, соблазненные его в чем-то даже диковатой отстранённостью решили сделать ставку на самое дорогое, что у него было — на старшего брата. Лань Ванцзи был слишком красив, его никто не хотел отпускать, никому не было выгодно, чтобы он уходил. Еще при жизни его отца на него поглядывали, на него, совсем еще юношу, такого возвышенного и отстраненного, ничего не желающего, в глазах которого появлялся живой отблеск лишь в компании старшего брата. Да, Ванцзи холоден и отстранен, но только брат, принимающий его со всей любовью своего большого, уже тогда страдающего из-за невнимания к себе со стороны отца сердца, был искренен и открыт, принимая в свое большое сердце тихого и замкнутого младшего брата, который обожал его, любил, верил в его желание добиться своей мечты, видя приложенные усилия и опечаливаясь несправедливому ущемлению. И его слабость стала достоянием… дьявольских торгов и такой же чёрной сделки. — Только ты можешь спасти его положение и защитить, — тьма говорила тихо, но с улыбкой. — Лишь в твоей власти не дать ему… умереть, например? А может и возвыситься так, чтобы больше не было нужды оглядываться на заслуги старика отца, пытаясь использовать их в качестве подмоги. Ему не дадут достигнуть желаемого в этой сфере, но… — тьма улыбнулась шире, — только если любящий младший брат не решит завести дружбу с нужными людьми. Ты понимаешь? Он понимал. Дело всей жизни старшего брата, которого он так любил… при этом пренебрежительно относясь к своим желаниям и мечтам, имея нрав скрытый и отчужденный. С тем же немым отчуждением, с которым проходил мимо всегда окружавшей его тьмы, Лань Ванцзи не изменил лица, встречая её, когда она плотно опуталась вокруг него. Вот только глаза, в которых еще был живой отблеск света, перестали сиять, отражая лишь холодный блеск немой стали, и свет в них умер под гнетом окружившей его тьмы. Он принял эту сделку, принял при всем понимании того, на что подписывается. Кто бы ни пожелал, имей он статус «повелевающих»… и Лань Ванцзи не имел права отказать. Поначалу он просто ходил по рукам, перебираясь из одного кабинета в другой, потом его стали передавать в несколько пар рук. А потом это даже были руки, в которых нет власти, а всё потому, что просто хотелось посмотреть со стороны на эти немыслимые оргии, в которых он обливался холодным потом на таких же холодных полах. Лань Ванцзи никогда особо не чувствовал себя живым в том смысле, которые подразумевают книги, но он отчетливо ощутил, как… умирает, понемногу, всё быстрее, в темпе расползающейся гангрены, которую не лечат и которой не препятствуют. Душа умирала медленно, потому что тело восстанавливалось и цеплялось за жизнь. А вот внутри, за пологом опущенных век нечему было цепляться, точнее не за что. Так стали проходить годы, недели буквально пролетали одна за другой, и он даже не считал, сколько их было. Лишь помнил, присутствие каких лицо было важно, на остальных же… было плевать. Чтобы обезопасить их игры от чужих глаз Лань Ванцзи устроили на службу в тюрьму Минос, и он, будучи офицером, вынужден был работать в соответствии с кодексом допроса того времени, в соответствии с правилами «верхов». К тому же Лань Сичэнь не должен был понять, что в жизни брата может происходить, так пусть лучше он спрячется от него в этой тюрьме и будет делать то, что должен. А кому должен? Лань Сичэню? Нет, себе. Себе и своему понятию любви. Брату перестали преграждать дорогу, оценили усилия, выстелили ковер в будущее. За счастливую улыбку своего старшего брата Лань Ванцзи стирал со своего сознания сам инстинкт восприятия отрицательной реальности, он морально отключался при исполнении своей «сделки» и в целом хорошо держал себя в руках. Но мертвая душа становится безжалостным человеком, и слава Матадора смерти отнюдь не была преувеличена. Будучи разбитым и расколотым, лишенным радости самых обычных вещей Лань Ванцзи был непомерно хладнокровным и безжалостным. Он, имея в душе такой раскол, не считался с теми, кто был «цельным», а поскольку сам давно был разбит, то прекрасно понимал, как и чем разбить других. Он не делал это из ненависти, он делал это пугающе