Никакой любви

На такие громадные каблуки Рената взбиралась только по особым случаям. Не для того, чтобы производить впечатление, это ей удавалось независимо от наряда, а чтобы быть «над ситуацией», «выше этого». Особенно они пригождались, когда нужно было кого-то о чем-то просить. Просьбы её скорее утомляли, чем унижали — она умела превращать их в приказы, но, в любом случае, повелевать с высоты приятнее. Она пришла раньше назначенного времени, изучала свой столик, чтобы потом ронять приборы и убедительно разыгрывать неловкое обживание, которое всех так трогает. Залюбовалась было Луной в окне, но услышала странный шум в зале. Видимо, Глеб шагнул мимо порожка и по инерции ещё какое-то время громыхал ботинками на грани падения. Когда он все же вернул себе перпендикулярность полу, она подумала, что ходит он, как будто по той самой Луне. «С неё свалился». Следующей же мыслью было сожаление о каблуках. Они возвысили её катастрофически. По плану, подъём сапога должен был быть выше его надменно изогнутой брови, а он заулыбался смущённо и брови «домиком» извинительно уложил. Рената привстала, Глеб оглядел её снизу-вверх, как ей показалось, совершенно покоренный такой величественной красотой. Она вяло протянула руку, блеснул перстень. Он сжал её ладонь крепко, но острожно. Она увлекала его приветственным щебетом и отрепетированным обживанием, а он уставился в окно — на Луну. «Тоскует по Родине?» Он думал о том, что оттенок кожи Ренаты можно назвать лунным загаром, только и всего. Когда они снова встретились взглядами, она заметила, что цвет глаз Глеба в точности такой, как цвет камня в её кольце. Голубые турмалины, надо же. Её удивительно расположило к нему это открытие, но вдруг, после какой-то фразы, брошенной невзначай и тут же забытой, глаза его превратились в крючки, в ножницы, проткнули, зацепили ее холодно и больно, задавили тяжелым неуютным взглядом. Как будто другой человек только что улыбался и выглядел таким милым, другие глаза искрились детской добротой, а от этой ледяной всезнающей усталости хотелось спрятаться. Продолжать изображать непринуждённость в беседе уже не получалось. — Давайте всё-таки к сути. Понимаете, я всегда очень… Как только Рената сказала о сути, он вообще перестал быть с ней, как будто скрылся в тумане. «Господи, он что, пьяный? Только что же был нормальный? Он слышит вообще…Господи, с кем я связалась…» — Так вот. У меня много друзей, приятелей, знакомых. Земфира общается только со мной. Я могу разделить все ее горести и радости, но все-таки… Мне кажется, у человека должно быть иногда какое-то общение помимо... Не по делам, тем более моим, а просто с кем-то. Такая, знаете, ситуативная близость. Как бывает в поезде, например. И кажется, что есть понимание, какая-то общность… В тумане зажегся огонек смеха. Глеб вспомнил песню «Транзитный пассажир» и не мог ее выключить в голове, поэтому прослушал часть монолога Ренаты. Очнулся на фразе «я бы пригласила вас в гости». — Я бы не обрадовался, если бы ко мне в дом привели какого-то пассажира – хмыкнул — принудили к общению, совершенно мне неинтересному. Зачем? — Я же объяснила… — Это всё, простите меня, какая-то фигня. Я не понимаю. Ладно, а мне зачем это надо? Почему я должен куда-то ехать неизвестно к кому, то есть известно, и всё же. Всё это глупо. Я и так постоянно делаю что-то глупое, поэтому хотя бы специально стараюсь избегать таких ситуаций, знаете. — Вы боитесь выглядеть дураком? — Ниииикогда! — В чем же дело? — Мне не нравится. Всё, что я знаю, всё, что вы объясняете, мне не нравится. Вы врёте. Зато, кстати, мне понравилось ваше кино. Там вы не врали. Рената пожалела, что связалась с ним, как только связалась, но она уже не могла отступить. — Я вас прошу. — Нет. «Даже не посмотрел на меня, смотрит себе в тарелку. Сколько можно жрать, Господи?!» — Понимаете, Глеб, у меня есть идея… Она странная, конечно… Об установлении сказочного баланса. Вот вы так глаза