Минос

Начну, пожалуй, с того, о чем я писала в шапке, что эту историю я придумала, пока лежала в больнице после операции, и придумала тогда, когда поток моих мыслей начал приходить в норму и я снова могла… размышлять. Время было невероятно для меня тяжелое, мрачное, болезненное, тревожное. Переживая боль тела и опустошенность разума, я нисколько не чувствовала, что живу, потому что для меня тот период был наполнен лишь чувством инстинкта и выживанием. Но когда разум начал возвращать мне мысли и размышления, я, лежа в палате и не имея сил уснуть из-за изможденности тела придумала историю, которой дала название «Минос». Изначально готовым персонажем был только Лань Ванцзи и то, что в этой истории вместе с ним фигурировать будет Сюэ Ян. Чисто моё мнение, но пара они интересная, однако совсем не от этого зависело мое желание объединить их в союз. У меня была идея, к которой выстраивался мрачный и наполненный метафоризмом сюжет, к тому же несущий отсылки сразу к нескольким источникам, тем не менее имеющих общее звено: это и мифология о Миносе, это балет «Кармен», «Божественная комедия» Данте, а также то, что было прописано последним и вставлено как письмо к Сюэ Яну. В первых двух общее звено нес символизм быка, во втором – библейские мотивы. Честно, в процессе написания я не замечала, что выбранные мною структуры имеют общие звенья, почему меня так и порадовало осознание этого факта позже. Фух, а теперь самое сложное, которое я не потрудилась записать тогда, когда полностью была погружена этой идеей – скрытое наполнение истории при моем личном её восприятии и понимании. Я долго думала, писать ли мне об этом, потому что для меня важнее то, как человек пропустит через себя прочитанное, как оно пройдет уже через его чувства, ведь нет правильно или неправильно понятного там, где сама идея рассчитана на восприятие зрителя. Я люблю работать так, чтобы человек всё воспринимал через свое чувственное восприятие. Но из-за множественного символизма, значению которого лучше быть понятым масштабно всеми, я решила сделать это объяснение от себя, включающее и мое отношение к этой истории. Во-первых, отсылка к эпохе Данте, где комедией называют всё, что имеет хороший финал. Но смысл в том, что при хорошем финале конец этой истории не является положительным, из-за чего финал, как таковой, тоже отнюдь не счастливый. Сюэ Ян, проживающий в аду жизни, который показан как его духовные и физические терзания из-за сопротивления установленным правилам и рамкам, мечущийся в его пределах, попадает на второй его круг, встречая его стража Миноса, представленного как Матадора смерти. Весь его путь - это отсылка к Божественной комедии, где пройдя через ад и чистилище он попадает в рай, последнее небо Эмпирей, но… в конце концов не желает его. Я вдохновлялась жизнью и шизофренией «комедии» Данте при создании этой работы, и в ней я объяснила некоторые детали. В душе Сюэ Ян отвергает свой рай, оставшись при желании быть в аду вместе со своей любовью, и он сознательно желает этой участи несмотря на то, что в его руках – высшее небо. Но он не хочет его, он прошел путь к нему, но не хочет его. Он получил логический, счастливый во всем финал, но подлинный трагизм в том, что то, что объективно является счастливым финалом, в реальности сюжета истории таковым не является. У нас есть герой, прошедший путь, начавшийся адом и закончившимся раем. Всё логично. Так в чем же трагедия? В том, что, пусть он и герой имитации на логику сюжета Божественной комедии, но изначально восход в рай не предполагался. Он, как и Данте, встречает предначертанного судьбой человека (в этой роли выступает Сяо Синчэнь, как отсылка к канону) но в отличии от Данте, который начинает свой путь, чтобы добраться к Беатриче, путь Сюэ Яна пусть и пролегает через такие же темные леса его жизненных