Никакой любви

— Рената, наверное, очень модная, а я, наверное, в моде ничего не понимаю. Вот вообще не вижу «стильный образ». Вижу какую-то престарелую алкоголичку из глубинки! — Дива! — Угу... Икона стиля. В очередной раз демонстрирует, что «очень модно» — совершенно не синоним «красиво». — И зачем тогда это «очень модно» нужно? Клубок подобострастных змей из редакции доживающего последние недели журнала моды расплёлся. Две из них принялись пресмыкаться перед дивой, а третья отползла за столик к хозяину вечера в надежде дождаться диву там и задушить в объятьях. Рената, уже с бокалом шампанского, шла сквозь толпу к Максиму. Улыбалась людям, которым не хотела улыбаться, стреляла глазами, совершенно не целясь, демонстрировала бесстыдный разрез платья — разумеется, случайно. — Рената! Как я рад, что вы пришли! — Здравствуйте, Валентин… Да, я так неважно себя чувствую, голова что-то совсем… Но как я могла не прийти, как я могла! — Вы, как всегда, стремитесь дать мне более элегантное имя, дорогая Рената! Я Максим, а впрочем... Сегодня Вы особенно прекрасны! Рената не расслышала его слов из-за шума в зале. Тем временем, Макс уже собрался с силами для атаки. — Рената, дорогая, вы подумали над моим предложением? — Вы, знаете, да… Вы знаете… ах, голова, совсем тяжело. Как у старухи согбенной какие-то боли, да? Кошмар какой-то. Представляете, я, оказывается, боюсь стареть. Меня всегда так смешили эти молодящиеся актрисы… А теперь я им сочувствую… И боюсь! Боюсь стать такой же. Боюсь потерять... Нет, не красоту, а, знаете, чувство красоты в себе. Как знак присутствия бога внутри, его заинтересованность во мне. Короче говоря, стара я уже для обложки вашего порнокатолога! — Рената, я же… — Ах, шучу! Истерический смех заставил гостей обернуться. Макс чуть сморщился, заправил за ухо выбившуюся длинную прядь. Больше сумбура речи собеседницы его раздражала только её манера цепким словом уводить внимание от сути проблемы. — Рената, дорогая, послушайте… Вы не представляете, как сейчас окупается ностальгия, ведь мода на ретро… — Ретро! — снова истерический смех, на этот раз гости даже немного отошли — Как вам удалось оскорбить меня таким красивым словом?! — Простите, дорогая, я совершенно не с того… не то… Рената. Вы на нашу планету спустились, чтобы дарить свою красоту. Я был бы счастлив стать её проводником для широких народных масс. Вы же муза, королева декаданса, богиня! Рената устало кивала в ответ на каждое новое определение. — Рената, вспомните ту вашу фотосессию… А представьте, что можно сделать сейчас? Я уже нашел фотографа, который… — Валентин. Подождите пару лет и, может быть, на вашей обложке захочет появиться Ульяна. А можно шампанского? Шампанского! Где ходят эти ваши гарсоны? — Ренаточка, рад слышать про Ульяну, и всё же прошу вас ещё подумать. И я Максим. — Ой, а почему я вас Валентином называю, а вы молчите? Короче, Максим... Максим? Максим, всё должно быть для чего-то, всё должно быть как-то ос-мыс-лен-но. Я пока не вижу смысла. А где вы узнали об этом месте? Красивое здание — редкость. Лестница широкая такая… — Коллега рассказал, что реставрация закончена, открылся лофт… — Какое убогое слово «лофт». Всего доброго, Валентин! Макс опустился в кресло. Он понимал, что этот отказ окончательный, и его собственная, впервые за несколько лет, идея рекламной фотосессии убита. Мимо с важным видом прощеголял Дима, его старый приятель. Сказать было нечего, но хотелось заземлиться после общения с богиней. — Дим! Хочешь на обложку декабрьского номера? — Макс, дружище, я всегда рад! В образе Гринча-похитителя блондинок! А давно ты формат журнала сменить решил? — Я с блондинками этими с ума сойду. Кстати, ты с Глебом разговаривал? Вы выступите на новогодней вечеринке журнала? — Я его сюда привёл, а ты говори с ним сам. Он где-то у бара вроде стоял. Или сидел. Или лежал, я уже не в курсе, что он там. Всё, что мог, дружище, всё, что мог. — Ещё одного разговора я сейчас не выдержу. Хотелось бы, конечно. Жена так его песни любит. Ладно, видно будет. — Макс, дружище, ты знаешь, я всё для тебя, это он там... Я его привёл, я… Увлекаемый блондинкой, перетянутой платьем так, что её декольте напоминало кастрюлю подошедшего теста, Снэйк покинул Макса, абсолютно вымотанного разговором с «небожительницей». На втором этаже лофта было невыносимо жарко. Рената чувствовала, что пот, смешанный с гелем для укладки, стекает на лоб крупными каплями, тяжелыми, как шарики на огромной люстре. И будто всё лицо её утекало в бокал, капало на пол, и разлеталась красота на хрустальные брызги. Огромные плечики платья давили на ключицы, как отломанные крылья, висящие на ней мертвым грузом. Со стороны она была прекрасна также, как и всегда. И даже когда чёрные птицы мрачных мыслей вскружили над её головой, толпа внизу не слышала, как они кричат, а только восхищенно смотрела на диву. Среди устремивших к ней взгляд был человек, который не видел её лица — мешала, будто украденная из храма, огромная люстра. Он смотрел на обнаженное колено, на нервные руки, теребящие подол, думал о том, как этой женщине, кем бы она ни была, удается одновременно быть безукоризненно элегантной, а двигаться при этом так, будто её застали врасплох.