отстраненно, отстраненно от самых понятий сопереживания. И это при том, что он прекрасно осознавал момент, когда человек «ломался», и именно из-за того, что к сердцу его нельзя было воззвать, его так боялись, потому что он терзал морально, и ломал совсем не кости, а… саму веру в то, чем жили люди до встречи с ним. Он разбивал им сердца и ломал их хрупкие миры, а если попадались сильные и волевые личности, он предпочитал методы схожие с теми, которые были использованы на Сюэ Яне. Ко времени их встречи Лань Ванцзи даже не помнил о том, он об этом в книгах читал когда-то, что разговор тел может быть… любовным, сокровенным, что может рассказывать, кричать о чувствах. Ведь его тело даже не кричало от боли, и её он сумел выскоблить из своего сознания и разве что инстинктивно надрываться в крике, когда за голосовые связки дергали сами реакции тела… Сколько в этом мире грехов совершается под знаменем любви? И Лань Ванцзи совершил этот грех. Чтобы расчистить дорогу брату и быть уверенным, что его никто не тронет, он лег в тени этой дороги, дабы все те, кто нацелился бы в спину его старшего брата прежде всего «потерялись» в этой тихой и покорной тени, отброшенной чистым светом его старшего брата. Дабы никто не позарился на этот свет, не сжал на нем жестокую ладонь и не дал сиянию исчезнуть, Лань Ванцзи пришлось стать его тенью и… принести себя в жертву многим грехам, облачившись в лед, который не расплавят даже самые жестокие языки адского огня. И вот, среди этого обжигающего безумия, длившегося столько лет, буквально омертвившего его душу он повстречал… дождь из чьих-то слез, которые растопили прежде неприступный лед. Лань Ванцзи… испугался, испугался того, что всем своим существом и столкновением с этим существом Сюэ Ян бросал вызов его собственной воле и предлагал нечто гораздо большее, даже чем бессмертная братская любовь. Он стоял на самом дне руин его жизни и звал его, протягивал ему руку. В Сюэ Яне Лань Ванцзи ощутил силу перемен, обладающую властью сдвигать с места нерушимое, вдыхать жизнь в омертвелое, перечеркивать уже написанное и создавать новое. Он почувствовал в его дыхании дыхание весны, ощутил в его словах жажду сопротивления и, впервые в жизни, «чего же желаю я сам?» Взаправду, чего он желает? Он тонул в аду так долго, что всё иное перестало иметь смысл. Но вот появляется кто-то и протягивает ему руку даже вовсе не для того, чтобы вытащить, а… чтобы принадлежать ему в этом аду, разделив горькую участь и предлагая себя как способ залечить все кровоточащие раны, пролить застывшие в недрах глаз и горла слезы, полюбить… заставив сердце биться. Он испугался этого так сильно, потому что проснувшиеся в нем чувства настолько были схожи с тем же порывом, с которым он вступился за мечту своего брата, что Лань Ванцзи понял: это может быть конец. Та же любовь, что когда-то подтолкнула его к жертве, сейчас сама стала жертвой и предлагает ему, Лань Ванцзи, возжелать мечтать, услышать зов своего охрипшего от беззвучных криков сердца, открыть глаза и обратить их не к кому-то, а к себе, посмотреть на свой собственный мир и приняться завоевывать его право на жизнь. Сюэ Ян был вызовом его личной жертве, и порыв в существе этого юноши обладал силой смести выстроенные из пота и слез стены, заставить голос прорваться, губы раскрыться и принять в их влажные глубины дыхание чьей-то весны. Он ощутил эту любовь как самый сильный порыв, способный изменить его жизнь. «Чего я желаю, чего я хочу? В каком аду на самом деле я желаю гореть? Он предлагает мне себя как жертву, дабы гореть в нем вместе, дабы умереть в нем вместе. И я могу выбрать… могу выбрать». Ворота хлопнули, шум отбывающего поезда пронзил уши высоким свистом труб. Лань Ванцзи смотрел вслед уходящему поезду и слезы стекали с его глаз. Он был поражен тем, что плачет. Смотря вслед уходящему поезду, он почти не моргал, и неиссякаемый поток слез был теми самыми водами, которые сдерживались ангелами до начала Потопа. Но вот воды хлынули, и отравленный мир наконец-то… скрылся в небытие. Своим глубоким рыданием Лань Ванцзи оплакивал то страшное содержимое под небесами