закатываете, а вы меня не меньше утомили, честно говоря. «Зачем?», «почему?», «что мне за это будет?». Вам что, жалко? Да ни зачем! А вдруг? Да просто так! Хоть Рената и распалилась, она не могла не заметить, что Глеб в точности, как Земфира, когда слышит чушь, хмурит брови и улыбается одновременно. — Во-первых, я не спрашивал, что мне за это будет. Просто так? — Господи… — Хорошо, я согласен. Молитва отменяется! Только врать перестаньте, пожалуйста. Или расскажите лучше, как вам удалось договориться с Ником Кейвом? Он видел фильм? — Что?.. Серьезно? Вы согласились? — Да-да, только вы там сами посмотрите, чтобы дата не выпала на наш концерт. У нас, у группы «Мэтрикс» в смысле, есть на сайте расписание. Во всяком случае, должно быть, я туда не заглядывал, правда. И адрес мне смс-кой пришлите, пожалуйста. Так что с Кейвом? — Я объяснила суть фильма, он дал разрешение, нет, подождите, вы приедете? Простите, просто вы так внезапно согласились… Только что несправедливо обвиняли меня во лжи... Что?! Да, несправедливо, и нечего так смотреть. Ох... Хорошо-хорошо, ох… В общем, фильм он не видел, только сценарий. Кстати, о кино. А мы же с вами в какой-то степени эти... братья. То есть сестры. Ну, короче. Я же отказалась у Леши сниматься. И вы отказались. — У Леши? А, Балабанова? Со мной это раздутая история. У него же концепция была: музыкант в фильме — музыкант в жизни, он подобрал музыканта, взял его произведения, а тот отказался в кадре появляться. Что делать? «Алло, Глеб». Спрашиваю, песни мои возьмешь? Нет, саундтрек собран уже. То есть я бы у костра сидел, чужую песню пел, играл того музыканта, который играет музыканта… мне не по силам эта актерская задача. — Или вы просто не любите быть запасным вариантом. Глеб сморщил нос. — Не люблю сниматься. Я нелепый в кадре и не доверяю… всем. — очертил вилкой в воздухе круг. — Слушайте, такое кокетство странное. Видела я ваши клипы. Правда, только старые. — Нормально? — Да. Хотя видок у вас, конечно, был… Так Глеб узнал, что он был «жирным», «непромытым» и «неотличимым от своего брата». Всё это Рената говорила абсолютно доброжелательным тоном. Описывала какой-то абстрактный жир, который как будто не имел к нему отношения. Смеялась над тем, что у неё совсем не было денег, а тут предложили написать сценарий для клипа «Агаты Кристи» к непонятно какой песне, дурацкой. Просто что-то атмосферное. Так и сказала «дурацкой». Вспомнила то время, посмеялась и не поняла, почему помрачнел ее собеседник. — Нормально заплатили? — Не помню уже, честно говоря. — Значит, нормально. Ну и хорошо. А клип запретили на ОРТ. Так вы от какой роли отказались? Почему? — В «Морфии»… — А, проститутка?! Глеб выкрикнул это радостно и довольно громко, Рената спрятала лицо в руки и засмеялась. — О, господи, да. — Я не помню даже, кто в итоге снялся. Помню ноги в чулках… — задумчиво посмотрел в потолок — да, я понимаю, почему он выбрал вас. — Почему? — Такая вы… — Какая? — Такая. Глеб опрокинул голову на плечо, покачал ей, охнул, спрятал лицо в руки, и это было похоже настолько, что даже необидно. Рената снова засмеялась. — Вы переигрывали, но это очень забавно. — Ой? — Ой. А вы зря свою эту не эксплуатируете… Манерность. Я даже не знала, какой вы. «Это что, кокетство? Она со мной кокетничает?» — Эге! Должен сразу предупредить, что манерностью и неврозами я, в общем-то, исчерпываюсь, не стройте иллюзий. — Вы просто чудовищный кокет, это даже неприлично! — Глеб добился ещё одной улыбки. Ладно-ладно. А я думал, что вы сами себя изобрели такой, чтобы ей доказать. — Кому? Глеб осмотрел помещение, белых кроликов с часами, карты. — Алисе. Рената замерла. — Простите. А мне очень понравилось, как в «Мне не больно» вы сыграли. Такая весна после второго «Брата». — А «Брата» не любите? — Второго? Нет, конечно. — А там же ваша песня эта… — Да, дурак, чего теперь. — Почему не любите? — Да потому что нельзя ничего с фигой в кармане делать! Вот