***

Миша появился незаметно, как кот: только что Рената напряженно исследовала глазами всех гостей в его поисках, и вдруг он оказался прямо перед ней. Впрочем, Миша во многом и пытался быть её котом. Ласковый друг, вечное утешение. Разве что предан Ренате он был совершенно по-собачьи. Миша ухватил двумя пальцами — безымянным и большим — салфетку со стола и протянул «хозяйке». — Совсем всё растеклось? Тут жарко, как в аду, кошмар какой-то. Вообще, Миша, ты так подкрадываешься, я испугалась. Миша взял салфетку и для себя, слегка промокнул напудренный лоб. Для него такая духота представляла реальную угрозу. — Ренаточка, внизу гораздо прохладнее. — Там эти люди, я не хочу… Миша, мне нужна твоя помощь. У меня, можно сказать, беда. Гипертонически-красные щеки Михаила под толстым слоем пудры побледнели. — Я готов. — Миша, может, это ей со мной просто скучно? Я не понимаю, что происходит. Миша шумно выдохнул, проглотил разом бокал шампанского, чтобы унять злобные колючие мурашки, атаковавшие его голову при слове «беда», и тут же потянулся за следующим. — Ренаточка, боже мой, какая глупость… Как с вами может быть скучно? — Выслушай меня! Я вижу, как она уходит… каждый день. Дальше и дальше. Мне стало с ней так трудно. Она мне сказала недавно, что я душу её своей любовью, Миша! — Ренаточка, Вы же знаете, у неё бывают приступы, когда ей необходимо одиночество. Обычное дело для «гения». В последнем слове Рената услышала издёвку. — Миша, мне не нравится, как вы говорите — переход на «вы» был куда более дурным знаком, чем «мне не нравится» — что за интонации? Не забывайтесь! Михаил ослабил бабочку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Я не хотел вас обидеть. И не хотел бы, чтобы вы обижали меня, дорогая Рената. — Господи, Миша, прости, я совсем сошла с ума! Вот видишь, я раню самых близких мне людей и даже не замечаю этого! На мгновение Мише показалось, что она задела его специально, чтобы потом вот так извиниться. Ренате было нужно что-то конкретное и она уже придумала, что. Ему оставалось только выполнить просьбу богини. — Миша, прости меня… Послушай… Я даже не знаю, как сказать об этом. Так стыдно! Ты решишь, что я совсем с ума сошла… Но от докторов ей нужны только таблетки, не выстраивается никакого терапевтического диалога... Я думала об опыте групп, не просто так же они возникают. Все эти анонимные... Господи, ужас какой! Это я говорю?! В общем, я хочу, чтобы она поговорила с кем-нибудь, кто её поймёт. — Михаил ещё не решил, рассмеяться ему или ужаснуться, как Рената продолжила — с массой условий, разумеется, с массой условий… — Рената, она любит вас. Нет более близкого и понимающего человека! Более доброго, чуткого! А группы, ну что — группы? Люди такого склада, я прошу прощения, склонны «соревноваться» в своих проблемах: у кого дела хуже, тот и круче. Боюсь, как бы не усугубить. — Я не могу, Миша, это какие-то злые чары. То всё как будто бы в порядке, а потом, причем в любой момент, жизнь превращается в ад. Что же тут ещё усугублять? Но насчет «соревнований» ты, наверное, прав. Михаил взъерошил волосы, разрушив свой идеально поставленный кок, и ещё больше ослабил бабочку. Если бы не подведенные глаза, он стал бы похож на засидевшегося посетителя казино. — Я не знаю, что тебе сказать, Рената. — Не надо пока ничего говорить, послушай… Нет, Миша, ты меня осуждаешь? Собравшись с мыслями, Михаил приготовился к речи. Он даже слегка откашлялся. — Я никогда вас не осуждаю, Рената. Я хотел бы вас предостеречь от бессмысленной траты времени. Все «победители», которые могли бы как-то, что называется, понять и вразумить её, давно на кладбище. — Миша, я надеялась, что ты всё-таки кого-то подскажешь? Кого-нибудь из этих... выживших. — Вы не думали, что