Россия для грустных

Под окнами разбитой сталинки редко проезжают автобусы. Олегу приходится добираться до универа на своих двоих, провожая Серегу до аудитории. Так, на всякий случай. Время детского дома кончилось, а задиры и прочие ублюдки остались. Волков шугал таких особей как мог, оно и ясно: морда кирпичом, разъебанные в кровь руки. А рядом Сережа. Рыжий, длинноволосый, лыбящийся во все тридцать два. Его оберегать надо, ценить, кормить, и, ну, любить. До любви у них, в прочем, никак все не дойдет. Напряжение имеется, вместе с неловкими прикосновениями и двузначными фразами. Песни (написанные самим Олегом) под гитару, и дешманское вино из супермаркета. Вот она, эстетика времен университета. Разумовский даже разочарованным не казался, что удивительно. Тот строил далеко идущие планы на совместную жизнь. Олег только тяжело вздыхал. Олегу до счастливого будущего топать и топать. Зачетка стыдливо прячется в заднем кармане. Откроешь - с ума сойдешь. Волков едва ли дотягивал до среднестатистического троечника. Экономика никогда не была ему по душе, но выбирать не приходилось. Это Серому везде двери были открыты. Умный, трудолюбивый, талантливый. Прямо-таки красавица-комсомолка. Парень им гордился, даже не завидовал. Олег-то давно понял, что все вот это - не для него. Ему бы кулаки стесать о морды обидчиков, да и хватит. Он тут сгнил совсем, в этой комнате, в этом сраном холоде. Сережа улыбался горько, говорил мол, Олеж, у тебя руки под цвет космоса. Волков плечами пожимал, какой тут космос, Серый? Тут кровь запекшаяся и мясо. Это не красиво, не романтично. Это больно порой, зато сразу легче. Тяжело осознавать, что взрослая жизнь - это не для тебя. Уже тяжелее - не знать куда себя присунуть, чтоб бабла побольше. Чтоб Сереженька не так сильно напрягался, у того за плечами курсовые, дипломки, и разработка социальной сети. Выход нашелся сам собой. Волков, в очередной раз напившись в сопли, вдруг подумал: может к черту это все? Меня отчислят со дня на день, да в армейку турнут. Может и правда, в армию сунутся? Там для него и применение будет, и управу найдут для особо буйного. Вроде и хорошо. Вроде. Сереже о собственных мыслях сказать было сродни самоубийству. Тот сначала всю посуду дома перебьет, потом накричит, а после, уже как ритуал, расплачется. Что делать с ревущим Серым, Олег знал. Всегда шептал, мол, всегда вместе будем, родной, я обещаю. Я рядом, можешь положиться на меня, все решу. Нет, Серег, Волкову, как оказывается, доверять себе дороже. Все происходит также, как Олег и думал. Посуда (почти вся, часть Олег успел попрятать до возвращения Разумовского) разбита, на крики (в этот раз кричали оба) чуть полицию не вызвали. И, конечно, слезы. Волков так до конца и не понял: это способ манипуляций у Сереги такой, или просто выражение чувств. Спросить как-то не время и не место. - Я уже все решил, Серый. Прости. - Ты за нас обоих решил. Все решил, а меня перед фактом поставил! - Сережа плакал, собираясь куда-то смотаться. Лучшее решение, ничего не скажешь. Сбежать всегда легче, нежели проблему решить. Но Олегу ли об этом рассуждать? - Ну прибей меня гвоздями на крест, раз я плохой такой. Давай! - Разумовский заматывал на шее свой ебаный колющий шарф, стирая с лица слезы. - Я не был счастливым, и мне это даже не светит, слышишь? Этот ебучий город меня ест, - Волков сжимает ладони в кулаки, подавляя желание ударить кого-нибудь. Срываться на Сереже нельзя, он мальчик чувствительный, может и не простить. Только Олегу уже до пизды. Как только пришло время принять решение самому, а не послушно следовать за Разумовским, тот сразу взъерепенился. - Я тебе не псина на привязи, можно я уже сам выбор сделаю? Сережа криво усмехнулся. Что, ответить нечего? - Я хотел как лучше. Я с тобой хотел, всего хотел! Но раз ты счастливым со мной не был, то пожалуйста! Уебывай в свою чертову армию, пусть тебя там и пристрелят! Я даже плакать по тебе не буду. Думаешь, один такой на свете? - Вопреки своим словам, юноша осел на тумбочку, разрыдавшись еще сильнее. Олег знает, что Разумовский это не со зла говорит, только вот боль и обида от этого меньше не становится. - Вот как. - Да, так! Ты ни во что не ставишь ни меня, ни мои чувства. Тебе плевать на всех, даже на себя? - Мне жаль, что я оскорбил твои искренние дружеские чувства, Сережа. Прости, что решил уйти туда, где мне будет лучше, а не остался прозябать здесь и упахиваться на двух работах. Прости, что больше не буду зарабатывать нам на жизнь, и думать о том, как бы тебе лучше сделать. Сережа смолк, даже всхлипы прекратились. В его голове явно крутились шестеренки, а на языке крутились обидные слова. - Я люблю тебя, - пошла тяжелая артиллерия. - Олег, останься. Я все сделаю, все, чо захочешь, - Разумовский сползает на пол, становясь перед Волковым на колени, пачкая одежду. Он отчаянно хватался за штанину парня, продолжая умолять. - Сереж, не унижайся ты так, - Олег наконец пришел в себя, усаживаясь подле юноши, отцепляя чужую ладонь от себя. - Тише, Серый, - он аккуратно прижимает Разумовского к себе. - Прости, за то, что я сказал. Я очень разозлился, - Сергей утыкается носом в Олегову шею, шумно выдыхая. - Если тебе в армии будет лучше - езжай. Я тебя дождусь, обещаю. - Я тебя тоже люблю, Сереж. Правда, - Волков готов на мизинчиках поклясться, прям как в детстве. - Рад, что мы все выяснили. В этот вечер они ложатся вместе, крепко обнимаясь, и говорят-говорят-говорят почти всю ночь. Засыпают оба за полчаса до будильника.

****

На перроне холодно. Ветер пробирается под куртку, но Олег вовсе не мерзнет. Ему на удивление тепло. Рассвет сегодня мрачный, некрасивый, почти уродливый. Ни черта не греющие солнечные лучи скрыты тучами, вот-вот дождь ливанет. Все предвещает скорую разлуку. Они с Сережей прячутся за углом вокзала, в тени. Держат друг друга за руки, обещают что-то, клянутся: Сережа в том, что дождется обязательно, сколько бы времени не прошло, а Олег - что вернется. Конечно вернется, куда ему деваться, если тут у него Разумовский? Клятвы нарушать у них не принято. Особенно те, что на мизинчиках.