поисков, но концентрируется именно на втором круге, на котором он встречает Лань Ванцзи. Сам факт, что сердцем он не реагирует на Сяо Синчэня, но остро и сразу реагирует на Лань Ванцзи уже дает понять, что настоящий «счастливый» финал восходу к небесам принадлежать не может. По сути Сюэ Ян выполнил сюжет комедии и закончил его в соответствии с логикой книги. Но это не принесло ему того счастья, которого он хотел. Покоя – возможно, но счастья – нет. Здесь наблюдается игра с понятиями и привычным порядком вещей, ведь, у него всё есть: небеса, предначертанный возлюбленный, стабильные и верные отношения, спокойная и устойчивая жизнь. Однако между падением и взлетом сердце Сюэ Яна выбирает падение, говоря, что между адом и раем нет чистилища, а есть люди, которые не могут решить, падать им или взлетать, откуда, собственно, и растут ноги у этих страданий - проблемы свободы выбора и трагизм неправильного выбора. Своим выбором он нарушает привычное деление мира на черное и белое, нарушает саму логичность смысла рая, чистилища и ада. Он выступает в роли безусловной любви, которая стирает мораль добра и зла, делая выбор в пользу страданий, потому что в раю нет того, что делает её счастливой. Стирается логика самого существования рая, ведь какой же это рай, если человек в нем несчастен, и какой же тогда это ад, если человек в нем счастливый? Логика в самой неоднозначности счастья, поставленных под сомнение канонах, в противоречивости порядка законов и полного незнания подлинности человеческого существа, потому что есть «счастливый» финал с человеком, который мечтает упасть в ад… Данте придумал целую комедию (во многих смыслах, не только в названии) для своей любви к Беатриче, и в его восхождении в рай есть смысл. В этой истории подобного нет, сюжет отрицает само желание достичь рая, несмотря на то, что присутствует, так скажем, неизменная судьба Сюэ Яна – Сяо Синчэнь. Он показан как «предначертанное», финальное, и несмотря на это любовь Сюэ Яна остается верной Лань Ванцзи. Смысл в отторжении «предначертанного» райского в пользу рокового адского. Сюэ Ян отвергает небеса, желая упасть в ад. И это очень сильно. Теперь об образе Кармен. Я представила два её образа, и не просто так в первом видении Сюэ Яна сущность Лань Ванцзи имела женский облик. Он танцовщица, его рвут на куски, платье обнажает нежную плоть, любовь представлена в образе женщины, которую убивают, и на её месте появляется Матадор, уже не танцующий в испуганном трепете жертвы, а заигрывающий красной тряпкой (плотью) с быками и принимающий терзание после. Этим я хотела показать, что изначально, до ужасной сделки, чувства и способность к любви Лань Ванцзи носили в себе хрупкость и подвижность танцующей женщины, и потому, что это именно женщина, можно понять и сильную уязвимость, нужду в опоре, верности. До растления любовь Лань Ванцзи представлена женщиной, а в момент растления эту женщину насилуют и рвут на куски. Происходит трансформация, и обретя твердость и блеск алмаза (синоним того, что заключено в непробиваемую твердость, как бы стены, которые не пробить и не добраться до сердца) танцовщица становится матадором, который ловко манипулирует и раздразнивает свирепый нрав быков, тем не менее в конце покорно, склоняя голову перед неизбежностью своей судьбы, отдаваясь им на растерзание, что превращается в дело настолько привычное, что и объясняет неисчезающий «блеск» бриллианта, который проходя через многочисленные руки совершенства своего не теряет. Но это лишь внешняя оболочка, образ матадора такой равнодушный и холодный, чтобы попросту не дать себя ранить в хрупкость защищенного такими стенами сердца. Танцовщица была нежна, матадор же ожесточен. И этим он защищает тень танцовщицы, отброшенной растерзанным телом. Как матадор он смиряется со своей участью, и поскольку матадор – мужчина, то само собой раскрывается и возможность к защите (в этом случае больше морально). Женщина на той арене безусловная жертва. Матадор на той же арене – провокатор, в его руках власть над нравом быка, и пусть он всё равно жертва этого зверя, но именно он, используя его инстинкты и нрав, направляет их, манипулирует ими так, как ему нужно. Женщина (любовь) умерла, а вот мужчина уже игрок, он – выживший и проделывающий работу по выживаю в таких условиях. Он уже не любовь, он тень над её могилой. Сюэ Ян взял на себя роль этой женщины, воплотив в себе образ любви, которую терзают, он очень тонко прочувствовал, чем на самом деле является человек с такой жестокой судьбой. Он стал тем Лань Ванцзи, который обречен быть растерзанным, и Сюэ Ян принял это, вручил себя как жертву Лань Ванцзи, чтобы тот смог отвести на нем душу. Он таким образом хотел его утешить, хотел стать женщиной для мужчины, у которого право «быть» мужчиной отняли, сделав «женщиной». В образе женщины воплощается уязвимость и слабость, покорность и безусловная влюбленность. Она готова дать растерзать себя из-за силы своей любви, она готова испытать много боли, лишь бы её возлюбленному стало легче. И воплощая это Сюэ Ян пришел к нему в облике женщины, предлагая именно такой сценарий, вручая безусловный контроль над собой в руки Лань Ванцзи, принимая его всего таким, каким он есть, со всеми его сломами и трагедией. Их «танец» был невероятно прекрасной сценой, ведь лишившись «женщины», Лань Ванцзи стал матадором, на арену к которому вышла Кармен, воплощая в себе утраченное, воплощая любовь, которую еще не погубили. Это был танец прошлого с настоящим, сильный и невероятно чувственный, в нем были и крики, и слезы, боль и наслаждение. Сюэ Ян, воплощая прошлое в образе женщины предлагает себя, как жертву, предлагает быть тем, что можно терзать, дабы утешить собственное горе… Но Лань Ванцзи делать этого не стал, что по итогу развело их по разным дорогам - Сюэ Яна в рай, которого он не желал, а Ванцзи в ад, из которого он сбежал. Тут еще очень интересный вопрос, почему он не принял такой вариант. В истории я подняла вопрос ошибочности выбора сердцем и побега тогда, когда выбор в пользу Сюэ Яна был бы правильным. Как мне видится, Лань Ванцзи просто не смог бы сгонять свое отчаяние и зло на Сюэ Яне, ведь видя в его образе еще живую любовь, свою же способность любить и ожидание любви, он через Сюэ Яна попросту совершал бы то, что когда-то совершили с ним. По сюжету он отвергает его, потому что боится, он шокирован волнениями своей души, чувствуя в них угрозу желания свободы, которая спустила бы на нет годы жертвенности. Но истина такова, что, даже прими он безусловную отдачу Сюэ Яна, они либо вечно страдали, либо сбежали, либо, как и говорил в конце Сюэ Ян, сплелись бы в плотный комок сплетенных тел на самом дне ада, пока смерть не положила бы конец страданиям одного и любви другого. Но образ Кармен, которую выбрал Сюэ Ян, представляет не только это. Как я уже говорила, выбор был сделан неправильный. Мне нравится сам замысел представить Вэй Ина как отрицательного персонажа, мне понравилось это размытие границ, когда каждый из них выбирает «канонное из новеллы», но по итогу у Лань Ванцзи это ошибка, а у Сюэ Яна рай, который не является для него счастливым финалом и он не хочет его. По поводу отсылок, то тут и так понятно: Кармен, арена для быков, финал известной оперы, в которой Хозе убивает Кармен, как Лань Ванцзи убивает Вэй Усяня. В сущности, сюжетом этой оперы я отсылаю к тому, как развивались отношения между Вэй Ином и Лань Ванцзи, их судьба, какую смерть встретит первый, и как раз образ Вэй Усяня – это каноничность оперы «Кармен», из которой я и взяла для них развитие. Сюэ Ян же выступает в образе той Кармен, которая не является роковой, он – тот самый выбор, на