Часть 1. к горлу
1 июня 2022 г., 18:29
В слабом свете она почти не может разглядеть его лицо.
Гермиона, изумлённая и смертельно уставшая, слабо задаётся вопросом, зачем он здесь. Вечер окрашивает их в пыльно-голубой цвет, окутывает зимним холодом, погружает в тишину, которая тянется, тянется и тянется.
Она полностью отбрасывает мысль о том, что не собирается приглашать его внутрь. Слишком холодно, она не слишком неумолима, и ей хочется протянуть руку, чтобы убедиться, что он настоящий. Она знает, как в её ладони ощущалось бы его запястье. Знает, как его рука обвила бы её шею сзади.
Но Тому не нужно знать, что она думает обо всём этом прямо сейчас.
Он поднимает голову. Она вздёргивает подбородок.
— Я полагаю, ты хочешь войти? — Она гордится тем, что её голос не дрогнул.
Это не приглашение. Тому придётся попросить.
Она знает, что он ненавидит спрашивать.
Он улыбается. Улыбка растекается по его губам, как сироп, медленно и тягуче. Гермиона знает, какой она будет на вкус. Старается не дрожать.
— Только если это не обременит, — его голос такой же ровный, каким был всегда.
— Ну, — отвечает она, стараясь вложить как можно больше искренности в свою улыбку, — я читала.
Это не ложь. Весь вечер она провела, уютно устроившись на своём диване, с чашкой чая на журнальном столике и новой книгой с ещё не помятым корешком, поднесённой к лицу. Она до сих пор может уловить запах чернил, если вдохнёт достаточно глубоко.
Его глаза внезапно смягчаются, но через мгновение это исчезает, почти как если бы он поймал то, что чувствовал, и подавил это в себе.
— Всем известно, что нельзя прерывать Гермиону Грейнджер в погоне за знаниями, — замечает он.
— Вообще-то, — говорит она, и не знает, почему она, чёрт возьми, это делает, — я читала для удовольствия.
Глаза Тома темнеют. Она понимает, что ей нужно прочистить горло. Она не смутится.
— Я далёк от того, чтобы препятствовать твоему... — его глаза опускаются к её рту, — удовольствию.
Рука Гермионы сжимает дверную ручку сильнее. До боли.
Это намеренно. Том никогда бы не позволил себе говорить об этом так открыто, так интимно. Это намеренно, это ловушка, она не собирается…
— Ты выглядишь замёрзшим, — говорит её глупый предательский рот.
— Так и есть, — отвечает он.
Она изучает его лицо. Его дурацкое красивое лицо.
— Было бы невежливо не пригласить тебя войти.
— Социальные условности требуют, чтобы ты хотя бы предложила мне что-нибудь выпить, прежде чем отправлять восвояси, — любезно соглашается Том.
Он снимает свой буннет и сворачивает его в кулаке. Его волосы даже не растрепались. Это так несправедливо.
— Но, — продолжает Том, и уголок его губ приподнимается вверх, — кем ты будешь, если перестанешь постоянно бросать вызов социальным условностям?
Она выдыхает смешок и ничего не может с этим поделать. Чёрт бы побрал этого человека.
— Я думала, ты уже перерос своё мальчишеское очарование, — говорит она. Она знает — и он знает, — что она тянет время.
— Мисс Грейнджер, — восторженно говорит Том, — я и не подозревал, что вы находите меня очаровательным. Принимая во внимание тот факт, что мы жили в одном общежитии, я искренне восхищаюсь вашей сдержанностью.
— Тебе следовало прийти на встречу выпускников, если ты хотел предаться старым воспоминаниям,— отвечает Гермиона, — ещё и так неприемлемо.
Она должна признать, насколько всё это странно: Том на крыльце её дома, смотрящий на неё снизу вверх. Она продержала его здесь достаточно долго, так что его шея, должно быть, уже затекла. Никогда прежде она не чувствовала себя такой высокой.
Том тихо смеётся.
— Ты такая же очаровательная, как всегда.
— Лесть тебя доставит куда угодно, — говорит Гермиона и отворяет дверь.
Глаза Тома блестят, когда она позволяет ему войти внутрь. Всё это время он удерживает её взгляд.
