on fire, bone sore

      Особенность Тома, иногда вспоминает она, в том, что его прикосновения не всегда просто поверхностны. Она никогда не перестанет чувствовать его своей кожей. Как проклятие, которое продолжает действовать ещё долгое время после Фините Инкантатем, ожидающего своего конца в месиве плоти, мозга и костей; как рваная рана, из которой на поверхность вываливаются её внутренности, чтобы он мог изучить их на досуге.       Касание его пальца, нарушение её дыхания.       Скольжение его руки, выведение её из равновесия.       Могут пройти годы, их могут разделять континенты, но она никогда не перестанет чувствовать его, словно пулю, застрявшую глубоко в груди.       И этот проклятый мальчишка никогда не перестанет смотреть на неё так, словно точно знает, что делает.

___

(чуть более пятисот с чем-то дней назад)

      Гермиона слышит три вещи: вой, глухие удары и яростный треск Гремучей Ивы.       Зелень вокруг них дрожит.       — Мерзкое дерево, не так ли? — бойко замечает Гарри.       — Это могло не сработать.       Гермиона нервно покусывает нижнюю губу, зубы соскабливают сухую, потрескавшуюся кожу на язык. Солёная, с привкусом крови. Отвратительно. Это ужасная привычка, но слишком многое требует её внимания; она выжата как губка и не спит уже несколько дней.       — Это сработает, — говорит Гарри с такой уверенностью, какой нет у неё. Впрочем, у него всегда была удивительная вера в её способности.       Он снова усаживается на траву и настолько беззаботно скрещивает лодыжки, что она чуть не забывает, что прошла только половина ночи, у них есть ещё несколько часов, и всё её будущее по-прежнему висит на волоске.       Гермиона прячет трясущиеся руки в мантию и старается тоже выглядеть беззаботной.       — Как тогда твои дела?       — Эх… — Гарри состраивает гримасу. — На данный момент я буду счастлив просто сдать.       — А у Рона?       Гарри бросает на неё косой взгляд.       — Ты достаточно напряжена. Уверена, что хочешь знать?       — Нет, — решает Гермиона после некоторого раздумья, — не хочу. Значит, твои исследования в порядке?       — Я думаю, мой щит достаточно силён. Всё отскакивает. Хотя я ещё не проверял его с Авадой.       — Хорошо, — рассеянно отзывается она, не сводя глаз с Гремучей Ивы. — Хорошо. На чём ты будешь его испытывать?       Гарри зевает.       — На змеях.       На этот раз гримасничает Гермиона.       — Гарри!       — Гермиона, — тем же тоном укоряет он. — Ты испытываешь крайне нестабильное зелье, печально известное своей изменчивостью, на нашем профессоре ЗОТИ. Ты не имеешь права читать мне лекции по этике.       — Или её отсутствии, — парирует Гермиона. — Я получила согласие Ремуса. Он взрослый, он в здравом уме и может принимать самостоятельные решения; он был полностью предупреждён о рисках и угрозах для него…       — Что ж, думаю, мне придётся составить соглашение, чтобы мои змеи подписали его, не так ли? — Гарри откидывается на траву и смотрит в ночное небо. — Наверное, это будет проблематично, учитывая, что у них нет рук. Как ты думаешь, устное согласие считается? Существуют ли парселтанг-английские словари?       — Прекрати быть таким… — Гермиона замолкает, пытаясь подобрать подходящее определение, затем сдаётся и вместо этого проводит рукой по лицу. — Этот проект очень, очень хреновый.       — Согласен, — кивает Гарри. — Паршиво, что при этом нам всё ещё приходится сидеть за ТРИТОНами. Бессердечное — нет, чистое грёбаное зло, на самом деле, — эти исследования, подвергающие нас таким академическим страданиям вдобавок к и без того мучительному учебному году. Нам остаётся только вести нечестную игру, — он вздыхает. — Но, опять же, мораль всё равно выдумана.       Гермиона бросает на него взгляд сквозь пальцы.       — Ты говоришь прямо как… — и резко замолкает.       — Прямо как кто? — Гарри поворачивает голову, привлекая её внимание.       — Неважно, — бормочет Гермиона и опускает руки. Она поворачивается обратно к Гремучей Иве, погружаясь в раздумья. — Прошло немало времени. Я не слышу обычных криков.       — Истошных, душераздирающих, леденящих кровь воплей вызванного трансформацией бреда, — поправляет Гарри.       — И этого тоже.       Гарри приподнимается на локтях и наклоняет голову, слушая, как и она.       — Ты же не думаешь?..       Она напрягает слух. Если не считать буйный интерпретативный танец Гремучей Ивы, они слышат только тишину.       — Либо это сработало, — шепчет Гермиона, — либо я только что убила нашего профессора.       — Как ты думаешь, Визенгамот сделает исключение в отношении убийства, совершённого в интересах научного прогресс... Ауч!       — Мне нужно послушать, — шипит Гермиона, категорически не признавая того, что стукнула своего лучшего друга, чтобы избежать дискуссии о субъективной морали. Сейчас она не в состоянии это вынести.       Потирая затылок, Гарри ворчит, но уступает.       Они ждут в тишине.       Проходит ещё несколько минут, пока они не слышат скрежет. Гремучая Ива замирает в попытке задушить несчастную птицу, и тут они видят, как из переплетённых, извилистых корней появляется Ремус Люпин. Он с трудом поднимается на ноги и обходит мёртвую птицу, ослабленный и бледный в лунном свете, но удивительным, чудесным образом живой, без своих обычных ссадин и синяков.       Гермиона задыхается, вцепившись в Гарри.       Кажется, что весь мир переворачивается.       Содержимое желудка подступает к горлу.       — Мисс Грейнджер, — обращается он, тепло, если не сказать восторженно, помахав им рукой, на что они с запозданием отвечают. — Думаю, вы только что заработали себе «Превосходно».       И с этими словами их профессор Защиты падает на землю.       Гарри начинает подниматься на ноги, но его по понятным причинам отвлекает Гермиона, которая отворачивается и извергает содержимое своего желудка на траву.       — У тебя, — говорит Гарри, глядя на всё ещё давящуюся в рвотных позывах Гермиону, — очень странный способ празднования, я тебе когда-нибудь говорил об этом?

___

(шестьсот с чем-то дней назад)

      Её рука тверда, когда она помешивает зелье с помощью своей палочки, сопровождая каждый оборот резким движением к центру котла.       Она дышит, она сосредоточена, она абсолютно на грани прорыва и абсолютно не на грани срыва.       Измельчённый аконит продолжает обжигать даже сквозь перчатки из драконьей кожи, и она задерживает дыхание, осторожно добавляя его.       А потом всё, что ей остаётся — это ждать, пока зелье приобретёт умбровый цвет. Что и происходит, к её большому облегчению.       Сверившись со своим таймером для варки яиц — Слагхорн замаскировал своё фырканье по поводу чего-то такого магловского в своей лаборатории болезненно звучащим оханьем, — она осторожно переливает небольшое количество зелья в стеклянный флакон и ставит его на стол, отчаянно надеясь, что правильно размешала его и оно не свернётся.       Зелье остаётся однородным, жидким и очень, очень умбровым.       Гермиона едва не плачет.       Она достаёт свои конспекты и набрасывает наблюдения, позволяя себе короткую передышку от беспокойств, вызванных месяцами неувязок и неудач.       — Замечательно, мисс Грейнджер, — выдыхает Слагхорн. Он прищуривается, принюхиваясь к содержимому её котла. — Похоже, вы на верном пути.       Он поворачивается и наклоняется, чтобы проверить её мирру, в настоящее время всё ещё маринующуюся в сукровице паука кэрроу.       — Каков уровень кислотности? — спрашивает Слагхорн, обращая внимание на вязкость.       — Я подняла его до семи процентов, — отвечает Гермиона, до сих пор ощущая головокружение, устремляя затуманенный взгляд на профессора.       — До семи?       — При пяти процентах рост патогенов всё ещё заметен, — механически поясняет Гермиона, — и Хепри написал в «Мирре и трематодозах Волшебного Египта», что уровень кислоты, повышаемый постепенно и в незначительных количествах, должен в конечном итоге остановить любое разложение.       — Вы абсолютно правы, — подмигивает Слагхорн, покачивая пальцем, и с быстрым «десять очков Гриффиндору» пересекает комнату, чтобы проверить успехи Тома. (Они единственные семикурсники, проводящие достаточно продвинутые исследования, чтобы удостоиться права пользоваться личной лабораторией зелий Слагхорна. Эта комната интриговала многих студентов, и после того, как Слагхорн позволил им пользоваться ею, Том и Гермиона с удовольствием обменивались предположениями о том, что могут там обнаружить. — Держу пари, что там роскошно до неприличия, — сказала Гермиона, когда они направлялись туда в первый раз. — Повсюду серебряная отделка и множество безвкусных, но благонамеренных украшений. Всё вычурно слизеринское. Том поморщился, но согласился. — Если судить по его кабинету, там тоже будет кресло с подлокотниками, чтобы варить зелья… — Огромное кресло с подлокотниками… — …обтянутое кожей, безусловно, и зачарованное парить на нужной высоте, чтобы помешивать и нарезать… — Парить? — Гермиона наклонила голову. — Зачем? — Он же не собирается стоять весь день, не так ли? — ответил Том. — Посмотри на него. И они оказались правы, потому что в углу комнаты стояло то самое кресло из их воображения, кожаное, как и ожидалось, и Слагхорн использовал его, чтобы рыться в длинных стеллажах, стонущих под тяжестью флаконов и бутыльков разнообразных оттенков и размеров. Он с большим энтузиазмом подбрасывал им любые нужные ингредиенты, и те сами опрокидывались в их котлы, при условии, что они давали чёткие указания, а однажды Слагхорн даже предложил Гермионе сесть в него. Она, решительно не думая о вдавленностях, вежливо отказалась).       Она слышит, как Слагхорн рассыпается в похвалах и банальностях, и оглядывается через плечо, чтобы бегло взглянуть на успехи Тома, но в итоге оказывается полностью отвлечённой.       В отличие от неё, он не снял свою мантию, но часы махинаций, помешивания, конспектирования и (в её случае) метаний, видимо, заставили его как минимум расстегнуть её и ослабить галстук, хотя и совсем немного.       Пальцы зудят от желания потянуть его, расстегнуть верхнюю пуговицу, сжать в кулак рубашку, оставив несколько складок, потому что как он смеет выглядеть таким… таким собранным, когда она совершенно измотана и растрёпана, выведена из равновесия своим собственным проклятым исследованием.       Словно услышав её неуместные фантазии, Том выпрямляется и потягивается — его рубашка натягивается на груди, и он рассеянно поправляет галстук, фактически ослабляя его…       Гермиона отворачивается так быстро, что опрокидывает чернильницу.       — Чёрт! — ругается она себе под нос, одной рукой собирая записи, а другой поднимая опрокинутую чернильницу, но ущерб уже нанесён: её записи пропитаны чёрным, чернила растекаются по столу и капают через край на пол, её белая рубашка испещрена крапинками, и рука Тома накрывает её дрожащую руку…       Рука Тома накрывает её дрожащую руку.       Она поднимает взгляд, задыхаясь, не понимая, когда он оказался в её пространстве, и каким быстрым он, должно быть, был, и какой горячей ощущается его кожа, и она не может дышать, и Слагхорн говорит что-то, что она не может распознать, и Том крепче сжимает её руку, и она едва чувствует это, и чернила капают на её туфли, и её зелье булькает, когда не должно этого делать…       — …думаю, у неё приступ паники, сэр, — слышит она где-то снаружи.       — …работает до изнеможения… — говорит другой голос.       — …она не дышит, да?..       — …есть как раз то, что нужно, вот.       Её голова отклонена назад, к губам прижат пузырёк.       — Открой рот, — говорит кто-то, и она открывает рот.       В комнате очень жарко, она чувствует, как что-то прохладное и мятное обволакивает её язык, она давится, что-то сжимается вокруг её шеи, в комнате очень холодно, комната снова появляется в поле зрения, и она моргает, моргает и моргает, пока взгляд не фокусируется на глазах Тома.       — Хорошо, — мягко хвалит он. — Теперь глотай.       Она проглатывает.       Гермиона чувствует, как её конечности возвращаются в прежнее состояние, разум проясняется, грохочущее сердцебиение сбивается с ритма, затем выравнивается, и слишком хорошо ощущает его руку на своей шее. Его большой палец прижимается к её нижней губе, поймав каплю вытекшей жидкости.       — Ты запачкалась, — замечает Том с забавляющейся ухмылкой, и она следит за тем, как он тянет большой палец к своим губам — наблюдает, как он слизывает заблудшую каплю с него.       Она дрожит.       Совершенно неправильно истолковав её реакцию — и слава Богу, что так, — Слагхорн цокает.       — Думаю, на сегодня достаточно, мисс Грейнджер — вы довели себя до нервного срыва. Вам тоже, мистер Риддл; вы занимаетесь этим уже несколько часов. Я не могу допустить, чтобы мои самые блестящие ученики сгорели так близко к прорыву, не в мою смену!       — Отличный совет, профессор, — мягко отвечает Том, отходя от неё. — Это не ваш обычный успокаивающий напиток, не так ли?       — Зоркий глаз, мой мальчик, — Слагхорн подмигивает. Снова. — Это из моей личной коллекции — ощутимо сильнее, чем то, что вы получите у мадам Помфри. Я держу его под рукой для своих семикурсников как раз на такие случаи, как этот…       Гермиона избегает его ласкового, но покровительственного взгляда, сгорая от смущения, и цепляется за это чувство, позволяя ему заземлить себя. Она вдыхает и выдыхает один раз, и повторяет процесс, прежде чем заставляет себя улыбнуться Слагхорну.       — Спасибо, профессор, я… я не знаю, что на меня нашло…       — Всякое случается, мисс Грейнджер. ТРИТОНы влияют даже на лучших из нас, — жизнерадостно допускает Слагхорн. — Идите, я разберусь с беспорядком.       Она кривится при этом слове и скорбно смотрит вниз на свои записи. Беспорядок — лучшее слово для описания её некогда безупречно подробных записей, ставших теперь влажной кучей чернил и испорченного пергамента.       У неё нет времени долго горевать, потому что Слагхорн выталкивает их из помещения после того, как убирает чернила с её стола. Она задерживается за дверью, слушая, как он возится с их котлами, чтобы потянуть время.       — Ты в порядке, Грейнджер? — окликает Том. Её мантия сложена у него на руке, а сумка перекинута через плечо, вероятно, чтобы сохранить кожу от её испачканных чернилами пальцев. — Пойдём?       То, как он смотрит на неё, на неподвижное, мучительное мгновение заставляет подумать, что он может наплевать на чернила на её руках и притянуть её к себе, заключить в объятия, вытереть влагу с её прикрытых глаз, сказать ей, что всё будет хорошо.       Разумеется, он ничего из этого не делает.       Также он не давит, чему она благодарна; просто ждёт, пока она переведёт дыхание — сейчас она гораздо спокойнее благодаря зелью Слагхорна — возможно, слишком спокойная, потому что, когда Том скользит рукой по её спине, чтобы вести по коридору, она ничего не чувствует.       «О», — думает она, одновременно благодарная и разочарованная.