который не падут роковые карты. Но Лань Ванцзи определяет свою судьбу, открыто и безумно влюбляясь именно в Вэй Усяня, что и станет для него приговором. Он выбрал Кармен, но ту, которая стала для него неотвратимым роком, последним ударом в и без того окровавленное сердце. Я предполагаю, что, поскольку оба этих человека выступали в образе женщины (любви Лань Ванцзи), то Лань Чжань выбрал Вэй Усяня, потому что его интерпретация Кармен не была… жертвенной. Он скорее всего представил себя в образе пышущего счастья и легкости, и в нем Лань Ванцзи увидел тот отсвет своей любви, которым желал бы стать, почему он в итоге настолько и соблазнил его, буквально лишив рассудка. В Вэй Ине он увидел мечту, которая, увы, была обманом. Сюэ Ян пришел к нему как Кармен перед растерзанием, готовая умереть, а Вэй Усянь же, напротив, как легкая и беспечная Кармен, которой неведомо горе и которая слишком прекрасна и сильна в своем легкомыслии. (Кстати, поскольку имело место интимное предательство, это тоже своеобразное отражение на тему многочисленных связей самого Лань Ванцзи). Но, поскольку такая Кармен была роком, то выбрав её он и ошибся. Здесь также отсылка на тему того, что и без своей трагедии влюбленность Лань Ванцзи принесла бы ему горе. Он обречен быть обманутым, к сожалению. По сути он во второй раз выбрал быть растерзанным, ведь если Кармен Сюэ Яна отожествляла себя с хрупкостью и невинностью чувств Лань Ванцзи, той самой верной любовью, в которой он так нуждался, то Кармен Вэй Усяня была ложным обликом, за которым скрывалось то же стадо быков, которое терзало несчастного матадора. Это было то, что еще раз его уничтожило, вконец разбив. Он убивает свою любовь по канону оперы, завершая цикл, и уже по моему сюжету принимает смертный приговор. Думаю, такой его выбор вполне ясен, учитывая этот последний слом. Полагаю, Лань Сичэнь тронулся умом далеко не из-за убийства брата, а потому что каким-то образом он узнал, что ради него делал Лань Ванцзи. Теперь в отношении письма и почему при небольшом наличии слов оно так многословно и с учетом представленного примера еще более рокового треугольника так важно. Ну так вот, почему же Лань Ванцзи взял пример с историей Адама, Евы и Лилит, почему выбрал именно этот символизм. Здесь я отталкивалась от поэмы Роберта Браунинга «Адам, Лилит и Ева», когда испуганные стихией женщины откровенно признаются о своем подлинном отношении к Адаму. Ответ Лилит уходит к тому, что несмотря на всю её строптивость и характерность, за один поцелуй Адама она была готова всё простить и упасть к нему в объятия. По сути Браунинг раскрывает образ той самой женщины, которая за внешней строптивостью и неприступностью скрывает глубокие чувства, которых опасается по той причине, что они делают её слабой. А вот ответ Евы показал, что даже стоя перед брачным алтарем она отнюдь не была такой откровенной, как об этом говорила её блудливая улыбка Мона Лизы. По сути, за строптивостью стояла искренность, за «благочестивостью» - обман и лицемерие. В письме, Лань Ванцзи отсылается через них к своей ошибке, которую признает, беря образ Лилит и Евы, и себя, как Адама. Это можно объяснить так: в образе Лилит выступает нечто безусловно правильное, верное, истинное, первичное, то есть истинная подлинность. В образе Евы выступает противоположность этому. Мужчина делает неверный выбор в пользу обманчивого облика, которым поймался. Сюэ Ян не показан во взаимоотношениях с Лань Ванцзи как «строптивый», хотя именно таким и является, но именно с ним отожествляется та неподдельная искренность и честность чувств, он – скрытая Лилит, истина. Вэй Усянь в письме Лань Ванцзи представляется в образе неискренней и лживой Евы, а сам Лань Ванцзи – Адамом, выбор которого решил его судьбу, а какая у него была судьба объяснять не нужно, то есть неизменно