___
Она заваривает ему чай. Он оставляет дымящуюся чашку рядом с её остывшей, чтобы осмотреть книжный шкаф. Всё так привычно, что ей хочется рассмеяться. Может, он уже давно и не носит форму Хогвартса, но руки в его карманах и слегка ссутуленные плечи, когда он наклоняется, чтобы прочитать названия книг, — всё это возвращает её к тем вечерам, которые она провела, будучи его вынужденным партнером по учёбе. Словно прочитав её мысли, Том замечает: — Ты до сих пор используешь ту же систему для организации своих книг. — Потому что эта система работает, — отвечает она, закатывая глаза. — Для тебя — возможно, — бормочет Том. — Я никогда не встречал человека, который расставлял бы свои книги в таком прекрасном беспорядке. Гермиона вздёргивает бровь. — Какое красноречивое оскорбление. Том медленно разворачивается и смотрит на неё, самодовольно улыбаясь. — Ты всегда такого низкого мнения обо мне. — Трудно думать иначе, когда ты постоянно доказываешь мою правоту, — она произносит это достаточно беззаботно, чтобы звучало как поддразнивание, но, вероятно, между её слов проскальзывает горечь. Том замечает. Конечно, замечает. Видимо, он решает, что сейчас не время для притворства, потому что выпрямляется в полный рост. — Что на самом деле ты пытаешься сказать, Гермиона? — спрашивает он. В его тоне нет никаких видимых изменений, но она чувствует, как атмосфера в комнате меняется, словно кто-то выбивает почву у неё из-под ног. Вот дерьмо. Она пытается не скрещивать руки на груди, но терпит неудачу. — Именно то, что я сказала. Том склоняет голову. — Как именно я тебя подвёл? — Не знаю, с чего и начать. — Начни с самой маленькой обиды. — Глупая, идиотская улыбка не сходит с его лица. — Мы будем двигаться по нарастающей. «Боже, — думает она, сдерживая недоверчивый смешок, щекочущий горло, — тогда мы просидим здесь всю ночь». — С самой маленькой? Так, хорошо, — Гермиона шагает по комнате, направляясь к дивану, и садится, этим самым давая себе несколько секунд подумать о том, с чего начать. С чего начать? Она откидывается на спинку, делает глубокий вдох и ровно выдыхает. — Ты ни разу не написал мне. У Тома хватает такта выглядеть раскаявшимся. — Мне очень жаль. — Здесь ты должен объясниться, Том, — цедит она сквозь стиснутые зубы. — Если бы у меня было объяснение, я бы так и сделал, — говорит он. — Как бы то ни было, у меня его нет. Отсюда и извинения. Чёртов снисходительный мерзавец. — Есть ещё что сказать, Гермиона? Он ухмыляется. Он думает, что может хорошо читать её, не так ли? У неё подгибаются пальцы на ногах. — И… — Гермиона смотрит на него, и ей ненавистно то, как собранно он выглядит: он снял мантию ранее и теперь демонстрирует аккуратно закатанные рукава на уровне чуть ниже локтя, его жилет без единой складки и галстук такой раздражающе прямой. В отличие от её помятого во время лежания на диване безразмерного джемпера, связанного Молли Уизли и уже прохудившегося от многолетней носки, и её толстых шерстяных носков на несколько дюймов ниже шорт для сна. Он никогда не видел её настолько плохо одетой, даже когда их спальни были разделены всего лишь общей комнатой. — И? — подсказывает Том. Она понимает, что пялилась на него, и краснеет. — Я ненавижу твои волосы. Том всего на мгновение опускает взгляд, фыркает, а когда снова поднимает, то сжимает губы, словно сдерживает смех. — С этим ничего не поделаешь. Это не то, что я могу исправить. Если раньше она не имела этого в виду, то делает это сейчас. Плавность волн его волос приводит её в ярость, она не может усидеть на месте, сжимая одеяло в пальцах. Это из-за того, что он выглядит так прилично — опрятный и чистый, как будто не шёл по грязной улице в поисках её двери. Она смотрит на его аккуратный пробор с внезапной ненавистью. Том выглядит заворожённым тем, что играет на её лице, облизывает губы — не смотри, не смотри, — и медленно добавляет: — Но я открыт для предложений. — Взъерошь их, — порывисто говорит она. Вдох Тома был бы почти неслышен, если бы Гермиона не была так натренирована, пока изучала его — его тело, его реакции, его голос. Почти десятилетие наблюдения за своим противником, даже если это просто глупое соперничество в учёбе, способствует этому. Том предпочитает думать, что он единственный, кто обращает внимание на её особенности, но она тоже может быть проницательной. Когда он зарывается руками в свои волосы, в этом нет никакого неодобрения. Сам жест — это ответ на её вызов. Огонь в глазах, одно-единственное перемещение взгляда — от её губ к глазам — Том выглядит мстительным и, возможно, даже немного довольным тем, как грубо он себя ведёт перед ней. Одно движение, и его локоны вырываются из того, что их удерживало. Но только поэтому. Гермиона делает вдох. Потенциал этого момента накаляет воздух между ними. Она обнаруживает, что это трудно — пытаться проглотить обиду, которая накопилась за четыреста с чем-то дней, прошедших без единого слова от него. Она погружается в неё, не думая. Впервые в жизни она ни черта не думает. — Твой галстук. Сними его. Он делает это. Ослабляет тугой узел одним рывком, затем стягивает галстук. Ей кажется, что скольжение сопротивляющихся текстур похоже на то, как по её спине спускался палец. Он неторопливо сворачивает