будет, если ей эта идея не понравится? А ей не понравится! Вы же можете разрушить то хрупкое равновесие, которое между вами… Мне кажется, если уж и искать среди выживших, то для того, чтобы вызвать ревность! Тогда я понимаю. — Миша, это низко. Если человек не сможет ей помочь, то, может быть, она увидит, как мне трудно, как мне больно. В каком я отчаянии. Может быть, она посмотрит на меня, Миша… поймет, что я готова ради неё… ради её улыбки… Что ты так смотришь на меня? Все эти подруги, они же ничего не значат, ты же знаешь… Об этой стороне вопроса сам Михаил не задумывался. А ведь действительно, поступок настолько безрассуден, что может показаться красивым. Миша стал забывать, как много лет назад именно смелость и безрассудство свели Ренату с Земфирой. — Хорошо. Вам нужен выживший, а подробнее? — Мужчина лучше! Господи, ужас какой! Никогда не думала, что так скажу. Истерический смех в третий раз обратил на себя внимание гостей. Но теперь смеялся Михаил. — Я рад, что вы шутите, Рената. И всё же. — Миша, я понимаю, что мой запрос совершенно невозможен, считайте, что я мечтаю! Но ничего другого мне предлагать всё равно нельзя. Женщина? Нет. Никаких женщин. Во-первых, он должен быть неповторимым… — Михаил вопросительно вскинул брови — я имею ввиду талантливым. Конечно, исключительно талантливым. Обязательно нежирным и неболтливым — Михаил мог бы обидеться, но Рената в задумчивости вытащила из волос шпильку и водила ей по щекам и губам с таким мечтательным видом, что он невольно залюбовался. — И мне так нравятся «плохие парни»! Как мой папа, как Гоша… Они всегда рано уходят, но вдруг кто-то ещё остался? — Рената, простите, но какое значение имеет, что нравится вам? Вы ведь выбираете, можно сказать, лекаря души? Прошедшего путь депрессий, да? Я правильно понимаю? Плечо и локоть? Нет? — Миша, вы сошли с ума? Будет локоть — хорошо. Чем более разбитый, тем лучше. Заштопанный такой. И вообще, как это, какая разница, что мне нравится?! Конечно, я буду выбирать, я буду присутствовать! Я буду участвовать, Миша, о чем вы! Новую информацию Михаил принял стоически: едва ли его изначальную задачу можно было усложнить ещё больше. Он оперся на ограждение, голова от мыслей и шампанского так отяжелела, что шея удержать её уже не могла. Думать-думать… Среди его знакомых не было подходящих мужчин. Интересный собеседник, но не болтун… Да, главное, чтобы не разболтал. Талантливый. Но нельзя, чтобы начал выпендриваться. Выживший. То есть неблагополучный: зависимый, депрессивный, но обаятельный. Это возможно вообще? Купить нельзя, искренне должен пойти. Итого: одаренный харизматик с серьезным анамнезом, которому почему-то это может быть интересно. «Плохой парень», как Георгий Рерберг, как её папа. О, Господи! Надо искать среди знакомых знакомых. Кто ещё крутится внутри богемы? К черту богему, кто среди творческих людей? Карэн… Нет, все его друзья слишком юны, эти не умеют держать язык за зубами. Дюша… Дюша! Дюша Калинин! «Креативный класс» и вся эта интеллигенция Земфиру взбесит, нужен кто-то свой, а Дюша знает кучу рокеров! С другой стороны, вряд ли среди них есть талантливый… О, Боже! Хотя были среди его знакомых…да-да, Дюша, судя по тому, как пытался помочь ему, даже был влюблен. Говорил, что такой талант, такой талант. И точно «плохой парень», да-да, как же его звали-то, они ещё с братом… Твою мать! Взгляд Михаила упёрся в лоб человека у барной стойки. Тот смотрел не на Михаила, он смотрел в себя, но сам факт его присутствия в момент, когда имя вылетело из головы, не иначе, как знак судьбы. Его зовут Глеб. Он придумал «симпатичен ад» и «пахнет небо сапогами». Рената написала сценарий клипа для его группы. Он похож на всех сразу мужчин, которых она придумывает. Земфира