На кончиках пальцев

Когда Дилюк покинул Мондштадт, Кэйа думал, что сойдёт с ума. Было невообразимо холодно. Он тосковал по касаниям. Поначалу всё было до жути непривычным, странным, неосознанным: тело вечно мёрзло, кожа саднила, руки словно костенели, на веках — камни, рот — сшит нитями, чтобы не было возможности попросить о помощи. Альберих, в очередной раз провожая день с надтреснутым сердцем и насмешкой над самим собой, дрожавшей на порезах губ, мысленно повторял, что всё пройдёт: рана той ночи была ещё слишком свежа, и он просто не успел смириться с потерей близкого человека. «Я справлюсь. Не впервой же быть покинутым». Но дальше становилось хуже. Он искал касаний в случайных столкновениях рук, в лёгких взмахах чужих волос, тянулся за мнимыми силуэтами. Случайно коснувшись однажды пальцев действующего магистра, передавая бумаги, Кэйа вдруг вздрогнул, схватился бездумно за тонкую ладонь, словно утопающий за соломинку, и взгляд помутнел, впившись в слияние кожи — смуглой и бледной, как у него. Джинн тогда окликнула Альбериха несколько раз, и он нехотя вынырнул из омута, пытаясь вернуть чёткость зрению и задыхаясь, встречаясь с голубыми, а не алыми, как кровь на снегу, глазами. — Всё в порядке? — Да, в полном. Извини. Но через несколько дней Кэйа повторил это неловкое «случайное» столкновение, и после — ещё не один раз, и пальцы его изворотливо занимались любованием впадин, ровностей и неровностей, белой нежностью, пока однажды Альберих вдруг не был прикован к месту настойчивым вопросом и нервным взглядом магистра. — Ты это прекратишь? — Что — это? — Я серьёзно, Кэйа. Хватит. Ты меня тревожишь. Альберих убрал руку, напоследок проведя по контуру ладоней и закусывая губу. «Кем же я стал…» Следующие недели печаль и тоска пробивались через ещё неумело сотканную маску вечной безмятежной улыбки. Джинн смотрела взволнованно, Лиза хмурила брови, и обе они спрашивали, что же творилось с ним, но Кэйа лишь отшучивался, уверяя, что раз уж его дед был грозой морей, бесстрашным рассекателем волн, то и у капитана кавалерии никаких проблем быть не может — уж таково наследие. Однако всё, что было у Альбериха от предка-пирата, это бусы из якорей, висевшие на хрупкой шее километрами между кончиков пальцев и его бледной кожей, которой он так давно не касался. «Какой из меня капитан, защитник города, верный товарищ? Немой ребёнок тяжело больной родины, не знавший тепла». И Кэйа искал другой способ бороться с холодом. Когда солнце медленно закатывалось за горизонт, и комната наполнялась тенями, дрожавшими, неестественно растянутыми, носившимися по стенам, Альберих вкушал пожар с тел случайных связей, пытался втянуть носом любимый аромат толчёных ягод и горькой вишни, губами бездумно водил по шеям самых разных людей, но глаз видел брешь во всем происходившем, и в иллюзорной возможности сбежать от боли неизменно таилось отвращение — хотелось сломать себе пальцы. И Кэйе становилось тошно и мерзко, он выгонял мужчин и женщин из комнаты под их недовольные взгляды, тушил везде свет, избегая своего отражения, сидел в темноте и долго старался ни о чем не думать, но медленно и настойчиво текли в голове мысли, бесформенные и уродливые, пока из окна грозно глядела мёртвая вечность, безжизненная и однообразная. Иногда Кэйа просил своих ночных гостей молча лежать рядом, обнимая его со спины, но чужие руки казались холодными и лишь на недолгие мгновения утоляли жажду касаний. Чистота ощущений мазалась, как масляная краска на белом и тонком листе, по телу — жирные и липкие разводы, перед глазами — какофония. Ничего не помогало. Кэйа чувствовал себя обречённым и понимал, что так не может продолжаться вечно: слухи по городу расходятся быстро, да и такими тщетными поисками он лишь истязал себя. Бросив вечные поиски родного тепла в незнакомых чертах, капитан кавалерии на долгие годы запрятал поглубже жуткую тоску, скрываясь за напускной маской, сгорая во льдах внутри. Последнее спасение вело в таверну. По вечерам Альберих топил в алкоголе нестерпимое одиночество, называя себя дегустатором вин и убеждая всех, что обоняние — самое недооцененное чувство на свете. Но с осязанием все было гораздо печальнее, и с каждой каплей хмельного напитка хотелось поймать на кончиках пальцев любимое тепло ещё невыносимее. Такой возможности у Кэйи не было, и оставалось лишь крючиться в кошмарах, давить на виски, пытаться выцарапать то, что терзало его, заглушить боль и невыносимую жажду касаний, но обычно память работает плохо, когда нужно что-то забыть. Искать карминовые глаза в толпе стало его любимой мучительной игрой. Эти поиски были рьяными, отчаянными, взгляд пытался выхватить хоть отблеск, хоть дымку родного образа, но янтарное солнце, когда-то близкое и теплое, выцвело и превратилось в почерневший уголёк, который больше не подарит столь желанных касаний. За четыре года никакого прогресса, никакого спокойствия сердцу, и Кэйе оставалось лишь ждать, когда он снова сможет увидеть Рагнвиндра. Он верил, что единственный взгляд алых глаз вытащил бы его, смело обхватив пальцами ладонь, но, столкнувшись с образами прошлого, понял, что лишь глубже уходил в тёмные чащи, не зная, где же искать тропу. Время от времени он стоял перед зеркалом и думал: что в этом сложного? Представлял, намечал положение сонной артерии, между сердцем и лёгкими — аорты. «Надо бить смежно, ударять чем-то острым», — рассуждал Кэйа, мысленно замахиваясь рукой, представляя этот полёт, — искреннее желание, ясное, необузданное. «Не всё потеряно», — повторял он себе. — «Не всё потеряно», — и закрывал глаза. В голове — одно резкое движение, разброс мыслей, холодный металл, алая сталь, онемение конечностей, и Альберих давил на виски, включал свет на столе, чья поверхность — вся в пятнах засохшего вина, и открывал окно, чтобы хоть льдистый воздух привёл его в чувства. «Как же мне жить без тебя, ответь…» Одной ночью, безмолвной и тягучей, как чёрная вязкая смола, Кэйе почудилось, будто знакомые до каждого изгиба и шрама бледные тонкие пальцы гладили его ногу: едва ощутимо, трепетно, словно боясь потревожить хрупкий сон. Он вздрогнул, взволнованный и объятый сердечным жаром, открыл глаза, надеясь уловить в темноте всполох алых прядей, невольно протягивая руку в пустоту. На щиколотке сидела муха. Немой стон сорвался с изрезанных трещинами губ, и Альберих уронил лицо в ладони. «Безумие какое-то…» Он был неподвижен несколько минут, давил в груди задушенные рыдания, пачкая волосы в печальных лунных слезах, и после вдруг замер, снова смотря на насекомое, никак не желавшее улетать. Крошечное и голодное, оно будто было таким же потерянным, как и Альберих, в этой холодной комнате, давно не слышавшей искристого смеха, дрожь чужого дыхания и слияния нежных голосов. Кэйа, обзывая себя самым последним отчаянным глупцом, опустился обратно на постель и зажмурился до багряных кругов на внутренней стороне век, представляя, что искавшая пищу муха, её лёгкие медленные касания и правда были пальцами. Он лежал, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть случайного маленького гостя и снова не остаться в одиночестве. «Какой же я дурак…» И по ночам, оставаясь в кровати и подолгу смотря в провал форточки, Кэйа резал подушечки пальцев созданным им льдом и размазывал рубиновую кровь по коже, привлекая мух, единственных существ, даривших Альбериху живые и мнимые прикосновения. Когда Дилюк вернулся в Мондштадт, Кэйа понял, что и правда сошёл с ума. Он почти раскрыл руки для объятий, но, встретив рубиновый взгляд, словно сдиравший кожу с костей, обнажавший, оставлявший без ужимок и прикрас, лишь неловко дёрнулся и улыбнулся: мол, где тебя носило, я уж думал, что ты умер. «Но лучше бы умер я». Рагнвиндр тогда смотрел на него пламенным пожаром, — сладкий привкус керосина на губах, — и Кэйа чувствовал, как держал за руку прошлое. И в нём были и их детские ночные побеги в леса, такие быстрые, что трава под ногами мешалась в изумрудную овсянку и кружилась голова; и песни, до магического правильно вливавшихся в шелест листвы у неумело разведённого огня; и обещания больше никогда не прыгать в озеро с трухлявых веток; и крохотный замочек из сцеплённых ладоней, которыми каких-то пять