Россия для грустных

Сережа Олега обожает. Боготворит, любит отчаянно, и по списку далее. Сереже кажется, что его Олега больше нет. Мужчина смотрит какой-то холодно и отстраненно, особняком будто держится. А чего держаться-то, если тучу лет вместе, и еще пару годков сверху. У Сережи ступор, Сережа не понимает ни черта. Оно и неудивительно. У Олежика в голове — дебри. Темный зловещий лес, и даже огоньки-фонарики путь не освещают, наоборот, путают и сбивают. Олежа ладонь свою непривычно ледяную на обнаженное плечо кладет Сережино, и ее сбросить хочется. Укутаться в одеяло бы, запереться на десять замков, и чтобы никакого Волкова. Такое у них впервые, на самом деле. Сережа боится, что перегорел. В отражении зеркала — все не то и не так, как нужно бы. Сейчас само то — Олега под бок, и чтоб смотрел он любяще и тепло. Сережа оборачивается, а глазах чужих золотистое мерцание. Холодно. Невыносимо. У Сереженьки руки дрожат, все трусятся, никакого спокойствия он найти не может. Олег улыбается. Хотя, улыбкой это не назвать, так, оскал язвительный, не более. Его хочется прострелить. Разумовский знал, конечно же знал, не глупый ведь мальчик, что армия людей меняет сильно. Но чтоб так вот — чтоб до неузнаваемости, до нелюбви, до страха? Ну уж нет. У Сережи в руках словно глок фантомный, а он все палец на крючке держит, так, прицеливается. Олег внешне все тот же. Внутренне? Кто знает. Сил больше не остается, такое вот терпеть — мука та еще. Нелюбовь Олега, это, наверное, пострашнее смерти. Нелюбовь к Олегу — сродни самоубийству. Палец соскальзывает, отдача не сильная, но весьма и весьма болезненная. В плече тянет. Мимо. На месте, где вот только что стоял Волков — кружит смолянистое перо. А в полотне, величайшем творении Боттичелли, зияет дыра. Ранен. Где же Олег? Убит.