его знает. И он достаточно сумасшедший, чтобы согласиться. Наверное. Михаил помнил Глеба корпулентным молодым человеком, прятавшим безумную улыбку и глаза, печальные до боли в сердце любого в них смотрящего, за кудрявыми длинными волосами, как за шторой. Он похудел. К чему бы это? Впрочем, когда щеки его напоминали нечто среднее между наливными яблоками и свежей сдобой, он был зависим, кажется, вообще от всего. При этом хорошо говорил, даже бывало любопытно послушать. А глаза жизнь не изменила: печаль всё та же. Чем чёрт не шутит, надо показать его Ренате. Согласится она или откажется, не имеет значения. Даже лучше, если откажется сразу от всего этого замысла. — Рената, посмотрите на мужчин у стойки. Рената достала из клатча очки, наклонилась к ограждению, прищурилась. Крамольную мысль о её сходстве в профиль с Шапокляк Михаил задушил в колыбели сознания. — Не так откровенно, пожалуйста. Пожилой полный мужчина гладил шею молодого человека с узкими покатыми плечами, эта картина отвратила Ренату. Рядом крепкий парень изображал подобие танца, размахивая рюмкой. У него совершенно не было чувства ритма, но лицо симпатичное. С другой стороны на стойке лежал какой-то перебравший гость, ах, вот к нему подошел его друг. Друг высокий, но слишком курносый, ещё эта плешь… В центре сидел мужчина неопределённого возраста. Внимание Ренаты больше привлекли его ноги в зауженных черных брюках. Надо же, ещё не все мужчины, на которых эти брюки сидят хорошо, вымерли! И в смешной обуви неформала из «нулевых». Он как будто почувствовал её взгляд: положил ногу на ногу и завертел носком ботинка, непосредственно и забавно. Закурил. — Что скажете? — Ничего не скажу, Миша. Какие-то мужчины. Тем временем к курящему подбежал охранник. Наверное, попросил выйти на улицу: курить в помещении запрещено. — А как вам вот, чёрт, куда он пошел? Вот этот, который уходит. — Уходящий… Смешные ботинки. И где такие продают до сих пор? А кто это? — Его зовут Глеб, вы снимали клип группе «Агата Кристи», помните? Там два брата-солиста таких… — Господи, Миша! Подожди, это он?! Он такой худой?! Неважно, что он худой, он… Миша, Боже, зачем я тебе рассказала, Господи, ты ничего не понял, что за ужас, ты издеваешься? Ты надо мной издеваешься?!! Рената отвернулась. Её молчаливая обида продлилась как раз до возвращения Глеба. — Кошмар какой-то. Как тебе могло в голову прийти… — А что? Талантливый «плохой парень». «Король декаданса» его называют. — Меня сегодня Саша назвал царицей декаданса. — Да… Очарованный странник? Нет, «Готический принц»! Инопланетный этот... Михаил силился припомнить все эпитеты, которыми Глеба награждал Дюша. — И с какой же это он планеты? — Рената, ещё две минуты, и я умру от духоты. Давайте покинем это чудное место, заодно пройдем мимо него, посмотрите? — Миша, вы так говорите, как будто я сумку выбираю… — Это вы так говорите, Рената. Попрощавшись с хозяином вечеринки, странная парочка задержалась у барной стойки. Оказалось, что у обладателя прекрасных ног в смешных ботинках, углы челюсти острые по-мальчишески — порезаться можно. И огромные, выразительные глаза. От таких глаз остаются глубокие раны… Выдающийся нос, что было несомненным плюсом с точки зрения Ренаты на мужскую красоту. Костюмчик, как из гроба, он, видимо, надел по большой просьбе тех, кто его сюда притащил. Удивительно, как он изменился и не изменился одновременно. Впрочем, печаль, невыносимая, невыразимая, это то, что она о нём помнила. И ещё чудовищные щеки в ужасных курчавых бакенбардах. Слава богу, больше нет ни того, ни другого. — Кажется, он маленького роста. Миша, хоть вы не смотрите так, он же заметит! Пойдемте, Боже мой, кошмар какой-то! Но… знаете, я хочу узнать о нём побольше. Хочу узнать всё.