минут назад из соседнего сада были вырваны лилии; и падение на мокрую почву, и земля по белой коже, и сбившееся дыхание в смехе. И Альберих остался бы там навсегда, но после были ссоры, и жаркое пленение гнева, и затопленная дождями низина, и стёртые в кровь ступни, и мокрые подушки, и горечь на языке. Кэйа закусил губу. Желание коснуться, казалось, загоняло еловые иголки под ногти, издеваясь и делая ставки на холодную выдержку. Дилюк отвернулся и молча прошёл мимо. Здесь больше не было щебета птиц, не росли цветы, и все мосты сжигались над лесами без просеки. С тех пор Альберих засыпал с надеждой на то, что завтра, в свете янтарного солнца, проглатывавшего крыши домой, ветер унесёт все обиды, и длинные тонкие пальцы дотронутся до огрубевших щёк, но открывая глаза, Кэйа долго сидел и смотрел куда-то в пустоту стеклянным бесцветным взглядом, понимая, что ничего не изменилось, что мухи всё ещё были единственными, кто дарил живые касания. Каждый вечер капитан приходил в таверну в поиске Рагнвиндра, и в столкновении ледяных и огненных глаз язык тела кричал в исступлении гораздо громче неловких слов, а на раздражённый вопрос: «что тебе нужно?» — было лишь одно движение губ, которое никак не решалось облечься в слова: «ты». Когда однажды Дилюк ударил его, сорвавшись после особенно навязчивых и сладких речей, Кэйа вдруг ощутил себя живым. Ему захотелось, чтобы тяжёлый кулак, жесткий и безропотный, вновь прошёлся по щеке, рассыпая ссадины, заставляя отклонить голову в сторону, невольно хватаясь за вспыхнувшую болью челюсть, чувствуя, как горела кожа, и Альбериху показалось, будто на мгновение потемнело в глазах и забилось неистово сердце: чужое тепло давно не было столь близко. «Пошли меня к черту, назови мразью и предателем, скажи, как ненавидишь, и врежь посильнее, прошу, только коснись меня». В жгучем желании нестерпимо тянуло сорвать злосчастную ткань чёрной перчатки и, выкрикнув что-то едкое, колкое, резкое, подставить всё своё тело под грады ударов, под обжигающее пламя чужой ярости, под бледную ладонь, испещрённую шрамами, но голос во рту завис, словно подвешенный к гортани, и Кэйа лишь ухмыльнулся, пряча непривычно жалостливый взгляд под кобальтовыми прядями, и Рагнвиндр, опустив голову, безмолвно указал на дверь, не желая продолжать разговор. И на следующий день Кэйе оставалось лишь мысленно договаривать за Дилюком предложения, выучив их наизусть, и когда тот осуждающе смотрел на очередной бокал вина в руках капитана, Альберих заполнял своё сердце чужим молчанием, и на языке, прянее и тяжелее любого алкоголя разливались непроизнесённые фразы о том, как сильно Кэйа скучал по нему и как тяжело было любить его, не зная касаний. Когда прошли долгие месяцы, всё стало ещё более однообразным и мучительным, чем было до возвращения Дилюка, — они разговаривали мало, не касались друг друга вовсе, Кэйа часто бросал неуместные слова, пару раз попытавшись затронуть тему их прошлого, Рагнвиндр лишь прикрывал устало глаза, изредка вознаграждая Альбериха ответом, но больше не бил.

***

За окном таверны лунный свет освещал серые ветви, тени сновали по раме. Шелест листвы — солёный на вкус тихих тайн, что шептал ветер, лаская шрамы стволов своими руками, поднимая над ними крест. Кэйа открыл глаза, вырываясь из хватки сна от непривычного, забытого тепла, укрывшего его тело. На столе догорала свеча, подле неё лежал ключ от помещения, облизываемый пламенем огня. Провал зрачка ухватился за ажурную пелерину и золотую вышивку чёрного сюртука, покоившегося на дрожавших плечах. Альберих медленно моргнул, дотрагиваясь до одежды. «Я всё ещё сплю?» Но рука ощутила материал, поймала его нежный крой, и судорожно сорвался вздох с губ. Это было вовсе не касание кожи, это была не мягкая ладонь на бледной щеке, это был не трепет пальцев в алых прядях. Это была всего лишь ткань, но она хранила тепло, и оно явилось самой прекрасной и светлой, горевшей в янтарном солнце надеждой, и было его достаточно, чтобы, вдыхая запах горькой вишни, улыбаться тихо в чёрный мех. «Получается, не я один здесь дурак, не так ли, Дилюк?»