___

      Глупо думать об этом, ещё хуже — вспоминать:       Холодную сталь его взгляда, обжигающую её затылок, тёмные кудри, отражающие отблеск слабо горящего огня лаборатории Слагхорна, выступающие костяшки, когда он обхватывает рукой кинжал, пальцы, как у пианиста, складывающие нарезанные стебли и корни в аккуратную горстку…       Эти самые пальцы зарывались сзади в её джемпер, ногти царапали кожу сквозь шерсть и хлопок, его кожа была помечена чёрным, когда она осторожно отстраняла их от себя, как только они добрались до их общей комнаты.       Её пальцы сжимают его запястье, его ресницы спадают на острые скулы, пока он изучает изгиб её рта — как близко они находятся и в то же время как далеко.       Она отпускает его, палец за пальцем; он отходит.       На следующий день она выходит из своей спальни и застаёт его поправляющим галстук у зеркала над каминной полкой — когда он поправляет манжеты, она замечает, что его запястье всё ещё украшено отпечатками её пальцев, и удивляется, почему он не свёл их.

___

(чуть более пятисот с чем-то дней назад)

      До отбоя остаётся пятнадцать минут, когда Гермиона наконец заканчивает одеваться и не спеша переходит от свечи к свече, напевая и задувая их.       Её конечности ленивые и вялые, ванна расслабила нервы в шее, успокоила боль в позвоночнике, заглушила какофонию в голове. Она ступает босыми ногами по сверкающему белому мраморному полу и удивляется, почему ей потребовалось так много времени, чтобы наконец воспользоваться Ванной старост. (Возможно, она была оскорблена тем, насколько бесполезной была идея Ванной старост. Почему не кабинет? Почему не библиотека? Чёрт, почему не бильярдная? К чему такая ненужная поблажка? — Ты так говоришь, будто это плохое слово. Неужели ты не знаешь, как побаловать себя? — спрашивал Том, подперев кулаком щеку. Его глаза, лениво переведённые с книги на её раскрасневшееся лицо — оттого, как излишне чувственно он это произнёс, — говорили о множестве вещей. Одна из них — его невысказанное «Я могу научить тебя, если ты попросишь». Она не попросила).       Она скручивает влажные волосы в спутанный узел на макушке, закрепляет его подаренной Луной заколкой — венком из пробок от бутылок сливочного пива, который она с преувеличенной радостью приняла, когда увидела резинку для Джинни, сделанную из кроличьих лапок, — и игнорирует пряди, которые падают на лоб и шею, отказываясь лежать ровно.       Она вздыхает. Ничего не поделаешь.       Лаванда, скорее всего, отчитает её за то, что она не расчесала свои кудри — «Просто используй щётку Простоблеск, которую я тебе подарила, Гермиона, честное слово», — потому что это займёт целую вечность, независимо от того, пропитана ли та зельем или нет. Она определённо не хочет рисковать и столкнуться с Филчем.       Падма была той, кто буквально втолкнул её в комнату, раздражённо закатив глаза. «Тебе пойдёт на пользу понежиться и немного расслабиться. Может быть, тогда ты перестанешь надоедать нам по поводу сроков наших исследований. Которые, если ты забыла, должны быть закончены к концу года», — подчеркнула она сердито.       Единственная причина, по которой Гермиона даже приняла это во внимание, состояла в том, что если Гермионе удалось разозлить Падму с её склонностью Равенкло к чрезмерной подготовке, то, вероятно, в этом был смысл.       И это было хорошее купание, как бы ей ни хотелось это признавать. Розовая, фиолетовая и голубая пена окутывала её чудесными ароматами и шелковистыми лепестками, восхитительно горячая, безмерно успокаивающая.       Поворачивать ручки, расположенные вдоль бассейна, тоже было весело, хотя это и подкрепило её теорию о том, что Ванная старост, вероятнее всего, была идеей Хельги Хаффлпафф.       Она не завязывает галстук и не застёгивает верхние пуговицы рубашки, но проверяет, чтобы та была должным образом заправлена. А после — что юбка разглажена и гольфы натянуты на колени. Затем она хватает — нет, не хватает, она расслаблена, помните? — свою палочку, чтобы избавить комнату от плавно проплывающих пузырьков и пара с ароматом жасмина.       «Теперь эльфам придётся убирать на одну комнату меньше», — с удовлетворением думает она и выскальзывает из комнаты на ватных ногах, предвкушая, как будет нежиться в постели.       Факелы в коридорах уже погашены, поэтому она опирается на мышечную память по пути в общежитие старост, освещая путь кончиком своей палочки.       Её походка лишена обычной стремительности, и она всё ещё напевает — напевает! про себя! — пока не слышит шаги где-то позади.       Она замедляется.       У Пивза появилось новое любимое занятие — сбивать студентов с ног и красть обувь, чтобы после галопом гонять их, и она надеется, что это не он, снова, — но когда она поднимает свою палочку, чтобы осветить пространство позади себя, то обнаруживает нечто явно более досадное.       — Риддл, — хмурится она, полностью поворачиваясь.       — Гермиона, — подчёркнуто говорит он, держа в вытянутой руке свою палочку, излучающую свет Люмоса.       — Том, — со вздохом уступает она. Она смотрит на его безупречную форму, внезапно чувствуя дискомфорт от того, что её пропитанная паром рубашка прилипает к коже. — Я думала, у тебя сегодня нет патрулирования.       — Заменили в последнюю минуту, — легко объясняет Том, приближаясь к ней. — Кажется, кто-то приклеил Голдштейна к столу во время ужина. Он сейчас у Помфри, отращивает кожу на ладонях.       — Разве он не мог просто использовать Фините? — спрашивает Гермиона. Втайне она думает, что Голдштейн заслужил это за непрошеный комментарий по поводу её работы палочкой на Трансфигурации на прошлой неделе.       — Он производит впечатление человека, способного думать под давлением? — ухмыляется Том. — До сих пор не могу понять, почему его назначили старостой.       Гермиона не хочет соглашаться, и ей приходится прикусить губу, чтобы тоже не ухмыльнуться.       — И что ты делаешь, пренебрегая комендантским часом в этом месте? — продолжает Том, свет от его палочки теперь освещает её туфли. — Мы далеко от библиотеки, Гермиона.       — Вопреки распространённому мнению, на самом деле я там не живу, — огрызается она. Она борется с желанием сделать шаг назад, когда он подходит ближе. — Мне нравится делать и другие вещи, знаешь ли.       Том останавливается, небрежно засовывая руку в карман, его брови заинтересованно поднимаются при виде её влажных волос и щёк, всё ещё покрытых пятнами после принятия ванны, достаточно горячей для чайных листьев.       — Например?       — Я вяжу носки для эльфов. — Она изо всех сил старается не замечать его пристального взгляда и сосредотачивается на тугом узле его галстука, прижатом к ярёмной впадине. — Участвую в международной программе «Друзья по переписке в волшебных школах». Время от времени смотрю квиддич…       — С палочкой у горла, я уверен, — любезно соглашается Том.       — Ещё я немного увлекаюсь геологией, — решительно продолжает Гермиона. — Ухаживаю за своим котом, провожу время со своими друзьями. У меня есть хобби! И я состою в обществах! Я занимаюсь… разными делами, и… знаешь, — она показывает неопределённый жест, глядя на его дурацкий виндзорский узел, — вещами.       — Что-то мне подсказывает, что ты не состоишь в литературном клубе, — замечает Том. — Это понятно, Г.А.В.Н.Э. не даёт тебе покоя.       — Во-первых, это Г.А.В.Н.Э., а не гавн… — Гермиона замолкает — её тирада скорее вызвана привычкой, чем чем-то ещё. Нахмурившись, она оглядывает его галстук. — Подожди. Ты сказал правильно.       Должно быть, он закатывает глаза.       — Я иногда бываю правильным. В отличие от тебя, я никогда не нарушал комендантского часа.       — У меня ещё есть одиннадцать минут.       Её щёки пылают. Она скрещивает руки.       — Дорога до нашего общежития занимает восемь, но ты должна учитывать движущиеся лестницы, так что это добавляет ещё две минуты. По твоим меркам, вовремя — это опоздание. — Он вытаскивает руку из кармана и поворачивает ту к её влажным волосам. — Но я рад, что ты наконец-то воспользовалась нашей ванной. Я и сам нахожу ночные ванны благотворными.       Почему-то мысль о Томе, занимающимся чем-либо, что предполагает его нахождение вне школьной формы, застаёт её врасплох. А уж тем более делающим что-то, что полностью избавляет его от формы…       — Падма решила, что это пойдёт мне на пользу, — сухо поясняет она, пресекая эти мысли. — Чтобы расслабиться или что-то в этом роде.       — Это было правильной идеей, — Том наклоняет голову, забавляясь. — Макмиллан выглядел так, словно был готов проклясть тебя, когда ты предложила ему полностью пересмотреть вопросы для исследования.       — У нас осталось меньше полугода, — почти кричит Гермиона. Эхо разносится по пустому коридору. — Мы должны отнестись к этому более серьёзно!       — Как ты любишь напоминать всем нам, — говорит Том. В его голосе нет ни злобы, ни сарказма, ни откровенной ненависти, что она иногда слышит от остальных однокурсников, когда заводит разговор об их обязательной для ТРИТОНов исследовательской работе. Во всяком случае, он звучит почти нежно.       Этого не может быть.       Она переводит взгляд с его галстука на лицо.       Он смотрит на её шею, и от осознания та предательски краснеет под его взглядом.       — Хм, — произносит он уже мягче. Он достаточно близко, чтобы она могла рассмотреть текстуру его волос.       — Мм?       Том слабо хмурится.       — Это отвлекает.       Он проводит взглядом по её ключицам.       Она наблюдает за тем, как его губы складывают слова.       Его взгляд останавливается на румянце, проступившем на её щеках.       — Что ты использовала?       — Что? — спрашивает она. Делает вид, что её голос не такой прерывистый, как кажется.       — Какой кран?       — А? — разумно спрашивает она.       — Ты пахнешь, — Том делает паузу, — по-другому.       — По-другому?       — Мило, — уточняет Том.       Её румянец становится более насыщенным.       — О…       — Подожди, нет, — он поднимает палец. — Не говори мне.       Том склоняется к ней.       Она вся напрягается.       Все её переживания по поводу лишь наполовину готового исследования вылетают из головы, обычно непрекращающаяся болтовня в голове замирает, за исключением таких мыслей, как: Он собирается…? и Нет, нет, нет, определённо нет…, и Близко, слишком близко слишком близко слишком близко…       Том наклоняется, его челюсть в дюймах от её, её лёгкие сжимаются от резкой потребности в кислороде, палочка мерцает…       Том останавливается, его челюсть находится на катастрофическом расстоянии от того, чтобы задеть её локоны, шею обжигает его дыхание, когда он одобрительно мычит, и она не знает, почему это заставляет подгибаться её пальцы на ногах, почему ей внезапно хочется вцепиться руками в его мантию. Не знает, почему, несмотря на то, что битый час отмокала в цветочной ванне, она вдруг чувствует себя довольно грязной.       — Что ты делаешь? — спрашивает она, затаив дыхание.       — Формирую предположения, — бормочет Том, выпрямляясь. — Цветочный, цитрусовый, золотой. Хорошо сужает круг.       На его лице играет непостижимая ухмылка, и она хочет стереть её рукой. Хочет почувствовать его зубы на своей линии сердца. Хочет, чтобы он лизнул центр её ладони. Вместо этого она сжимает руку в кулак.       — О чём ты говоришь? — спрашивает она, только чтобы заглушить звук своего слишком громкого сердцебиения в ушах.       Том кивает сам себе, а затем его ухмылка превращается в улыбку, изображающую невинность.       — Я дам тебе знать, как только выясню это. А теперь поспеши в постель, как примерная ученица, которой ты и являешься, не так ли? Мне бы не хотелось снимать очки.       Она ненавидит его улыбку, какой снисходительной она выглядит.       Она ненавидит, насколько влажной ощущается её кожа, потной, липкой, — пустая трата времени на ванну.       Она ненавидит то, как совершенный прилежный Том Риддл в зачарованной от складок рубашке, в туфлях, начищенных до блеска, с идеально прямым пробором на волосах, смотрит на неё так, словно запустил руку ей под юбку…       Невозможная, невозможная мысль.       Она заставляет себя отвести взгляд, прочищая горло.       — Заявляй сколько угодно, но ты всё равно не сможешь снять с меня очки, Том, — произносит она так язвительно, как только может, но он лишь усмехается.       — В моих словах главным было внимание. Спокойной ночи, Гермиона, — говорит Том в знак напоминания и уходит в коридор, из которого пришёл. Стены темнеют по мере того, как он проходит дальше; она не может разобрать границы камня.       Только убедившись, что он завернул за угол, она прижимает руку к шее. Туда, куда те несколько губительных секунд устремлялся его взгляд.       Её пальцы вздрагивают на горле.       Горячее, как в лихорадке.       — Чёрт, — шепчет она.

___

      Особенность Тома, вспоминает она рассеянно, в том, что он получает такое наслаждение от её поражений, поднимает глаза, когда она отвечает, как будто запоминает каждое её слово, только чтобы развенчать её аргументы небрежным замечанием, вносит пометки в её эссе, как будто у него личная вендетта против её ровно расположенных полей.       Она не просит об этом — не просит его внимания, не приглашает его за свой учебный стол и уж точно не инициирует передачу записок в классе — и всё же, когда он проходит мимо неё на выходе из Теплицы номер три, он суёт ей в руку сложенный лист пергамента, как будто у них были годы тренировок.       Она читает записку, когда находится в уединении своей спальни.       Кран три, кран семнадцать, кран сорок два, кран восемьдесят шесть, — записаны известные действия.       Она не хочет представлять, как много ему понадобилось времени, чтобы повернуть каждый из кранов, как его лоб, должно быть, хмурился в сосредоточенности, когда он пробовал каждый аромат, как его рубашка должна была стать полупрозрачной от пара, как и её, когда она поворачивала все эти краны, как он должен был обезуметь от восторга, когда завладел ещё одной её частью…       Она комкает записку.       Откидывается на подушки.       Вглядывается в потолок, концентрируется на дыхании, старается не думать о том, что он может делать в соседней комнате. Старается не думать о том, что он носит её запах, как вторую кожу.       Старается игнорировать тупую боль между бёдер.       Не получается.

___

      Следующим утром, когда видит его, она решительно смотрит на него — нет, она решительно смотрит сквозь него.       Тот факт, что он совершенно не выглядит встревоженным, не должен её так сильно огорчать, но это так.

___

(пятьсот с чем-то дней назад)