первый фильм, да? Развалившийся город такой сказочный, в том смысле, что постоянно герой встречает каких-то помощников, попадает в другие измерения, да? Былина наоборот. И трагедия была, и сила, и всё так… А во второй части Данила что? Проклятый богатырь? Ага, щас. Ходит, стреляет и ржёт. Не улыбаааается, ржёт! Комикс-не комикс, нельзя было это снимать. Кураж. — Как вы быстро загораетесь! Гаснете тоже быстро? «Сама кокетка... Если бы ты знала, я вообще не гасну». — Ну что вы, Глеб? У вас, как датчик на лице, когда вы обижаетесь, так заметно. Ну мне это, кстати говоря, понравилось. И именно к вам я обратилась, потому что вы и её не бесите что ли. Она так с сочувствием смотрит на то, что вы с собой сделали. При её-то перфекционизме, ожиданиях от других, это поразительно. Да вы не обижайтесь, я уважаю выбор. Но не хочу такой судьбы близкому человеку. Далее следовал монолог о слабости мужчин, о творцах-мазохистах, нервных героях, о том, как Ренате их жалко. «Жааалко. Слизь! Гной и слизь эта жалость». — Земфира же, она…она такая сильная, и она гений, ей очень тяжело приходится, ну вы понимаете? Когда вокруг столько слабых. А гениев вообще нет больше. «А это даже мило. Надо ей еще шампанского подлить». — Вы же знакомы с тем, что она делает? — Да, но я после 2007 не слушал. А, нет, на своем последнем, в этом году, дне рождения слушал. — Последнем в этом году? И много у вас дней рождения в году? — Рената смеется и действительно налегает на шампанское. — Оговорился. Да. Ну, если больше, чем дней смерти, то хороший год — теперь смеется только Глеб, и тут же снова мрачнеет — я вам оставлю почту, отправьте мне треки. Думаю, это нужно, то есть… важно. — Вы что, не можете найти в интернете? — Мне интересно, что выберете вы. Сам-то я послушаю, разумеется. — Приходите в следующую пятницу? А я вам до пятницы буду звонить? М? «Приду ли я в пятницу в гости к человеку, который меня презирает, пытается выдавить из себя какую-то жалость, ничего понять не может и не хочет, а самое интересное, что надеется мной запугать, стесняется об этом сказать и врёт… Конечно же. С первыми петухами. А сейчас-то что сказать?.. Соври! Соври! Соври! Да ёлки-палки, что ж так кроёт с самого утра?! Заткнитесь! Соври! Соври! Соври! Я врать не хочу! Заткнись! Идиот, идиот, она же смеётся над тобой! Она тебе врёт, все врут! Врут, ржут, жрут! Не западло тут сидеть, не западло? Ты знаешь, кто её друзья? Кто благодетели? Какие суки ей делает блаааго, знаешь? Идиот! Идиот! …какая прядь, как пена на песке. Красиво». — Ладно. «Идиот! Ты что, понравиться ей хочешь? Да ты посмотри на себя, посмотри на неё. Она же прекрасна, а ты уродец! Нелепый идиот! …это что на рукаве у неё? Шерсть что ли? Точно шерсть. Котик, значит? Хорошо…». — Насчет концерта надо уточнить, я говорил… В пятницу, по-моему, ничего нет. Если нет, то хорошо. К вам я не пойду, можем встретиться где-то. Придумайте. «Дурацкие игры. Тебе что, правда, нравится быть идиотом?» — По-моему, нам срочно надо это обмыть! Где они провалились все эти гарсоны, я пойду к бару и возьму нам ещё шампанского! Я куплю нам бутыль! «Идиот. Боже мой, какие ноги… Съел бы... Уткнулся бы головой в колени, схватил бы, прижал. Стоп. Стоп-стоп-стоп, спокойно. Нет-нет-нет… Но какие ноги! И какие странные сапоги. Чулкосапоги? Как это назвать-то? Очень красивые ноги. Доказывает же… всем на свете женщинам, а главное Алисе, маме. А ты доказал? Всем доказал? Ему доказал?» Голос в голове сказал то, что нельзя было говорить. В ответ на это на секунду мелькнула мысль, как бы схватить её за эту пену волос, за эти волны, забрызгать ими скатерть… и только ноги… и до тех пор, пока без голоса не останется. «Мама-мама-мама. Больной ублюдок. Идиот! Больной ублюдок! Какими таблетками это всё заткнуть? Чем запить, закусить, занюхать? Этот легион в больной башке это всё всё это всё это всё это всё это я…» — А вот и наше шампанское! Глеб, вы в порядке? Глеб практически