его, беззаботно бросает на разделяющий их журнальный столик, где тот раскручивается и сползает по её книге. Для верности он расстёгивает и две верхние пуговицы, что она почти с жадностью отслеживает. Она снова переводит взгляд на него. Его глаза теперь сосредоточены и наполнены кромешной тьмой. Гермиона приподнимает подбородок. Том подчиняется её изучению. У неё пересыхает во рту. Он слишком далеко. — Подойди ближе. Она видит, как Том пытается скрыть ухмылку, но, как и все вещи, в которых он провалился — например, написать ей, или обрести совесть, — в этом он тоже терпит поражение, причём впечатляющее. Она чувствует прилив триумфа, осознавая, что это действительно было его намерением с самого начала. Том немного медлит, когда подходит к ней. Она смотрит вверх на него, опираясь спиной на огромные подушки. Его рука тянется к её щеке. Если он коснётся её — если он коснётся её прежде, чем она скажет слово, она закричит. Проходит, кажется, целая вечность, костяшки пальцев едва касаются её скулы, и он опускает руку. Её лёгкие сжались, готовясь к крику, но рука Тома опустилась. Воздух выходит изо рта с большим запозданием, и она чувствует себя немного разочарованной. Раньше Том был лучше в этом, умел добиваться своего. А теперь он ждёт указаний. — Встань на колени, — надменно произносит она. Наконец-то. Перемена в его глазах, которую она искала. Больше нет послушного солдата: его глаза незаметно подёрнулись чем-то более тёмным. Он смотрит на неё чернильно-чёрным взглядом, и это придает ей решимости. Она поднимает брови, повторяя свой вызов, и самое страшное, что он его принимает. Том опускается на колени, всё это время не сводя с неё взгляда, и в последний момент… — Ты играешь в опасную игру, Грейнджер. — Не понимаю, о чём ты, — елейным тоном произносит она. — Нет, понимаешь. Он сжимает челюсть. Она лукаво улыбается. — Понимаю. — Ты закончила? — спрашивает Том. За игривым тоном скрывается намёк на раздражение. — Я бы очень хотел сесть на нормальный стул и выпить чай, который ты так заботливо приготовила для меня. — Не знаю, — хмыкает она. — Мне нравится, как ты выглядишь, стоя передо мной на коленях. Это сбивает с тебя спесь. Том улыбается. Но это не приятная улыбка. Она только усиливает его беспорядочный внешний вид, причиной которого она стала, и меняет всё его лицо. Он улыбается так, словно только что получил удовольствие самым грязным способом, какой только возможен. — Ты не перестаёшь удивлять меня сегодня, Гермиона Грейнджер. У тебя есть ещё какие-нибудь претензии, или я могу к тебе прикоснуться? — Это зависит от того, — отвечает она, — пытаешься ли ты по-прежнему расколоть свою душу? Том придвигается ближе. Его колени волочатся по полу. Он кладёт руки по обе стороны от её бёдер, оставляя достаточно широкий промежуток, чтобы она могла при желании раздвинуть ноги и притянуть его ближе. Её руки остаются на одеяле. — Что, если так? Она могла быть честной в том, что действительно считает, знает — она могла бы рассказать ему, какими мучительными были месяцы после выпускного, когда всё ещё посылала заявку за заявкой на должности, где, как она знала, ей отказали бы только из-за статуса крови. Она могла бы рассказать ему, как боль в груди перерастала в горечь, когда наблюдала, как Гарри и Рон продвигаются по карьерной лестнице, имея намного меньше навыков, чем она, но при этом идут гораздо дальше. Она могла бы рассказать ему, как невольно думала о нём, каждый день, задаваясь предательскими вопросами «что, если?», задаваясь вопросом, что, возможно — только возможно, — она ошибалась. Что, возможно, мир немного более серый, чем ей хотелось бы. Что она может понять, почему он делает то, что делает. Разумеется, она не рассказывает ему ничего из этого. Она высвобождает одну руку из одеяла и очерчивает пальцем вокруг его левого кулака. Он с пристальным вниманием следит за этим движением. Она видит, как его большой палец дёргается от напряжения, чтобы не коснуться её кожи, и это заставляет её сердце подпрыгнуть к горлу. Она сглатывает. Достаточно громко, чтобы он снова встретился с ней взглядом, когда она отвечает: — Тогда мы перейдём к более мягкой теме и сделаем вид, что этого никогда не было. — Любезно с твоей стороны, — тихо отвечает он. — А если нет? Она откидывается назад, чтобы сосредоточиться. Он движется, словно следуя за ней, но останавливает себя. Она чувствует это по внезапному натяжению одеяла на бёдрах, когда он вцепляется в диван. Гермиона формулирует свой ответ так, что не оставляет простора для воображения: — Тогда я позволю тебе прикоснуться ко мне. Том пристально смотрит на неё. Он смотрит на неё как на что-то непонятное. Это приятно — хоть раз оказаться на стороне принимающего этот взгляд. Она задаётся вопросом, всегда ли он чувствует себя таким могущественным, когда на него так смотрят. В данный момент она определённо чувствует себя такой. Единственное отличие, конечно, в том, что она знает, насколько это временно. Она принимает это. Отказывается от контроля, хотя знает, что всё в её руках. Том никогда бы не смог так изящно распоряжаться властью. Том всегда жаден, Том всегда будет хотеть большего. Она задерживает дыхание в ожидании его ответа. В слабом свете она почти не может разглядеть его лицо.