собственной души. Но дождь не может идти вечно, и его слезы так же иссякли. Он… мог бы вернуться, он об этом… подумал. Он почувствовал, что такой поступок перечеркнет собой всё, ради чего была принесена такая огромная жертва, уничтожит прошлое и тень превратит в свет… точнее вернет в состояние света то, что было им… когда-то. Вновь начать дышать, размокнув грудь и видеть, как ласковые нежные руки извлекают из неё терновые шипы и увядшие цветы, орошая сухую почву благословенными дождями, не жалея своей души, извлекая её слезами. Любить… да? И быть любимым в ответ. Или принести чью-то любовь в жертву собственной трагедии, уйдя от которой приговорит другое, еще более достойное жизни сердце, которое никому не сделало зла, никогда этого зла не желало. Любить… а любит ли? В порыве этом Лань Ванцзи ощутил ветер перемен, очень серьезных перемен, тех, которые меняют жизни, словно кто-то, примерив его собственный облик распластался перед ним, дабы Лань Ванцзи мог оплакать свою жестокую участь, прижавшись к груди, в которой бьется не его сердце… но бьётся навстречу ему, его боли, его трагедии, от которой он сам отвернулся, дабы не сойти с ума от осознания этой жестокой западни. Так… любит ли? Хочет ли? Не ошибается ли и… действительно ли хочет не ошибиться, сделав этот выбор? Невольно склонив голову он словно просел под ужасным гнетом своих раздумий, которые в конце концов увели его обратно…

«Эмпирей»

Прошло несколько лет. У окна высотного здания стоит молодой человек, руки которого скрещены на груди. Он смотрит на дождь, падающий с высоких недостижимых небес. Завязанные в хвостик волосы волосы, темный свитер, свободные домашние штаны. Запах, который окружает его, становится очень сладким. Это жарятся в масле яблочные пирожки, их дивный сладкий аромат щекочет жадные к таким запахам ноздри. — Почему, когда идет дождь, ты так грустишь? — спрашивает кто-то, удобно прижавшись сзади. Сюэ Ян, чьи губы слегка расползаются в слабой улыбке, накрывает его ладонь своей, после чего немного поворачивает к нему голову. — Из-за любви, — просто отвечает он. — Дождь напоминает мне о любви, ведь ты тоже плакал, когда мы впервые занимались любовью… Сяо Синчэнь. Мужчина краснеет и, не имея способностей к игре слов, решает уйти на ту часть сцены, где поднатаскался в способностях — на кухню. От этого Сюэ Ян улыбается, но улыбка его слабеет, когда он снова устремляет взгляд в окно, видя, как по стеклу расползаются ручейки воды. В тот день, в тот последний день он сидел под падающей на него водой в душевой так долго, что не очнулся даже тогда, когда его обнаружили местные стражи закона, и испугавшись того, что парень натворит беды и пойдет жаловаться (они хорошо рассмотрели, с кем он зашел и какой у того статус) привели его в относительный порядок и даже отвезли домой, заставив подписать какую-то бумагу. Что ж, Лань Ванцзи сделал выбор и действительно вернулся… в свое прошлое, равно как и когда-то отвернувшись от будущего. Поначалу, первые тяжелые часы, Сюэ Ян был оглушен. Его всё еще мокрое платье, кожа лица, на которой засохли слезы и косметика. И Лань Ванцзи, ушедший навсегда. В голове Сюэ Яна было настолько пусто, что эта пустота буквально изнемогала, и нет ничего отчаянней, чем когда мысли буквально не за что уцепиться. Лишь одна пустота, мрачная и звенящая, пустая. Сюэ Ян остро ощутил, что эта пустота его даже убьет, потому что… душа ушла из выпотрошенного нутра, раскрытого, как рана, и такого же кровоточащего. Выбор… Всё, что несло за собой это столкновение, несло за собой выбор. И Сюэ Ян остался без души. Он мог умереть. Лань Ванцзи вернулся к теням, а Сюэ Яну… некуда было возвращаться, вся его прошлая жизнь просто лишилась прежнего смысла. Он всё же стал жертвой Матадора смерти, и пусть не так, как тот бы хотел и что в конце концов он отказался от этого, но Сюэ Ян ею всё же стал. Лишившись души, он лишился толчка ко всем тому, что делал раньше, во что верил, что вело его по терниям судьбы, того нелегкого пути, которому подвергаются люди, сражающиеся за свободу выбора и право с открытым сердцем любить. Сюэ Ян столкнулся в схватке с