трагичная, поскольку карма неправильного выбора всё еще продолжается и всякий раз по-разному воплощается, рисуя новые и новые истории разрушенных судеб. Если хотите, можете воспринимать этот треугольник как карму на подобную историю, это тоже неплохо. Она просто так хорошо наложилась на общий сюжет, что стала последним, чем я дополнила эту историю. Я не могу сказать, что вот прямо сразу я чертила сюжет по таким сложным параллелям с отсылками. Изначально был Лань Ванцзи, которого «терзали», была тюрьма, в которую попал Сюэ Ян, был Китай 90-х и описание от первого лица. Признаюсь, прежде всего мне хотелось описать именно Сюэ Яна, персонаж которого был втянут в довольно мрачное время. Я хотела, насколько это было возможно, раскрыть реализм той жизни, возможные мысли таких вот людей, их страсть, их боль, их терзания, их поиски. Ну и поиграть с повествованием от первого лица. Очень динамично и комфортно я писала эту историю, но очень сложно мне было её закончить, потому что мне было полностью недоступно спокойное время и довольно долго было совсем не до этого. И это плохо, потому что само воплощение идеи было очень динамичным, «в настроении», с очень сильным порывом и вдохновением. Это такой тип воплощения своего замысла, когда всё подтянуто под настроение, и если оно исчезает, работать дальше не представляется возможным. Через какие тернии в итоге я прошла, чтобы её закончить, потому что во что бы то ни стало я желала завершить эту прекрасную, ставшую самой любимой моей историей. Вот положа руку на сердце, это были муки ада, закончить её так, чтобы у меня не оставалось никаких претензий и возражений, и чтобы наконец-то снять с шеи эту затянувшуюся петлю, которая не давала мне переключиться на другое. Но я её обожаю, я прижимаю её к сердцу. Может это сильно связано с тем, под каким давлением и по ряду каких событий я её придумала и воплощала, потому что она стала моим первым серьезным размышлением, когда я лежала после операции. Как человек, который любит размышлять и создавать, я, попавшая на операционный стол и отходя от этого, понимающая, что котелок нисколько не варит и постепенно возвращающая себе это благо путем мысленного творения этой истории… Поймите, я потеряла саму способность пропускать чувства через привычное их осмысление, поэтому когда я обнаружила медленное возвращение ко мне творческого восприятия, когда, это такой психологический прием творческих личностей, стресс и тревожность трансформировались в «кино», которое я снова начала видеть своими чувствами, я вцепилась в это и продолжала развивать. Так что приехав домой, я, превозмогая последствия реабилитации, вновь погрузилась в создание своего творчества именно через эту историю, постепенно и постепенно наращивая её содержимое. Кто же мог знать, что нити умозаключений дадут ей такой сложный, и я нисколько не преувеличиваю, символизм. Это и правда было сложно, а еще сложнее было объяснить, особенно сейчас, когда у меня движение гормонального фона, сбитый режим сна и нарушенная из-за этого память. Так что да, сейчас это моя самая любимая и самая сильная моя история. Почему? Из-за реализма. Из всех моих историй жанра драмы или трагедии, эта – самая реалистичная, и её реализм наиболее приземленный, местами это даже очень грубый реализм, а потому абсолютно понятный, не перекликающийся с чем-то оторванным от привычных для ума вещей. В ней нет полета в загадочную возвышенность чувств, в ней нет перерождений, нет какой-то конкретики, нет сложности в подаче этих самых чувств. Двое людей, две истории, даже два «лица», от которых идет речь. Абсолютно приземленный стиль жизни и мысли Сюэ Яна, абсолютно реальные истории жизней его соседей, абсолютно понятная история Лань Ванцзи. Всё даже слишком просто и в каком-то смысле даже банально, символизм и моя личная интерпретация сюжета не