      Несмотря на совместное проживание, Гермиона не часто видит Тома, предпочитая проводить свободные часы в библиотеке или в своей старой гостиной Гриффиндора.       Она думает, что, вероятно, это как-то связано с тем, что ей совершенно странно наблюдать за тем, как он делает обычные человеческие вещи. Например, зевает, читая у камина, перекусывает — перекусывает! — шоколадными лягушками, редактируя свои эссе, ходит с надкусанным яблоком, собирая сумку на занятия, и ослабляет галстук, как только день заканчивается.       Это всё, что она может вынести.       Тем не менее, свои непрошеные реакции на различные состояния его одежды легко игнорировать, когда он ведёт себя как придурок.       Библиотека закрывается на день, и Гермиона притаскивает себя обратно в общую комнату вместе с охапкой книг и обнаруживает Тома, по локоть погружённого в свою работу. Его мантия снята и он избавлен от галстука. Постукивая пером по подвёрнутым манжетам, он бросает на неё тяжёлый взгляд, она отвечает своим, и её руки почти готовы сдаться, когда он бесшумно отодвигает стул рядом с собой.       Они не часто это делают.       В смысле, учатся вместе.       Он довольно грубо указывает на её привычку бормотать под нос, когда она читает, на что она говорит ему, что его привычка задумчиво расхаживать по комнате является не менее раздражающим отвлекающим фактором.       — Так вот почему ты всегда сидишь лицом ко мне? — спрашивает Том с дразнящей улыбкой.       — О, мне очень больно это делать, учитывая, как завораживает звук твоего топота, когда я пытаюсь читать.       Том хмурится.       — Я не топаю.       — А я не бормочу, — возражает она.       — Давай каждый останется при своём мнении, — предлагает он, и на этом всё заканчивается.       Ночь идёт на убыль, и теперь она склоняется над столом, в третий раз проверяя свою методологию. Том возвращает ей её исследование и берёт учебник с их общей книжной полки.       — Модификация аконита?       — Существующий аконит смягчает, но не лечит симптомы ликантропии, — объясняет Гермиона, подавляя зевок. Она не понимает, зачем объясняет, ведь он и так всё это знает, но никогда не обходится без предисловий. — Оборотни могут сохранять разум, но трансформация всё ещё очень болезненна. Я хочу создать зелье, которое облегчит эту боль — или, по крайней мере, создаст основу для неё. Также я хочу улучшить вкус, поскольку профессор Люпин говорит, что его невозможно пить.       — Это, — Том задвигает книгу обратно на полку, — амбициозно с твоей стороны.       — Похоже, ты впечатлён, — Гермиона закатывает глаза. — Постарайся сдерживать себя.       Том переходит к другой полке, вздыхает от того, как расставлены книги, и говорит:       — Вполне по-гриффиндорски основывать свои исследования на альтруизме.       — Уверена, ты не хотел, чтобы это прозвучало как оскорбление. — Гермиона обводит ключевое слово с излишней жестокостью. — Но продолжай.       — Дамокл Бэлби восстанет из могилы с явной целью пожать тебе руку.       — Прекрати говорить загадками, Риддл, — Гермиона опускает перо. — Выкладывай.       — Над твоей организаторской способностью явно нужно поработать, ты же не глупая, — Том пожимает плечами. Он выглядит так, словно нашёл интересную книгу и просматривает её содержимое.       — Вау, — язвительно отвечает Гермиона, — спасибо за такой щедрый комплимент. Продолжай, я знаю, что в конце есть «но».       — Я пытаюсь избежать спора, Гермиона. — Том опирается ступнёй на основание книжной полки, пока перелистывает страницы. — Стараюсь быть внимательным.       — Так нетипично.       — Ну, ты же меня знаешь, — Том облизывает кончик большого пальца, прежде чем перевернуть очередную страницу, — ненавижу быть предсказуемым.       — Это негигиенично. И я вполне способна вести дискуссию без — как ты сказал в прошлый раз? — без…       — Драматизма? — подсказывает Том, не сумев скрыть ухмылку.       Гермиона сдувает волосы с лица.       Придурок.       — Не будь рыцарем, Риддл, — фыркает она. — Закончи своё предложение.       — Неужели твоя собственная работа настолько не приносит удовлетворения, что ты готова тратить драгоценное учебное время впустую? — Том поднимает брови. — Ты сломалась на прошлой неделе, когда Биннс продлил занятие на четыре минуты.       Ладно, это было больно.       — Ты чересчур много наблюдаешь за мной, не так ли?       — Я обязан наблюдать за своими однокурсниками, — ухмыляется Том, указывая большим пальцем на свою мантию, висящую на вешалке у двери, где как раз виден его значок. — Староста школы, помнишь?       Гермиона резким жестом обводит комнату.       — Эй? Комната старост, я тоже здесь.       — И эти книжные полки служат мучительным напоминанием об этом каждый божий день…       — Забудь, — раздражается она, — о книжной полке. Ты явно тянешь время…       Том испускает долгий, полный отчаяния вздох и захлопывает книгу.       — Я понимаю, что ты не библиотекарь, и не ожидаю, что ты будешь расставлять книги по полкам, как…       — Посмотри сюда, Риддл…       — …но если ты собираешься устраивать беспорядок в наших книгах, я, по крайней мере, ожидаю от тебя хоть какой-то системы индексирования.       — Послушай…       — Ты хочешь, чтобы я посмотрел или послушал? Мои способности в данный момент немного перегружены, я абсолютно поглощён этой красочной композицией…       Гермиона замахивается на него своим пером.       — Я хочу, чтобы ты ответил на мой чёртов вопрос!       Том возвращает книгу на место.       — Отлично.       — Отлично?       — Ты ограничиваешь себя, — резко заявляет Том, глядя на неё с такой враждебностью, что она на мгновение застывает в оцепенении. Затем он поворачивает голову и вперивается взглядом в книжную полку, как будто та только что плюнула на его ботинки. — Видишь, я охотно иду в ловушку по твоей воле, а моя одна-единственная просьба к тебе всегда остаётся без ответа…       — Как именно я ограничиваю себя? — требовательно спрашивает Гермиона. — Аконит, как ты прекрасно знаешь, известен своей сложностью в приготовлении, и малейшее отклонение в ингредиентах приведёт к катастрофе для того, кто его выпьет. То, что я делаю…       — Вряд ли это оригинально, не так ли? — перебивает её Том. — Я не знаю, кто сказал тебе, что путь к успеху — это ленивое мышление, но они ошибались. И, вероятно, были под воздействием наркотиков.       У Гермионы отпадает челюсть.       — Вряд ли ориг… — начинает она, и после: — Ленивое мышле… — на чём она также останавливается, прежде чем перейти к: — О, и я полагаю, твоё исследование настолько новаторское, в высшей степени оригинальное, абсолютно никогда, НИКОГДА никем не проводимое, не обращая внимания на тот факт, что очень мало мыслей, идей или перспектив являются оригинальными — это всего лишь существующая концепция, которая была отшлифована, улучшена или переработана.       — Я благодарю тебя за этот комплимент, — отзывается Том через плечо. Его глаза всё ещё устремлены на полку, как будто он хочет вдавить её в деревянный пол.       — Это не… — Гермиона втягивает воздух и разгибает пальцы, прижимая руки к столу. Всё в порядке. Она спокойна. Она уравновешена. Её следующее предложение звучит почти нормально. — Ты считаешь свою работу изобретением, а не инновацией? У меня есть ещё вопросы, не переживай.       — Спасибо, что развеяла мои опасения, на какой-то страшный момент я подумал, что ты оставишь это на потом, — бурчит Том, усаживаясь на корточки, чтобы с любопытством осмотреть корешок книги из особенно тесного ряда.       Гермиона делает ещё один глубокий, успокаивающий вдох и безмятежно спрашивает:       — О чём твоё исследование?       — С этого и надо было начинать, — замечает Том, выпрямляясь.       Она с силой массирует виски.       — Риддл.       Она хочет убить его во сне. Предпочтительнее задушить. Его галстук висел прямо здесь. Или, возможно, она сможет подойти к делу творчески, используя его значок старосты…       Том тихо смеётся.       — Я изучаю смерть.       — Смерть? — начинает Гермиона.       — Победу над ней, — поправляет он, наклоняя голову.       — Как бессмертие?       — Как бессмертие, — кивает Том.       — Это уже было изучено, — немедленно возражает она.       — Не так, как это делаю я.       — И опровергнуто, — укоризненно напоминает она ему.       — Нет ничего лучше, чем разбудить мёртвого, верно? — Он ждёт её смеха, а когда его нет, поясняет: — Это был каламбур, и это было умно, потому что он связан с…       Она прерывает его.       — Можно утверждать, что облегчение трансформации волка уже было сделано, просто не так, как это делаю я.       — Нет, ты, — он указывает на неё книгой, — создаёшь уже существующее зелье, в то время как я, — он указывает на себя, — пытаюсь «опровергнуть» «опровержение».       С таким же успехом он мог бы использовать воздушные кавычки.       Гермиона раздражённо хмурится.       — Это не то же самое.       — Сегодня я чувствую себя вдохновлённым, может быть, я опровергну и это.       Он действительно невыносимый ублюдок, думает она, тяжело вздыхая. Но потом что-то скребётся в её мозгу.       — Когда ты говоришь «не так, как это делаешь ты»... — Гермиона колеблется. — Если не так, как Николас Фламель, то как тогда?       — Способом, который требует немного большего… — Том качает головой, — исследования души, скажем так.       — Ты имеешь в виду…       Том пристально смотрит на неё, ожидая.       Это невозможно.       Не может быть.       — Крестраж, — шепчет она.       Не было абсолютно никакой вер…       Он кивает.       Гермиона чувствует, как всё её тело без предупреждения съёживается и вздрагивает. То, как он неожиданно улыбается ей, излучает шокирующую теплоту для такой ужасной темы.       — Умница, — говорит он, и она снова вздрагивает от услышанной ласки.       — Как ты собираешься сделать всё необходимое, — она отказывается произнести вслух то немногое, что знает о крестражах, — и при этом ещё и не разрушить себя?       Том смеётся, громко и восхищённо:       — Гермиона, ты действительно высокого мнения обо мне.       Гермиона недоумённо моргает.       — Ты смеёшься.       — Это забавно.       — Что смешного в…       — В чисто академическом интересе к тёмному и неизведанному? Нести фундаментально стоящее бремя расширения границ понимания, превращения неизвестного в известное с помощью силы исследования? — Том подавляет очередной приступ смеха. — Нет, в этом нет ничего смешного. Я смеюсь, потому что ты думаешь, что это нечто большее.       Пульс Гермионы замирает, а затем неохотно возобновляет свой обычный ритм.       Том наблюдает за её лицом, с издёвкой прижав руку к груди.       — Насколько злым ты меня считаешь?       К своему полнейшему ужасу, она краснеет.       — Это… нет, ты неправильно понял… я просто… Твоя тема. Застала меня врасплох. Она не совсем, — Гермиона прерывается, прикусывая нижнюю губу, — обычная.       — Что ж…— Том опускает взгляд на её губы, потом поднимает на неё, а после возвращается к тому, что считал непосильной задачей, — поиску нужной ему книги. — Я тоже не глупый.       Гермиона вздыхает.       — Неужели всё настолько плохо, как это преподносит «Волхование всех презлейшее»?       — Ты имеешь в виду её единственную информативную строчку о том, что не стоит изучать крестражи? — Том указывает подбородком на аккуратно сложенную пачку пергамента рядом с открытыми учебниками. — Посмотри сама.       Она хватает его проект и, хмурясь, пробегает глазами по аннотации. Затем переходит к методологии, прочищает горло и начинает читать:       — Шаг первый: извлечь душу из… — Она задыхается, костяшки пальцев белеют. — Риддл, это связано с убийством.       — Совсем немного, — успокаивающе говорит он.       Гермиона изумлённо смотрит на него.       — О, тогда всё в порядке…       — В действительности, это не самая сложная часть, — говорит он ей, серьёзно и искренне, будто убийство не было сложной частью. — Сложнее выяснить, как сохранить душу стабилизированной в «условиях, подобных утробе матери» в желудке туши месячного быка, но у меня есть версия с некоторыми вариантами стазисных чар пятнадцатого века.       Гермиона пристально смотрит на него, беззвучно открывая и закрывая рот, а затем переворачивает ещё одну страницу его проекта и продолжает с раздражением читать.       — Ранее ты сказал, что это просто академический интерес, верно? Ты не планируешь в самом деле, — она морщится, — в самом деле разделять душу. — Её глаза становятся всё шире по мере того, как она читает. — Боже, — ругается она.       — Нет, в ритуале чётко сказано: «вам нужно призвать духов»…       — ГОСПОДИ, — снова ругается Гермиона, перелистывая дальше. — Это чертовски ужасно.       Том прячет улыбку за переворачиваемой страницей.       — Как думаешь, я смогу получить за это «П»?       Гермиона сжимает переносицу.       — Риддл, ты совершенно точно сошёл с ума…       — Том, — резко поправляет он.       Гермиона моргает. Опускает руку.       — Что?       — Если ты собираешься проклинать меня, — просто говорит Том, — я бы предпочёл, чтобы ты использовала моё имя.       Гермиона пристально смотрит на него. Медленно она замечает:       — Ты так и не ответил на мой вопрос. — Он выжидающе смотрит на неё. — Том, — заканчивает она.       Он улыбается как-то недобро.       — Который из?       Она стонет.       — Ты же не собираешься раскалывать душу?       — Мы уже разобрались с этим, Гермиона.       — Тогда давай рассуждать гипотетически. Если, скажем, Отдел тайн сочтёт твои исследования заслуживающими внимания, и тебе будут предоставлены все их ресурсы, станешь ли ты экспериментировать с разделением души?       Том качает головой, всё ещё улыбаясь.       — Не просто души.       Сузив глаза, она уточняет:       — То есть, не просто какой-то души?       Том кивает в знак согласия.       — Не просто какой-то души.       — Так как вряд ли кто-то добровольно согласится стать подопытным, ты бы сделал это с собой, не так ли?       — Гипотетически, — размышляет Том, в его глазах пляшет веселье, — да.       — Том, — тихо говорит Гермиона.       — Разве бессмертие не интригует тебя, Гермиона? — взывает Том и выглядит удивлённым, когда Гермиона не отвечает.       Повисает отвратительная пауза. Она была такой длинной и такой ужасной, что Гермиона теряет чувствительность своих рук. Проект Тома падает на стол.       — Но мы говорим гипотетически, — аккуратно напоминает ей Том. Что-то скрывается за его добродушным выражением лица. Он не отводит взгляд, все его протесты против её системы организации книг забыты.       — Это не то, что можно сделать, просто рассуждая в кресле, — безучастно констатирует Гермиона. — Я имею в виду... Я уверена, что ты сможешь, ты всегда был хорош в экстраполяции. Но… вот почему я спросила.       — Ну, — медленно произносит Том. — Теперь ты знаешь.       Ещё одна пауза. На этот раз лишь неловкая. Гермиона смотрит вниз на строки его изящного почерка.       — Откуда у тебя вообще вся эта информация?       — Я написал своему дяде. Один из братьев Певерелл — наших далёких предков — владел какими-то предположительно пропавшими текстами Герпия Злостного, которые лежат в наших хранилищах. Он был готов прислать мне все необходимые материалы, если я пообещаю не приезжать домой на Рождественские каникулы. — Том пожимает плечами. — Трудный выбор. Мне пришлось взять себя в руки, прежде чем я смог написать ответ о своей оглушительной жертве.       Гермиона наклоняет голову. Она никогда не слышала, чтобы он говорил с такой… горечью. Некоторое время она может только смотреть на него.       — Прекрати, — внезапно бросает Том. — Ты жалеешь меня.       — Нет, — лжёт она. Стоп, не лжёт, нет, она чувствует…       — Тебе жаль меня.       Её щеки вспыхивают.       — Нет, не жаль!       — Ты думаешь: «Бедный Том, ненужный и нелюбимый, его присутствию не рады даже в день празднования рождения нашего сына Божьего, самого Иисуса Христа…»       — Том, — пытается оправдаться она, — я совершенно точно не…       — А теперь, — продолжает Том, — ты чувствуешь себя абсолютно жалкой из-за того, что придираешься к теме моего исследования, не так ли? Единственному, в чём я могу найти утешение на фоне душевной травмы моего беспризорного детства?       Гермиона закрывает рот.       Губы Тома подрагивают.       Она хмурится.       — Ах ты задница, — выдыхает она, роняя лоб на стол. — Ты отвратительный. Ужасный. Ты само зло.       Том смеётся.       — Наверняка ты так и думаешь.       — И это после всего случившегося! Твоё исследование — суперпередовое и наверняка вскружит голову, приведёт в замешательство и разозлит учёных и мыслителей одинаково, но ты считаешь мою тему неоригинальной. — Она поднимает голову. — Ты думаешь, что она хуже. Ты думаешь, что это, — она вздыхает и не знает, почему её голос звучит так слабо, — скучно. Ты думаешь, что я скучная.       Том, наконец, прекращает свою схватку с книжной полкой и идёт к своему стулу, садится и берёт её руки в свои одним плавным движением.       — Я не думаю, что ты скучная. Я думаю, что ты выдающаяся. Но также я полагаю, что тобой управляют эмоции. Ты позволяешь своим чувствам по поводу вопиющей несправедливости в обращении с эльфами подпитывать твои карьерные мотивы.       Гермиона начинает протестовать, но Том прикладывает палец к её губам.       — Слушай, я читал твой первоначальный манифест для Г.А.В.Н.Э. — вообще-то, даже подкорректировал его, пока ты не видела, — и все эти слова об узколобых, бесхребетных и дискриминирующих политиках. Я нашёл эту ярость захватывающей.       Том наклоняется ближе, заменяя палец на большой. Она не сосредоточена на этом, она слушает его.       — Просто я думаю, — продолжает Том, выглядя так, словно много размышлял об этом, — что это также ограничивает. Твоё доброе сердце считает, что это дело достойно того, чтобы сражаться за него, но ты можешь бороться за него всю свою жизнь, а люди всё равно будут с трудом вспоминать твоё имя. Добавь к этому обстоятельства твоего рождения. Твоя кровь. Они будут недооценивать тебя, — он нежно поглаживает её подбородок, — потому что ты сражаешься за дело, не подвластное тебе.       Она слушает, заворожённая низким тембром его голоса.       — Ты никогда не будешь в состоянии добиться настоящих перемен. Настоящие перемены, — продолжает он, проводя подушечкой большого пальца по её нижней губе, — связаны с властью. В возможности влиять на иерархии и традиции. Твоё желание излечить недуг ничтожного процента волшебников вряд ли поможет, это будет постыдной расточительностью твоего интеллекта. Но если ты приложишь усилия, я знаю, ты сможешь мыслить так же нестандартно, как и я. Разве ты не видишь этого, Гермиона?       Его голос ласкает её имя.       Её веки смыкаются.       — Так ты считаешь нас равными? — бормочет она.       Том ничего не отвечает. Она лениво открывает глаза.       — Я не знаю, почему моё отчаянно отстаиваемое мнение так важно для тебя… — Том начинает говорить в своей манере, но когда она хмурится, он поджимает губы, прежде чем ровно произнести: — Я знаю. Как минимум, академически.       Гермиона чувствует, как внутри неё что-то разрастается.       Тем временем Том продолжает:       — Вот почему это, — он проводит ладонью по разбросанным вокруг неё главам исследования, — неизменно разочаровывает меня. У тебя есть решимость преодолевать невозможные проблемы, нечитаемые книги и просто знания как таковые, а ты предпочитаешь растрачивать этот гриффиндорский дух в низшем отделе для поддержки существ, не желающих иметь с нами ничего общего?       Большой палец Тома прижимается к её губам. Она может прикусить его кончик, может почувствовать соль его кожи на своём языке. Она сглатывает. Том следит за её горлом.       — Как ты и сказал, — хрипло произносит она, — у меня доброе сердце. И гриффиндорский дух. Я считаю, что их стоит сохранить, даже если это означает, что меня никогда не будут приглашать на государственные приёмы.       Уголки губ Тома приподнимаются вверх.       — Неужели мы всегда должны оставаться каждый при своём мнении?       — Учитывая всё это, — продолжает Гермиона, игнорируя его, — я думаю, что была бы убита горем, если бы это было сделано ради чего-то такого мирского и непродолжительного, как власть.       — Нет, если ты никогда не сможешь умереть, — бормочет Том.       Гермиона вглядывается в него некоторое время, а затем облизывает губы. Проводит языком по его ногтю. Он крепче сжимает её подбородок.       — Остаёмся при своём мнении? — наконец предлагает она.       — Остаёмся при своём мнении, — вздыхает он и отпускает её, и это звучит почти скорбно.