погребенными чувствами жертвенного агнца, в которые вдохнул огонь жизни, станцевал с ним пламенный танец на арене быков, которые его терзали, раскрылся ему как Кармен, сделавшая выбор и предложившая свою любовь… но слишком тяжела была трагедия этого матадора, слишком долго быки рвали его на части… слишком долго он не видел в темноте. И вспышка света ослепила его, пусть на краткий миг, но не было ей под силу оторвать от тьмы тень и вернуть ей её прежний облик. Ад не отпускает своих жертв. Но и Сюэ Ян не лелеял лишь эту надежду. Он выбрал ад… но ад отверг его. Сюэ Ян был куда более живой, чем Лань Ванцзи, потому что… он всю жизнь сопротивлялся, а Лань Ванцзи нет. Вот почему один предложил всё, а другой так и не смог оторвать себя от своего «ничего». Потому что ему нечего было дать взамен, он никогда ничего не получал ради себя, потеряв себя в обмане и использовании. Он настолько был ослеплен темнотой, что возникший перед ним свет заставил его бежать… бежать от силы любви, с открытым сердцем желающей сделать себя жертвой, отдать себя на растерзание. Сюэ Ян предлагал себя как жертву, таким решением давая понять, что любой исход будет для него угоден. И Лань Ванцзи мог сделать его этой жертвой, это было то самое, что он мог использовать в такой жертвенности… и он ушел, понимая, что ничего кроме этого дать ему не сможет. Или что не готов, или не хочет иного давать, страшась, что подобная свобода и бьющееся в чувствах сердце отвернет его от той участи, которую он выбрал и отказ от которой свернул бы в ноль всё то, что он пережил и ради чего продолжал жить в объявшей его темноте. Дома Сюэ Ян задержался недолго. Его решение было мгновенным и стойким, и он был настолько спокоен, как никогда в своей жизни. Он, не видя и не слыша ничего собрал часть своих вещей, деньги, и уехал на тот самый вокзал, чтобы сесть на поезд, который привезет его в совсем другой город. Тот парень, с которым он однажды переспал и который плакал… был в него влюблен. Он так в него влюбился, это было настолько явное и мгновенное чувство, причем довольно крепко схватившееся, что он дал все свои координаты, в надежде, что когда-нибудь пылкий и страстный юноша, совративший его и поднявший на седьмое небо пожалеет его безусловно и преданно любящее сердце, забившееся так сильно и так неожиданно, что уже не отвертеться… и оно наступило быстрее, чем он мог рассчитывать. Сюэ Ян действительно приехал к нему, действительно нашел его… просто пришел, имея вид человека, путь которого был очень долгим. Это… не всегда отражается в морщинах или поседевших волосах, что указало бы на возраст, потому одних лишь глаз хватит, одного их взгляда, чтобы понять, что даже путь в один день, в самое короткое мгновение, может быть бесконечно долгим. Сяо Синчэнь был так поражен его появлением, так потерялся в смеси чувств воспоминаний прошлого и внезапно появившегося перед ним будущего, которое принимало его любовь и его чувства, что не смог выдавить из своего тела ничего, кроме протянутой навстречу ладони. И Сюэ Ян взял её, сделав последние шаги к ласкающему одним лишь взглядом свету, который источали направленные на него глаза… «Сейчас мне двадцать девять лет, — думал Сюэ Ян, — мой спутник, «моя любовь», старше меня на год. Как долго я не помнил, забыл среди своих страстей, что увел когда-то одного робкого и совсем не умеющего сопротивляться человека в лес, соблазнившись его невинностью и соблазнив его отсутствием у меня таковой, и отдался ему, а он плакал, пока мы занимались любовью, плакал и признавался мне в чувствах, ведь я был у него первым, хотя далеко не этим поймал, как оказалось, не только его тело. Он любит меня, действительно нежно любит… Жизнь и любовь, которую он мне дал, можно сравнить с раем. Да, с раем… которого я не желал». Потоки воды ускорились, блеск в глазах Сюэ Яна стал глубже. В темных глубинах, спрятанных за пологами опущенных век, он мысленно, делая это всякий раз, когда шел дождь, возвращался к письму, которое когда-то получил и которое подвело единственный окончательный итог во всем, что связано с жизнью человека. Такой итог обычно подводит лишь смерть.