в счет. Именно эти люди самые что ни на есть настоящие и понятные, люди со своими вполне открытыми недостатками, своими страхами, своими желаниями и своей печалью. Эта история – самая подлинная человеческая реальность, которая отрицает заезжанную логичность понятий черного и белого, она – отрицание штампованного уклада вещей, для чего и была проведена параллель с Божественной комедией, потому что жизнь – не книга, не литература и никогда ею не будет. Она ничего не преувеличивает, не приукрашивает, не возвышает, не перекручивает. Она подает более чем сухие факты жизни персонажей истории, почему и трагизм нисколько не преувеличенный, он – подлинный, он – отражение человеческого общества, которое любит, которое страдает, которое жертвует, которое обманывает и обманывается. И потому этот трагизм так страшен, потому что… ничего фантастического в нем нет. Это – реальность, вот почему это так страшно, горько, печально. Это самая реальная сторона жизни людей, в которой, как я уже сказала, есть страдание, есть любовь, есть обман, есть предательство. Я не отрицаю радость или счастье, но они существуют ровно до тех пор, пока их что-то не разбивает. И вот это «что-то» - реальность жизни, в которой существует человек, реальность, наполненная кошмарами, которые и для Лань Ванцзи были бы непонятны и отвергаемы, если бы не настигли его. То есть, не важно, насколько ты счастлив, это не отменяет того факта, что мир вокруг пропитан страданием, поэтому счастливый человек – это скорее состояние, нежели среда реальности. Реальность там, снаружи, в миллионах бродящих жизней, постоянно переплетающихся и творящих ту самую среду реальности. Вот почему я так люблю эту историю. Среди всех, она – чудовищно реальная, без применения литературного оттиска. Собственно, по этой же причине я выбрала повествование от первого лица, а продолжила третьим, чтобы ярче детализировать и объяснить то, что от первого лица не объяснишь. Я надеюсь, что найдутся люди, которые этой историей искренне насладились, и, конечно же, я жду от них мыслей по этому поводу, которые всегда трепетно жду и с удовольствием читаю. Для меня не надо уметь писать отзывы, просто поделитесь мыслями, которые вас посетили. P.S. В тексте Эмпирей выделен в скобках, чтобы почеркнуть то противоречие, которое его окружает. Он поставлен под сомнение, потому что в конце выясняется, что сердце Сюэ Яна всё равно выбирает ад, который для него зазеркалье подлинного рая, то есть желанного счастья. Но поскольку в трудах Данте рай представлен в десяти сферах, самой высшей которой Сюэ Ян достиг, то в качестве отрицания этого десятого неба я, дабы было проще, оставлю его обозначение, как рай. И вот еще одно значение Эмпирея, как «не того» рая: дословно это небо можно перевести как «отрыв от реальности» и «предаться мечтам». Если хотите, друзья, можем пофантазировать, что на самом деле ни к какому Сяо Синчэню Сюэ Ян не поехал, а просто… сошел с ума и оказался закрытый в какой-нибудь больнице. Понимаете, Эмпирей сам по себе прекрасная отсылка к иллюзиям, и с такой отсылкой просто грех не предположить, так ли Эмпирей Сюэ Яна реален, что, может быть, он поставлен под сомнение не только как неугодный рай, но еще и как фантазия о несуществующем? Сойдя с ума, он мог интерпретировать свои чувства и в содержание письма, в таком случае именно использование библейского мотива еще подозрительней. Ну и, если уж такое возможно, в таком случае жив ли остался Лань Ванцзи? Может это Сюэ Ян убил его в своем сломанном разуме, а сам Матадор продолжил свою стезю страдания, таки исполнив то, чего хотел – сломал психику гомосексуалисту и упек его за больничную решетку? Лично я думаю, что это был бы неплохой вариант в случае с невозможным продолжением (потому что под этой историей я поставила точку) о второй Кармен Вэй Усяне и его