___

(четыреста с чем-то дней назад)

      По чему она не будет скучать, вспоминая школьные годы, так это по упорству Слагхорна в выдумывании различных поводов для проведения вечеринок.       — Не знаю, Гермиона, — бормочет Лаванда, сжимая булавки ртом, — выпускной — это достойный повод, ты так не думаешь?       Гермиона морщится, но не сопротивляется, когда Лаванда тычет в неё палочкой, и булавки превращаются в тонкую-тонкую нить. Она держит рот на замке, пока Парвати старательно наносит помаду в тон её платью — дымчато-бордового цвета, — из материала, струящегося и ниспадающего, зачарованного от складок, загрязнений и прочих опасностей вечеринки, с высоким разрезом, заканчивающимся где-то на середине бедра. Гермиона позволяет Лаванде драпировать, прикалывать, перетягивать и возиться с платьем, потому что её выпускной проект посвящен Трансфигурации и текстилю, в конце концов. (—Не что-то связанное с Прорицанием? — ошеломлённо спросила Гермиона. Лаванда кокетливо улыбнулась. — Прорицания всегда будут существовать, не так ли? Никто не торопится заниматься новаторской работой. Но стандарты красоты постоянно меняются, а вечеринки будут жить вечно, и это — это то, что люди будут помнить ещё долгое время после того, как все те законы, которые ты захочешь принять, пройдут. Не то, на что решилась комната, полная душных людей, а то, как хорошо они вооружены, делая это. А теперь, как мы относимся к чему-то с открытой спиной? Гермиона неловко переступила с ноги на ногу, прикусила язык и согласилась с дизайном Лаванды).       Она обувает туфли на каблуках и помогает Парвати с волосами — её собственные были усмирены критическим взглядом Лаванды и подчёркнутым использованием пренебрегаемого Гермионой средства для распутывания волос — и в её старой общей гостиной они все собираются у камина и позволяют Колину Криви сделать нездоровое количество колдографий.       А после её наполовину толкают, наполовину тянут в Большой зал.       У входа она сталкивается плечом с Малфоем, которого игнорирует так же категорично, как и он её, но отвечает на короткое приветствие Нотта и даже дополняет своё взмахом руки. Она пьёт слишком много алкоголя и наступает на слишком большое количество ног, когда её приглашают на танец; высоко поднимает свой кубок, когда Гарри произносит тост; не забывает почтительно поаплодировать в конце сентиментальной речи Слагхорна и бурно аплодирует после вдохновляющей речи Дамблдора; не подаёт вида, когда Рон, Симус и Дин тайком выходят из зала и возвращаются хихикающими и с покрасневшими глазами; когда её выталкивают на сцену для импровизированной речи Старосты школы, она улыбается и делает вид, что желчь не подступает к горлу, и притворяется, что её не раздражает, когда все громко хохочут над речью Тома и вежливо смеются над её.       Она принимает приглашение на танец от Джастина Финч-Флетчли, достаточно высокого, чтобы мягко избежать нападения её острых каблуков, и когда он кружит её, она видит в толпе Тома, беседующего со слизеринцем, которого она не узнает. Он не похож на того, кто участвует в разговоре, поскольку его глаза блуждают по ней с мрачным удовлетворением.       Затем его глаза встречаются с её. Теперь слишком поздно отводить взгляд.       Джастин покачивает её. Том отпивает глоток своего напитка.       Джастин отстраняет её, только для того чтобы притянуть ближе, обхватывая рукой её талию. Том опускает свой кубок.       Джастин наклоняется ближе, чтобы пошутить по поводу ледяных скульптур Слагхорна. Взгляд Тома вспыхивает.       Джастин ослабляет хватку, когда песня подходит к концу, и Том тут же обрывает довольно односторонний разговор и направляется к ней.       Джастин отходит от неё, говоря что-то о напитках, а Том подходит ближе.       Гермиона продолжает стоять на месте, раскачиваемая толпой, Том приближается.       Руки Гермионы становятся липкими, а платье внезапно кажется слишком тесным. Она может видеть, что Том одет не в чёрное, как ей казалось, а в изумрудный — такой тёмный, что его невозможно оценить в тусклом золотом освещении импровизированного бального зала.       Она не знает, что делать, если он пригласит её на танец.       Сказать «да» было бы вежливо, «нет» — правильнее. Социально приемлемый поступок.       Том встречается с ней в центре бального зала.       Решив, что скажет «да», она поднимает лицо, чтобы посмотреть на него, открывает рот, чтобы произнести что-то несущественное, что-то вроде «привет» или «ты хорошо выглядишь»…       Он не останавливается.       Он проходит мимо неё.       Гермиона моргает.       Прежде чем успевает остановить себя, она уже поворачивается, прослеживая линию его плеч в толпе, и смотрит, как он обходит людей, чтобы выйти из Большого зала.       Она медленно разворачивается на каблуках и видит Джастина, приближающегося с двумя бокалами чего-то искрящегося.       А затем, без всякой на то причины, она уходит совсем в другую сторону, тоже из зала.