Кармен… о моя Кармен, жестокая и безжалостная, изменчивая и неверная. Твои слова — то ядовитый шелк, нежно оплетающий, но отравляющий смертельным ядом… как безжалостно. Ты предаешь любовь по зову неизменных желаний и гордыни, но даже ты не представляешь, до чего несчастная любовь может довести влюбленного мужчину. Он предпочтет забрать тебя с собой в ад, нежели оставить на просторах чистилища. Была такая Кармен, изменчивая и убитая человеком, который до безумия её полюбил. Но была и другая Кармен, пламенная и верная, не несущая в себе рок смертельной трагедии. Можно сказать, что история эта стара как мир, как Адам, Ева и Лилит. Ева была более «положительной», и не имея воли, но имея лишь желание ублажать мужчину она тем самым обретала над ним большую власть, чем Лилит. Но именно Лилит любила Адама, эта своеобразная, но верная и пылкая Лилит, которая в момент неожиданный призналась, призналась в своей любви к Адаму, а вот Ева… просто улыбнулась. Так что же, Адам, ты вновь выбрал Еву… и вновь проиграл.

Сюэ Ян медленно поднял веки, пальцы его невольно сжались. Сколько лет прошло с единственного и последнего письма, присланного ему человеком, которого он… и как застыло сердце, когда вслед за письмом пришло известие о трагедии, ставшей последней… но утянувшей за собой жизнь одного и окончательно поглотив душу другого. Возвращаясь к строчкам этого письма, Сюэ Ян прекрасно понимал его содержимое. Выбор… неверный выбор и… признание, которого он ждал, что в тот день… к нему могли вернуться, должны были вернуться. И что Лань Ванцзи это понимал, в чем и признавался. Или, быть может, это лишь фантазия Сюэ Яна, и вовсе Лань Ванцзи к нему возвращаться не хотел, вне зависимости от любых причин. Однако в сердце своем, сделавшим неверный выбор, он оставил место только для одного. И это уже фантазией не было… потому что это было признанием, ставшим первым и, о ужасная судьба, последним. Лань Ванцзи… принял свою судьбу, ту судьбу, которую принесла ему другая «Кармен», воплотив в себе рок неотвратимой трагической развязки. Молодой офицер влюбился в другого мужчину, слишком влюбился, и в итоге всё зашло так далеко, что он даже пренебрег когда-то принесенной жертвой своей разрушенной жизни. Как же такое могло произойти, как можно было так его совратить? И сколько лукавства в этом было, что в конце концов всё закончилось так, как закончилось… Все узнали, что он влюблен в мужчину, что имеет с ним любовную связь, вот в чем было пренебрежение жертвы прошлого — сокрытое стало явным, привнеся за собой лишь разрушения, потому что этот мужчина… стал его погибелью. Он предал его, предал его любовь, выбрав другого. Лань Ванцзи не смог этого пережить и давно измученный тем адом, которым стала его жизнь, не справился с собой, слишком уж был влюблен, слишком его сломило это предательство и сила тех ранимых чувств, которые словно молодая листва пробились сквозь лед, так плотно охвативший древесные ветви. Он соблазнился тем, что не желало ему ни добра, ни любви, он был обманут ложью, впрыснувшей в его кровь, сердце и разум губительный яд обмана и измены. Кажется, того человека звали Вэй Усянь… Лань Ванцзи убил его, и это подвело окончательную черту его жестокой судьбы. Фамилия Вэй не была слишком громкой, но громкой была фамилия друзей, которые потребовали исполнить смертную казнь. А в исполнение её заставили привести Лань Сичэня, которому пригрозили потерей всего, если он не совершит свой «долг». Лишь по той причине, чтобы брата не убил кто-то другой, он сделал это сам… после чего повредился рассудком от горя и ушел в затворничество и забвение. Сюэ Ян узнал об этом от Синчэня, так как тот имел отношение к структурам, а еще по новостям. Это дело было слишком громким, чтобы не быть услышанным повсюду, ведь случилось это ровно за месяц до того, как