раскрытия как полностью отрицательного персонажа, короче, чтобы ввести его в сюжет не просто упоминанием имени. Да, в таком случае в финале выяснилось бы, что ничего этого нет и всё это – просто бред Сюэ Яна, обратная «комедия», в которой путь не к небесам, а в ад, мрачное зазеркалье Божественной комедии. Такое продолжение очень подошло бы в том случае, если бы я, не столкнувшись с проблемами по времени, спокойно закончила бы эту историю без того, чтобы в конечных аккордах сделать ударение на трагедию жизни Лань Ванцзи. По идее я должна была закончить её более кратко и открыто, сделав нечто вроде пропущенной сцены. Именно в таком случае подобное продолжение смотрелось бы в идеале шикарно. Но, точка поставлена, финал определен. А этот вариант я оставляю скорее как идею и предположение. Возможно чудеса случаются, и кто-то предложит мне свою рукописную версию воплощения на эту идею. В таком случае обещаю подумать о подарке смельчаку. Сама я писать продолжение не стану, хоть и понимаю, что с такой отсылкой часть о второй Кармен была бы шикарной как сюжетом, так и финалом, в котором выясняется, что всё это – иллюзия сломленного разума. Просто в моей Вселенной это продолжение невозможно, потому что я определила финал и зафиксировала его. Но я знаю, что есть садюжки, которые просто обожают психологические сюжетные сломы и крутейшие повороты из этой же оперы, так что побалую их подобным простором и свободой определить себе лучший исход. К слову, в переводах Эмпирей является пламенным небом, и я просто не могла отказать себе в удовольствии использовать это как отсылку к моей работе «Пламенное небо». Я даже призадумалась, а не отослал ли меня мой разум в момент придумывания названия к Эмпирею как символу той самой высшей любви, которой пропитана вся моя история? Это было бы интересно. P.S.2 Символизм в некоторых деталях: - Чистилище - мощная, уходящая конусом вверх гора, ее окружает океан. В горе семь ступеней, поднимаясь по которым грешник освобождается от грехов. Ровно семь ступеней Сюэ Ян прошел, прежде чем Лань Ванцзи завлек его в душевую. Внизу действительно была вода от протекших труб. По сути, избавив Сюэ Яна от себя, Лань Ванцзи избавил его и от ада, благодаря чему стала доступна возможность сделать три последних шага и получить «счастливый» финал в образе Эмпирея. - Число 29 на двери кабинета – второй уровень ада из девяти его кругов. - Вокруг божественного центра - десять небес. Те три ступеньки, последние, которые он прошел, последние три шага, прежде чем взять Синчэня за руку, при добавлении числа семь составляют десятку. - Рай (это о определении эпизода с вокзалом) – это третье небо, принадлежащее Венере (женское начало), и в описании значится как «обитель влюбленных». Поскольку отрывок с ситуацией на вокзале и в душевой обозначен как «рай», то символизм еще более удачен. Этим же и доказывается, с кем на самом деле подлинная любовь и в чем вообще неподдельная и желанная подлинность. - Возраст Сюэ Яна в конце истории – 29 лет. Это плюс к тому уточнению, что его сердце так и осталось на втором уровне среди девяти кругов и что для него было и будет подлинным «раем». - Отдельного упоминания стоит и отчаянный крик Сюэ Яна «Я твоя Кармен!» и на что он может подсознательно указывать. Он кричит утверждающе, словно есть кто-то еще, кто вынуждает в этом сомневаться, и как в истории библейского рокового треугольника помимо Лилит присутствует и Ева, являясь тем, что разрушило жизнь Адама, то так и здесь, Сюэ Ян, как истинная Кармен, истинная первая жена Лилит пытается убедить в этой непреложной истине. Однако история повторяет карму, и всё заканчивается в знакомом сюжете. - Среди особо отличившихся это моя девятнадцатая работа, девять плюс один – десять. Можно сказать, высшее для меня небо в тот тяжелый для меня период после операции.