стёк под стол, поднял на Ренату помутневшие глаза. — Пойдемте? — Уже? Да, конечно, если хотите… Так вы в порядке? Вам плохо? — Я всегда в порядке. Нетвёрдо встал, подал Ренате пальто, из заднего кармана брюк достал несколько купюр, положил на стол. Рената про себя отметила, что остаются щедрые чаевые. — Берите свою бутылку. Идёмте. — А бокалы? Глеб вынырнул из мрака в умиление и рассмеялся. — Хотите — берите бокалы. А разве мы не будем пить из горла? Изобразим фонтан: вы будете вот так вот сверху лить, я буду у ваших ног лежать и, разумеется, пить. Нет? Так и быть, я, когда искал это заведение, заблудился, зато увидел круглосуточный продуктовый. Наверняка там есть пластиковые стаканчики. — Мы будем пить «Veuve Clicquot» из пластиковых стаканчиков? Почему-то Ренате стало так весело и беззаботно. — Действительно, нехорошо получается. Найду картонные. Идёмте. Так, распивая шампанское из горла, потому что в круглосуточном «Дикси» ошалевшая кассирша не смогла подсказать Глебу Самойлову и Ренате Литвиновой, есть ли у них «картонные фужеры», они добрались до дома Ренаты. Глеба узнавали все таксисты, с которыми они объезжали пробки, и со всеми он разговаривал. Ренате приятно было думать, что это только для того, чтобы они не докучали ей своим вниманием. Наконец, под фонарем у подъезда, когда бутылка была уже пуста, Глеб, держась на почтительном расстоянии, неожиданно объявил: — А мне нравится ваш макияж! У вас же разными цветами глаза накрашены, да? — Да, я так люблю делать. Один – карандашом для глаз, а другой – карандашом для губ. — Серьезно? — Ага. А мне нравятся ваши ботиночки. Такие мы с вами в ненормальной обуви, такие ненормальные. Ой, я совсем пьяная! — Вот если бы наоборот, я в ваших ботиночках, а вы в моих, тогда да. А так… вполне нормальные. Для ненормальных. Глеб понимал, что ненормальный — один из главных комплиментов, который может сделать Рената. Как, впрочем, и он. — Вы не обижайтесь на меня, ладно? — Пффф. — Ну, за то, что я сказала, что вы всю свою красоту перечеркнули. Вы как-то так перечеркнули, что очень хорошо получилось, очень красиво. Нет, правда. Я такая пьяная, но я это говорю не потому что я пьяная! Ой, а меня не угостите сигареткой? Я только для ролей курю вообще-то… Глеб поднес зажигалку. — Кого сейчас играете? — Сейчас я подыгрываю. — Понятно. Оооо, это кто тут у нас! В их круг света зашла толстая пушистая, явно домашняя, кошка. — Это Мурка, она тут живет. — Мурка! Глеб присел на корточки рядом с кошкой, не удержал равновесие и уперся коленом в мокрый асфальт. Мурка к таким ласкам не была готова, но даже замурчала от неожиданности и на всякий случай потрясла хвостом на нового человека. Глеб же напевал себе под нос: «Ты мой мурёночек, ты мой котёночек». — Вообще-то, не котёночек. Ей уже лет 13-15, точно никто не знает. — 15? А Мурка вам разрешила раскрывать её возраст? О, простите-простите, Мурка Котовна, я вам тут морду чешу так по-свойски, а вы почтенная дама, оказывается… — Смешной вы. И снова взгляд понимающий и ласковый, как тогда, в ресторане. — Я понял, чего вы от меня хотите. Гарантирую вам, что всем будет неловко! Поверьте, в этом я мастер. Но, наверное, от столкновения с неопознанным объектом может включиться её контролёр, то есть обычное состояние... Вы не просили советов, но я не могу не сказать: не надо спасать. Не надо думать, что вы спасаете. — А ещё вы болтун! — Да! — А вот вы когда такие глаза делаете, вы о чем думаете? — О памятнике Князю Владимиру, который мы проезжали. — Серьёзно? — Абсолютно. Это же чисто примета времени. Думаю: а вот если бы нашего гаранта конституции звали, например, Виктор, стоял бы на площади такой же гигантский Цой? Глеб при помощи Мурки изобразил героического Цоя с гитарой в позе Владимира с крестом. Рената хохотала до слёз. Потом очень не хотела оборачиваться у двери, но всё-таки обернулась. Глеб с дворовой кошкой в руках смотрел на капли дождя под фонарем. «Смешной..»