___

      День выдался ослепительно солнечным, но с наступлением сумерек замок и прилегающую территорию окутывает холод. Несмотря на согревающие чары, пропитывающие многовековой камень, Гермиона всё ещё покрыта мурашками, когда добирается до их общежития.       Их книжный шкаф пуст. Том бы не согласился и назвал это её книжным шкафом, но он всё равно помог ей разобрать все книги, без применения магии. Они совсем не разговаривали, даже когда Том разбирал её систему и раскладывал книги по своему вкусу, и даже искусно уменьшил их до размеров спичечного коробка для их временного пристанища на дне её сундука.       Он стоит перед камином, безучастно глядя на огонь. Жёсткие линии его силуэта начинают размываться по краям, когда она делает шаг вперёд, ожидая, что её поглотит мягко пляшущее пламя. Циферблат каминных часов открыт, хрустальная бутылка откупорена, в его руке стакан с чем-то медово-янтарного цвета.       — Том, — признаёт его она, как будто удивлена, что застала его здесь, как будто не она почти топнула ногой, когда лестница, которая была ей нужна, решила поблуждать где-то в другом месте. — Ты рано ушёл.       Том отводит взгляд от огня и смотрит на неё, стоящую у портрета в проёме.       — Не знаю, как тебе, — говорит он ровным тоном, — но мысль о том, чтобы покинуть единственное место, которое я когда-либо считал домом, не вызывает у меня особого желания праздновать.       Она проходит в комнату и бросает свою расшитую бисером сумочку на стол, который они используют для занятий.       — О.       — Да. О, — он размеренно отпивает глоток своего напитка, изучая её глазами, которые, кажется, вбирают в себя все цвета комнаты. — А у тебя какая причина?       — Если бы она у меня была, я бы ответила, — она пожимает плечами, снимая каблуки. Кажется, земля спешит ей навстречу, но она удерживается на ногах, упираясь пальцами в гладкий камень, где до неё стояли бесчисленные Старосты школы.       Губы Тома подрагивают за стеклом.       — Осторожнее, Гермиона. Я могу начать думать, что тебе нравится моё общество.       — Дай мне немного, — просит она вместо ответа.       Она подходит к краю камина, влекомая какой-то неведомой силой, не колеблясь, даже когда его магия сталкивается с её, и протягивает руку.       — Ты пила всю ночь, — Том приподнимает бровь. — Высокая устойчивость?       — Высочайшая, — отвечает Гермиона. — Немногие знают это обо мне.       Том наклоняет голову.       — Это честь для меня.       — Напиток, — напоминает она.       Том тихо смеётся и протягивает руку. Её пальцы касаются его, когда стакан переходит из одной руки в другую, и она не вздрагивает. Нет.       Она ждёт, что он отпустит стакан, но он этого не делает — просто подходит ближе, скользит рукой по стакану вниз и обхватывает её запястье, нежно придерживая его, пока подносит ободок к её выжидающим губам, осторожно, чтобы не стукнуть о зубы.       Медленно-медленно.       Достаточно медленно, чтобы капля виски пролилась на её нижнюю губу. Её язык высовывается, чтобы поймать её. Огневиски обжигает, касаясь языка, нёбо немеет. Его большой палец останавливается на её пульсе, когда он побуждает её откинуть голову назад.       — Ты сможешь это пить? — вкрадчиво спрашивает Том. Кажется, что всё, касающееся его, сегодня просто соскальзывает. Она задается вопросом, была ли его мантия зачарована, чтобы быть непроницаемой, не поддающейся воздействию, как и её платье.       Она кивает.       — Вполне, — подтверждает она, снова пробуя свои губы на вкус.       Что-то расплывается по его губам. Не улыбка, не совсем, не с таким взглядом. Глаза сканируют её лицо. Она не знает, что он ищет.       — Слышал что-нибудь о своём исследовании? — спрашивает она.       Его хватка становится крепче, она не ощущает ничего, кроме его кожи на своей. Странно, думает она, какое малое значение сейчас имеет всё остальное.       — Слагхорн поклялся лично доставить его в Отдел тайн в эти выходные, — отвечает Том, озадаченно склонив голову набок. — Заодно занесёт и твой, хотя твой отдел — небольшое отклонение от курса.       Она игнорирует его насмешку.       — Так вот куда ты собираешься после окончания?       — Это было бы слишком предсказуемо.       Том поглаживает умиротворяющими кругообразными движениями внутреннюю сторону её запястья. Он запятнал её духи. Ей хочется уткнуться носом и ощутить, что с ними стало.       Она отстраняется от стакана, совсем немного.       — Неужели ты никогда не сможешь просто ответить «да» или «нет»?       — В чём-то ты права, — соглашается Том с очаровательной застенчивой улыбкой. — Довольно предсказуемо с моей стороны, не так ли? Выпей ещё немного.       Он придвигается ближе, его другая рука обвивает сзади её шею, большой палец поглаживает её подбородок, так что она приоткрывает губы шире. Виски попадает ей в рот, собирается в горле, и когда его пальцы обхватывают её затылок, она позволяет жидкости попасть на зубы, прежде чем влажно сглотнуть.       Том притягивает её запястье к себе — локоть трётся о его живот, он скользит ладонью вверх по её запястью, чтобы накрыть её пальцы, когда поворачивает стакан, — прикасается губами к тому месту, где были её губы, и осушает остатки напитка.       Она почти уверена, что чувствует биение своего сердца в пальцах. Интересно, бьётся ли оно о его ладонь.       — Я думаю… — Гермиона набирает воздух в лёгкие и выдаёт хранимый ею секрет. — Я думаю, что буду скучать по тебе. По этому. Ты бросаешь мне вызов, я подталкиваю тебя. Мне будет не хватать всех наших… — она прикусывает губу, позволяя проскользнуть улыбке, — оживлённых дискуссий.       — Можно назвать это и так, — мягко допускает Том, улыбаясь в ответ, теперь уже искренне и приятно. — Думаю, я тоже буду скучать по тебе, Гермиона Грейнджер. Если бы только у нас был способ поддерживать связь.       — Ты будешь мне писать? — Гермиона моргает. — Правда?       — При условии, что твои письма будут сформулированы так же категорично, как твои манифесты, — отвечает Том. Легко, дразняще. Но его глаза как-то настороженно замирают при виде проклятой надежды, которая, должно быть, расцветает на её щеках. Она никогда не была такой открытой, но и он никогда не был таким уступчивым. — Моя работа никогда не становилась лучше, чем после того, как ты её основательно оскорбишь. Я подозреваю, что твоя критика будет более резкой, когда будет выведена чернилами.       — Я не буду сдерживаться, — усмехается она. — Мои письма будут настолько бескомпромиссными, что ты пожалеешь, что вообще это предложил.       Том притягивает её ближе, платье шелестит у его колен. Она чувствует его дыхание: мяту и виски, — и горьковато-сладкий привкус на языке.       — Ты правда так думаешь?       Он не ждёт её ответа. Он направляет их руки, чтобы поставить стакан на каминную полку, после чего обвивает её тело своим позади так мягко, что она только через секунду осознаёт, что он вовсе не отпускал её. Их сплетённые руки прижимаются к её груди, а его другая рука лежит на её животе.       Она напрягается. Когда-то в убежище своей спальни она представляла, как он делает это, — предполагала, что это утешает, может быть, даже успокаивает, но это… Это не утешение. Это клетка. Она не чувствует облегчения. Всё, что она чувствует, — это твёрдые линии его тела, прижатого к её спине. Его грудь упирается в её лопатки. Он выдыхает воздух, и она с жадностью втягивает его в лёгкие.       — Том, — шипит она, пальцы её ног упираются в кончики его туфель. — Я не говорила, что ты можешь…       — Я не забуду спросить в следующий раз, — обещает он, припадая носом к её уху, глубоко вдыхая и довольно мыча, что звучит почти непристойно. Её бедра сами собой трутся друг о друга.       — Том… — пытается она снова, но протест отбрасывается в сторону, чтобы освободить место для вздоха; Том… Том прижимается губами к её шее. Нет. Он целует её.       — Я получаю наслаждение от твоих колких замечаний, — выдыхает он в место соединения её плеча и шеи. — На самом деле, они сводят меня с ума, — он ласкает её шею, и у неё нет выбора, кроме как приподнять подбородок, чтобы дать ему лучший доступ. — Сколько раз я хотел бы просто заткнуть тебя. Ты — сбивающий с толку урок сдержанности.       — Очевидно, не сейчас, — задыхаясь, замечает она, когда он посасывает мочку её уха.       — Не сейчас, — мрачно соглашается он. Его голос ощущается как лезвие на её коже, как будто у него были зубы. — Я не думаю, что что-то сможет остановить меня прямо сейчас.       — Если ты отнимешь это у меня, — проговаривает Гермиона сквозь дрожь, — я потребую кое-что взамен.       Его рука один раз сжимает ткань на её животе, прежде чем медленно спуститься ниже, туда, где платье прилегает к бедру.       — Услуга за услугу?       Она поворачивает голову. Её нос касается его носа. Что-то в её взгляде, должно быть, заставляет его поднять глаза — она чувствует шёлк его ресниц на своей скуле.       — Мне нужны, — невесело признается она настолько тихим голосом, что он слышит его только потому, что так сильно прижат к ней, буквально вдавлен в неё, — все рычаги воздействия на тебя, которые я могу получить.       Том смеётся, его губы так близко к её губам, слишком близко. Нестерпимое желание преодолеть это расстояние, лизнуть его рот от уголка до уголка, опьяняет. Чистая потребность пронзает её позвоночник. Жар огня даже не касается её.       — Я могу быть щедрым. Бери, что хочешь.       — Всё, — стонет она, высвобождая своё запястье из его хватки, подталкивая его руку вниз, туда, где нуждалась в нём. Рука исчезает между её ног, но вместо того, чтобы отыскать её испорченные трусики, та начинает медленно спускаться вниз. Всего лишь едва уловимым касанием стирает внутреннюю поверхность её бёдер.       — Знаешь, — начинает Том, хрипло выдыхая, — как давно я не мог нормально спать? Как трудно игнорировать тот факт, что ты всего в одной комнате от меня?       Зубы, впивающиеся в её плечо, — последнее, что она успевает заметить, прежде чем его рука накрывает её поверх белья. Он упирается подбородком ей в плечо, надавливая пальцем, проталкивая тонкую хлопковую ткань внутрь, трение приятное, но недостаточное. Она ждёт, что он отодвинет ткань, погрузит пальцы в её влагалище, заставит её забыть своё имя. Но это же Том, он ненавидит быть предсказуемым, не так ли? Конечно, он будет дразнить, и, конечно, он будет искушать. Разумеется, он дал бы ей не так много — кончиком пальца очерчивает круги вокруг её клитора с давлением достаточно сильным, чтобы оставить синяк, но не настолько сильным, чтобы прорвать материю.       Её трусики насквозь промокли. Он, наверное, мог бы толкнуться пальцами прямо сквозь материал, и они бы растворились, и она была бы обнажена перед ним, если бы он, чёрт, просто толкнулся, но он не делает этого, чёрт бы его побрал, не делает.       Это пытка. Это идеально.       Она хнычет.       Он поворачивает голову, их рты оказываются настолько близко, что дыхание становится общим, и она хочет попробовать его на вкус, хочет заполучить, — но он не позволяет ей украсть поцелуй и вылизать его язык. Она скрежещет зубами в отместку, что только больше забавляет его. Странно, что он может смеяться, запустив руку ей под платье. Он проводит пальцами по трусикам и распределяет её влагу, чувствуя, как она пульсирует под подушечками его пальцев.       — Такая жадная, — воркует он ей на ухо и... его голос всегда был таким глубоким? Он никогда не был таким глубоким… — Тебе придётся быть более терпеливой, Гермиона.       Она тянет их переплетённые пальцы вверх, втягивает его большой палец в рот, а затем прикусывает. Сильно. Том сопротивляется ей.       — Ты сказал…       — Я не солгал, — упрекает он, целуя её в макушку. Вдыхая её. Она чувствует, как его член дёргается, когда он видит, как она проводит языком по его большому пальцу, жаждая хоть какого-то облегчения, которого он ей не даёт. — Ты сможешь сделать по-своему. После того, как я закончу.       Она фыркает.       — Что-то я сомневаюсь в этом.       — Я ещё могу удивить тебя, — смеётся он, высвобождает свою руку из её хватки и целует её.       Там, где его руки были грубыми и непреклонными, его рот обманчиво мягок.       Поцелуй не перехватывает её дыхание, из неё не вырывается ни единого звука, и всё же мир переворачивается, её волосы спутываются ещё сильнее, пальцы цепляются за его волосы, его щёки, его челюсть, за всё, до чего она может дотянуться. Его губы раскрываются в приглашении, и она облизывает его нёбо. Их языки встречаются, и её пробивает дрожь. Это головокружительный поцелуй. Дезориентирующий поцелуй. В нём нет никакого смысла. Она хочет большего.       Том отстраняется. Пряди его волос выскальзывают из её пальцев. На его бледном лице проступает румянец, что доставляет ей безмерное удовольствие. Не такой уж он и непробиваемый, в конце концов.       — Терпение, — шепчет он. Ему нужно перестать так смотреть на неё, потому что от этого ей хочется покрыть поцелуями его лицо. Его дурацкое, красивое лицо.       — Ты это мне говоришь? — спрашивает она и подаётся бёдрами так, что чувствует, как его брюки упираются в неё. Она подумывает о том, чтобы развернуться, стянуть их вниз, освободить его член и взять его в рот. Она начнёт только губами, прежде чем использовать язык и зубы, а после будет бить его членом по миндалинам, покрывать его слюной и жаждой, пока он не изольётся в её ждущее горло, пока её лицо не будет запачкано его спермой.       Одна мысль об этом заставляет её истекать на его пальцы, и Том стонет. Он пробирается рукой в её трусики, её бедра вздрагивают от его касаний, поскольку она знает, к чему они приведут.       — Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе здесь, Гермиона?       — Ты чертовски ужасен, — выплёвывает она, всхлипывая.       Его палец прикасается к её бедному, игнорируемому клитору, от чего у неё подгибаются колени.       — Хочешь, чтобы я трахнул тебя своими пальцами?       — Я действительно, — шипит она сквозь зубы, — ненавижу тебя прямо сейчас.       Он скользит пальцами между её складок, каждый раз кончиком одного из них слегка толкаясь внутрь, заставляя её внутренние стенки напрягаться в ожидании его проникновения, но с мучительным разочарованием сжиматься вокруг ничего.       — Хочешь выяснить, как долго я смогу это продолжать?       — Да пошёл ты…       Его палец, наконец-то, наконец-то проникает в неё до второй костяшки. Она издает убийственно удовлетворённый стон. Том кусает её в шею.       — Тебе нравится так?       — Хн-н-н, — всё, что она в состоянии ответить.       — Хочешь ещё один палец, Гермиона? — напевает он ей на ухо.       — Я хочу этого до боли, — говорит она, задыхаясь, бездумно. Боже, как многого она хочет сейчас.       Том смахивает волосы с её лица и с нежностью вздыхает. Ей удалось испортить его прическу и вызвать прилив жара к его коже, но выражение его лица такое спокойное, такое сосредоточенное, что он с таким же успехом мог бы читать Пророк, в то же самое время продолжая поглаживать её влажные складки.       — Ты хочешь мне всё испортить, — тихо бормочет он, — не так ли?       Она заводит руку за спину и возится с его молнией, стягивает с него боксеры, обхватывает рукой член — и надеется, что этого достаточно для ответа.       Уголки его губ поднимаются вверх.       Он сжимает её руку со стоном, который приятно заполняет её грудь, его эрекция сильная и твёрдая, мощная и уже влажная от его предэякулята. Она подаётся бёдрами назад в ответ, зажимает его член между ягодицами и кулаком и говорит ему, что хотела бы, чтобы вместо руки был её рот. Глаза Тома закрываются, и он подавляет стон, прикусывая её шею. Стыд даже не является частью уравнения. Это — всё — просто… всё ощущается таким всепоглощающим, а её трусики ещё даже не сняты.       Он практически держит её за промежность, искры удовольствия вспыхивают от прикосновений его горячей и твёрдой ладони к её клитору. Он погружает в неё ещё один палец, и она падает, как монетка. Если бы не его руки, она бы бепорядочно извивалась на полу. Она могла упасть прямо в огонь и была бы рада этому, если бы он только…       Если бы он только…       — Продолжай, — выдыхает она. Выгибает спину. Сжимает его сильнее, чувствуя, как он вздрагивает. Она не хочет, чтобы он изгибал пальцы, она хочет, чтобы он ускорился. — Не останавливайся.       Она ласкает его член так хорошо, как только может, с учётом положения, которое ей доступно. Звуки толчков, скольжения, вожделения и жажды наполняют комнату. Она упирается ступнями в ковёр, он стягивает носом бретельку платья, чтобы лизнуть её от плеча до уха. Его верхние зубы царапают след от укуса, оставленного им ранее, и её всхлип теряется в звуках погружающихся в неё пальцев.       — Да, — отчаянно выкрикивает она, и он стонет от этого. Это почти доводит её до оргазма.       Должно быть, он чувствует, как начинают трепетать её стенки, потому что его пальцы выскальзывают с грубым хлопком, и вместе с ними её покидает очевидное желание быть трахнутой в выходные. Это, успевает подумать она, самое подходящее время, чтобы испытать чары Лаванды.       — Ещё нет, — предупреждает Том, в то время как она громко и отчаянно оплакивает потерю его пальцев. Его член ускользает из её пальцев — он отошёл. — Ты либо кончишь от моего члена, либо совсем не кончишь.       Ублюдок.       — Я была очень близка, — испепеляюще говорит она ему.       Волосы прилипли ко лбу. Том обхватывает её запястья — ох, его руки такие влажные от неё, она чувствует свой запах вокруг них — и прижимает к каминной полке, постукивает по ним в безмолвном наставлении, чтобы она держалась крепче. Затем он собирает её платье вокруг бёдер.       Сердце колотится так сильно, что она боится, что может его выкашлять.       — О, Гермиона, — усмехаясь, произносит он, подталкивая её лодыжку углом своего ботинка. Её ноги послушно расходятся. — Нам следовало сделать это раньше. Сегодня вечером не будет достаточно времени для катарсиса, в котором ты так нуждаешься. Однако, — размышляет он, проводя рукой вниз по её спине, поглаживая её кожу, даже когда она вздрагивает, — твоё недовольство имеет смысл. У тебя нет ни капли терпения, что объясняет то, как ты расставляешь свои книги…       — Ты, блять, издеваешься надо мной? — рычит она. — Если я не кончу сегодня вечером, я возьму дело в свои руки…       — Я сказал, — и Том упирается головкой своего члена к её влагалищу, фактически заставляя её замолчать, — терпение. Ты этого хотела? — Он снова прижимается к ней членом, и её рот раскрывается в беззвучном стоне. — Работает лучше, чем заглушающие чары.       — Я прокляну тебе яйца…       Он вводит свой член, всего на дюйм. И останавливается. Ожидание бьётся в её клиторе. Она прикусывает язык.       — Хорошая девочка, — мурлычет он, обхватывая её талию, успокаивающе поглаживая большим пальцем ямочку у основания позвоночника. Его рукава дают некое спасение против обжигающих ладоней. — Всегда быстро учишься.       Он входит в неё и выходит, но никогда не даёт ей больше, чем лишь кончик своего члена. Время от времени он полностью вытаскивает его и проводит им вверх-вниз по её влажным половым губам, размазывая её соки, доводя её до исступления. Это слишком много и всё ещё слишком мало. Ей кажется, что она может внезапно воспламениться, особенно когда он проводит рукой вверх, чтобы ущипнуть её сосок острыми ногтями.       Это больно.       — Боже, — дрожащим голосом произносит она.       — Том, — резко поправляет он и вонзает в неё свой член, полностью заполняя её.       Она не может в это поверить. У них есть две вполне пригодные кровати в нескольких шагах от лестницы — чёрт, диван здесь, совсем рядом, а они трахаются у каминной полки. В своих нарядах для выпускного. Она говорит ему об этом и сверлит его взглядом через плечо.       — О, сейчас только… — Том непринуждённо бросает беспалочковый Темпус, даже не прерывая фрикций — в самом деле, вот сволочь. — Едва за полночь. У нас ещё есть время.       Но его самообладание — лишь иллюзия, потому что его движения уже не так контролируемы. Теперь он вбивается в неё, и она кусает свой бицепс, чтобы не закричать. Она хочет помассировать свой клитор, хочет большего, но если она отпустит выступ, они могут оказаться на по…       Оо.       Это мысль.       Она отпускает. Том теряет темп. Она освобождает его член из своего влагалища — они оба ахают — и роняет его на ковёр. Но он тоже быстр, поэтому она оказывается наполовину распростёртой на нём, упираясь коленом в его бедро. Он тяжело дышит, уставившись на неё так, словно ей удалось получить баллы выше, чем у него, на уроке. Он выглядит таким раздражённым, что она опускает голову, засасывает его нижнюю губу между зубами, следит за его взглядом, пока прикусывает и оттягивает её.       Затем она перекидывает ноги через его бёдра и опускается на его член.       — Блять, — рычит Том.       — Вот как надо трахаться, — задыхаясь, оправдывается она, прижимаясь к нему всем своим телом, пока не чувствует его целиком внутри. Она обхватывает его внутри слишком сильно, и это значит, что она ощущается чертовски идеальной. Она никогда не видела его взгляд таким расфокусированным. Раньше он был спокоен — спокоен даже во время своих насмешек и наказаний, но сейчас, когда она сидит на нём и покачивает бёдрами так, словно хочет сжечь их обоих, он испускает прерывистый стон в её губы. Это изысканно.       — Не присваивай себе все заслуги, — хрипит Том, потянув её за волосы, тем самым высвобождая их из элегантной причёски. Они рассыпаются по его лицу, и ему приходится выплёвывать их изо рта. — Я бы сказал, что это слаженная командная работа.       — Пожалуйста, заткнись нахрен, — взмаливается Гермиона.       — Я этого не сделаю, — обещает он. И тянет её за волосы сильнее.       Её локти обрамляют его голову. Она начинает подниматься, но он удерживает её на месте, оставляя на спине длинные красные царапины — линии, которые, она уверена, не сведёт исцеляющим заклинанием. Она хочет жить в своей изодранной коже, хочет, чтобы по всей её поверхности были следы его прикосновений. Доказательства того, что Том Марволо Риддл может сломаться, что она может сломать его.       Он толкается бёдрами вверх. Они достаточно близко, чтобы она могла тереться клитором о его лобковую кость, и это так хорошо, что она не может перестать шептать ему на ухо, как приятно его чувствовать внутри себя. Том откидывает голову назад, его глаза закрыты, рот приоткрыт, и это — лиловые отметины от его пальцев на её бедрах, её кровь под его ногтями, его беспомощное, сбивчивое дыхание — это слом Тома Марволо Риддла.       Это такая опьяняющая мысль, и именно эта мысль заставляет её сжиматься вокруг его члена, заставляет что-то в животе трепетать, заставляет её прикусить его губу достаточно сильно, чтобы почувствовать медный вкус во рту, заставляет помутнеть её зрение, заставляет её истекать по всему его животу, по брюкам, покрывая его своей влагой, когда она кончает.       — Да, вот так, по всему моему члену, — инструктирует он с закрытыми глазами голосом как наждачная бумага, удерживая её, даже когда двигается хаотичными неритмичными толчками. — Только так.       Она кричит ему в губы, и он проглатывает этот звук.       Его член дёргается глубоко внутри неё — грудь вздымается, он выплёвывает всё больше её волос изо рта, пытаясь контролировать дыхание, но для него всё кончено. Он теряет себя в раскалённом удовольствии их соединённых тел, опустошая свой член в неё с последним мучительным криком. Она проглатывает его, это справедливо.       Она прижимается лбом к его ресницам, они щекочут, когда он открывает глаза. Отстраниться от него в данный момент кажется невыполнимой задачей. Она проводит кончиком носа по его, приникая к его губам.       Какое-то время она может только смотреть на него, обмякшая и липкая в его руках. Её платье, некогда приятно облегающее её кожу, теперь кажется неудобным — удушающим по сравнению с плавным скольжением его члена внутри неё ранее.       Том проводит рукой вниз, поглаживая её платье.       — Ты выглядишь ужасно, — урчит он, сонный и довольный. — Твоему платью повезло гораздо больше, чем тебе. Прекрасная искусная работа.       — Ты выглядишь… — Его прическа испорчена, на губах размазана кровь и помада, да, — но его одежда по-прежнему застёгнута до самой шеи. Мерзавец. — Не такой уж ты и растрёпанный, как я ожидала.       — Похоже, ты недовольна, — ухмыляется Том, погружая пальцы в образовавшееся между ними месиво. Растирает его между пальцами, проводит языком, пробуя на вкус, и издает звук одобрения. Гермиона завороженно следит за этим, несмотря на желание свернуться клубком вокруг него и просто умереть на какое-то время. — Всё в порядке, у нас впереди целая ночь.       Только вот ни один из них не двигается.       В нерешительности она поднимает руку, чтобы убрать его буйные волны со лба. Он целует внутреннюю сторону её запястья, чем удивляет её.       Она осторожно опускает голову на его грудь. Считает удары его грохочущего сердца, зарывается носом в его взлетающую и опадающую грудь, чувствуя, как он смягчается внутри неё. Том, в свою очередь, пропускает её волосы сквозь пальцы. Она чувствует себя совершенно необременённой. Насытившейся. И защищённой, как бы глупо это ни звучало.       Никто из них не двигается. Она не уверена, что это значит.       Но она знает, что ей каким-то образом удаётся заснуть, убаюканной его медленным дыханием.       Гермиона просыпается на диване, укрытая тёплым одеялом. Голова светлая, шея чистая. Она чувствует себя свежей, словно травинка в первый день весны, на её платье нет ни единой складки. Она приподнимает колено и отмечает последствия очищения Томом её бёдер. Оглядывает тихую комнату, ещё не тронутую медленно поднимающимся солнцем. Взгляд останавливается на золе в камине, затем на каминной полке. Стакана, который они делили с Томом, больше нет, как и его самого.       Пока она не знает, но пройдёт ещё четыреста с чем-то дней, прежде чем она снова увидит его.       Но в том-то и дело — она пока не знает, поэтому снова садится на диван и ждёт.