гомосексуализм в Китае официально исключили из реестра психиатрических заболеваний, и хотя ни за убийство лишь одного человека, ни за гомосексуализм не расстреливали, но использовав комбинацию этих «грехов» Лань Ванцзи лишили любой надежды, давя то на одно его преступление, то на другое, дополняя их то ложью, то вымыслом. Хотя, был такой слух между теми, кто знал настоящую участь Лань Ванцзи, ведь никогда бы его покровители не позволили исполнению такого приговора, что Лань Ванцзи отправил им письма, в которых говорил, что, если они вмешаются, он раскроет «секрет», и тайное станет явным. К тому же в этих же письмах он уточнил, что, если тронут брата, то найдутся свидетели, которые в отличии от него, мертвеца, смогут заговорить. По логике вещей он использовал эту ситуацию, чтобы окончательно от них освободиться… но настоящая причина того, почему он в итоге надавил на принятие смертного приговора осталась лишь при нем одном. Для брата он был убийцей своего любовника, не имеющим сил с этим жить, для покровителей — спасающимся бегством на тот свет, где они его не достанут. Но что же было истинной правдой? Не ложью будет сказать, что… усталость. Дважды Лань Ванцзи сделал выбор сердцем, и один раз — бегством. Когда-то он выбрал мечту брата и умер за неё душой; он выбрал любовь к Вэй Усяню и окончательно погиб, умертвив тело. Эти два выбора были неправильными. Как и еще один, бывший между ними — бегство. Это был самый неправильный выбор, вернувший его в прошлое и определивший печальное будущее. Если бы Лань Ванцзи выбрал сердцем не в третий, а во второй раз, если бы не сбежал тогда, тем самым сбежав от «второй» Кармен… Он дважды выбирал сердцем, но если бы выбрал сердцем тогда, история бы была написана иначе. Лицо Сюэ Яна в тот момент, когда он узнал о гибели Лань Ванцзи нисколько не изменилось, а вот душа… словно рассыпалась в пыль. Он умер в тот момент, сердце его вздрогнуло, замерло и тяжело запульсировало, отнимая кровь у конечностей и бледнеющего от этого лица. Записку он получил буквально за день-два до исполнения приговора. Её написал Лань Ванцзи, и это совсем не было кающимся письмом, скорее… последней подведенной чертой. Выбор… да, он обманулся дважды, оттолкнув одного и упав в объятия к другому. Судьба… как же она была жестока. Сюэ Ян не спрашивал себя, почему Лань Ванцзи не выбрал его, потому что… он его понимал. Он был единственным человеком, который в самом деле мог его понять и полюбить так, чтобы выбрасывая карты на их участь не увидеть в них тот злой рок, который окружал другую, ту самую роковую «Кармен», ветреную и беспечную, разрывающуюся в любви то к одному, то к другому, в зависимости от того, кто больше и сильнее её очарует. Сюэ Ян не был такой Кармен, он был той, на которую выпадали счастливые карты, те самые, которых был лишен Лань Ванцзи. Вспоминая лицо молодого офицера, вспоминая свое путешествие в глубины той жестокой арены, вспоминая ту пламенную, по-своему роковую любовь… он улыбался. Сейчас у него был рай, было всё то, к чему стремился бы любой человек. Любящий мужчина, нежность, верность, клятвы, лишенные холодного и насыщенного тельными запахами дыхания парка ночи… но Сюэ Ян улыбался не поэтому. — Между адом и раем нет чистилища, — тихо произнес Сюэ Ян, лаская пальцами бегущие по ту сторону стекла дорожки. — Между ними люди, которые не могут решить, падать им или взлетать. Моя страсть говорит мне гореть вместе с ним в самом сердце ада, и нет большего мучения, чем выбрать другое. Я никогда его не забуду, и все еще… мое сердце выбирает его, моего одинокого печального матадора. Я твоя Кармен. Мое сердце навечно с тобой… Еще какое-то время смотря на бегущие струи Сюэ Ян развернулся и пошел на кухню, минуя зеркало, на тумбочке которого покоилась пара черных кожаных перчаток…

Finita la comedia