___

(сегодня)

      Дело в Томе, яростно размышляет она, в том, что она никогда не перестанет чувствовать его своей кожей. Она думала, что с годами её эмоции ослабнут, но всё, что они сделали, это состарились и покрылись шрамами. Если она прислушается достаточно сильно, она думает, что всё ещё сможет услышать отдалённое эхо своего разбитого сердца. Но она старается не прислушиваться.       Том Риддл — лжец, потому что он ни разу не написал, как пообещал, потому что он так и не появился на встрече выпускников, хотя, как Малфой неохотно сказал ей, он отвечал — s'il vous plaiît — согласием на это, потому что он никогда не искал её, — и она видит, что он испытывает сильное искушение солгать ей сейчас.       Даже стоя на коленях, он всё равно склонен лгать.       Поэтому она ждёт.       Она научилась ждать и наслаждаться нарастающим дискомфортом, который возникает в тишине. Теперь она знает, какая в этом сила. Она слишком долго позволяла Тому наслаждаться. Однажды он пообещал ей всё, и она не будет извиняться за то, что хочет получить это.       Огонь потрескивает. Снаружи предостерегающе ухает сова.       В такую холодную ночь всё, у кого бьётся сердце, дрожит — о, но только не Том.       Том стоит на коленях и смотрит на неё. Он смотрит на неё. Осторожно, благоговейно, удерживая руки прижатыми к дивану рядом с ней. И какими сияющими кажутся его глаза, как будто в них ещё есть свет.       — Ты думаешь, что делаешь мне добро? — спрашивает он наконец.       — В любом случае ты получишь то, что хочешь, — отвечает Гермиона без упрёка в своём тоне. — Но в один прекрасный день тебе придётся ответить мне честно.       Том усмехается. Это не очень приятный звук.       — Трудно ответить честно, когда ты не задаёшь правильных вопросов, Гермиона.       Она пристально смотрит на него.       Он смотрит в ответ, ожидая.       Не может… не может быть…       — Ты не можешь ответить, потому что уже сделал один, — медленно осознаёт она. Что-то холодное колет её грудь. Она прижимает руку, чтобы успокоиться. Это разрывает. Это немного больно. — Разве нет?       Стоя на коленях с растрёпанными волосами, без галстука, с расстёгнутыми пуговицами, Том делает один-единственный размеренный кивок.       — Но тебя бы здесь не было — ты же знаешь, я бы не хотела тебя видеть, если бы ты это сделал, — замечает она.       Том снова кивает.       Гермиона наклоняет голову и изучает его. Читает тяжёлые линии его бровей. Исследует резкий изгиб его челюсти. Широкие скулы, завиток волос, спадающий на лоб. Губы, которые она когда-то заставила кровоточить.       — Был ли ты… — она приостанавливается, осторожно подбирая слова, — успешен?       — «Успешен» — не то слово, которое я бы использовал, — удручённо замечает Том.       Ах.       — Значит, ты потерпел неудачу.       Том не отвечает. В его глазах мелькает что-то вызывающее. Что-то озлобленное. Что-то сломленное. Она будет милостива, она не заставит его произнести это вслух. Поэтому она спрашивает:       — Ты собираешься пробовать снова?       Он смотрит ей в глаза. Приоткрывает губы. Снова смыкает их. Они сухие, замечает она. Он напуган?       — Я не знаю, — отвечает он, и это самые искренние и душераздирающие слова, что она когда-либо слышала от него. Однажды она предположила, что её переполнит извращённое чувство удовлетворения, но сейчас ничего этого нет. Между рёбрами пробуждается её собственное сердце.       — Хорошо, — разрешает она без всякой дрожи в голосе, несмотря на то, что не может вспомнить, как дышать. — Хорошо. Иди сюда.       Тома не нужно просить дважды. Он даже не удивлён. Она думает, что это должно раздражать её — то, как сильно он уверен в том, что знает её, — но разве она не знает его тоже, где-то в глубине души?       Его руки перемещаются с того места, где они располагались вокруг неё, и опускаются на её бёдра. Но он ещё не наклоняется, нет. Он поглаживает их ладонями, вызывая приток тепла, от носков ближе к кромке шорт.       Он не спрашивает её «Ты уверена?», потому что это было бы предсказуемо. Как бы она ни ненавидела его намеренный отказ делать всё, что от него ожидается, это единственная правда о нём, за которую она может ухватиться.       Она нежно снимает один из его пальцев со своего бедра и обхватывает его своим. Твёрдый. Тёплый. Настоящий.       Он обхватывает её палец в ответ, и они переплетаются так сильно, что становится больно.       — Я возьму всё, — предостерегает он.       «Я не пожалею», — слышит она.       — Так возьми, — отвечает она на последнем издыхании.       Лицо Тома выражает полнейший триумф, и она без колебаний тянется к его горлу.