Россия для грустных

Сережа уже привык к этой сырой и тускло освещенной камере. Ему большего и не нужно, впрочем. Главное, чтобы Олег простил. Хотя, по сугубо личному мнению Разумовского, такое не прощают. Олег не хочет слушать. Не принимает извинений, не отвечает на вопросы. Даже доброго утра не желает. Заходит в эту каморку с подносом трижды в день, приносит еду. Вкусную. Все это возвращает Сергея в далекое общажное прошлое. Счастливое время было, до определенного момента, конечно же. Когда Волков умотал в свою чертову армию за тридевять земель, с этим было смириться весьма сложно. Но возможно. Им и не такое приходилось пережить, со всем можно справиться (по крайней мере так говорил Волч). Оказывается не совсем. Пять дырок в теле - вот та цена, которую Сережа обязан выплачивать всю оставшуюся жизнь. Какая трагедия - пять пуль, таков расчет, таков конец их любви. В глазах Олега больше нет нежности, нет любви. Только противный обжигающий холод и грубость. Такое Сергею не по душе приходится, но его, увы, никто не спрашивал. В этот день все было по-другому. Волков вошел в камеру без еды. Он был пугающе спокоен, и Разумовский ненароком подумал, что его сейчас вон выставят. Все оказалось куда проще: Олег убедился в стабильном состоянии Сережи, и, какая радость! Позволяет мужчине переехать в дом. Даже комнату выделил, прибрался там, да вещичек накупил. Подобная забота знакома, но весьма неожиданная. От этого больно. Комнату выделил. Отдельную. Простил значит, только не до конца. А чего ты ожидал, Разумовский? Что Волчик тебя подле себя положит, и все как раньше будет? Нет, уже нет. Вы больше не дети малые, и Сергей учинил чего пострашнее, чем кража конфеты из тайника. Домик оказался двухэтажным, неприметным, но весьма и весьма уютным. Олег о таком с детства мечтал. Говорил, мол, мы вырастим, Серый, и купим такой. И собачку заведем, а лучше двух, правда? Вместо собаки у него теперь Сережа. И не какая-нибудь породистая, а шавка дворовая, что и преданностью особой не отличается. Руку кормящую отгрызет не задумываясь. Сережа пытается завести разговор, спрашивает про погоду, про самочувствие Олега. Тот только отмалчивается, да глядит в ответ так странно, будто сомневается в искренности Разумовского. Мда уж, если Сергей считал, что самое сложное уже пройдено, то он глубоко ошибся. Борьба за доверие только начинается. Волкову плохо, это заметно. Он болезненно морщится, массируя раненое плечо. Под глазами - огромные синяки и глаза краснющие, будто мужчина плакал всю ночь. Олег сереет с каждым днем, ходит, мрачнее тучи, и даже его любимая готовка не приносит должного удовольствия. Сережа хочет помочь, причину он уже выяснил, мальчик-то не глупый. Только вот ему не позволят, к нему спиной поворачиваться бояться, не то, что душу открывать. Порою кажется, что Волч сросся с Сибирским климатом и совсем обледенел. Но самое важно - Олег не позволяет себя касаться. Даже если они в коридоре сталкиваются, то дергается весь, и волком (ох, какая ирония!) смотрит. Сережа плачет каждую ночь, и засыпая, надеется, что на следующее же утро все изменится и Олег ему позволит. И в один момент все становится, совсем на секунду, по другому. Олег случайно режется о лезвие ножа, а Разумовского паника накрывает. Он хватает чужую ладонь, рассматривает рану, бешеными глазами все вокруг оглядывает и про аптечку спрашивает. - Все в порядке, Серый, - звучит тихо и очень хрипло. Это что, дар свыше? Волч наконец-то заговорил, да еще как заговорил! - Я в порядке. Эти две краткие фразы Разумовский прокручивает у себя в голове остаток недели. Шугается Волкова, и лишний раз из комнаты носа не сует. В груди клубится тревога, что-то вот-вот должно случиться. И к этому никак не подготовиться. Остается только ждать, только у Сережи терпение ни к черту. Он сам себя изводит, да и Олег, кажется, волнуется. Неумело пытается понять, вопросы наводящие задает, только бестолку это. Утро тогда выдалось на удивление теплое. Солнце заглядывало сквозь плотно задернутые шторы. Ветер наконец стих, и Разумовский подумал, что вот он, знак от самой матушки-природы. Скоро все уляжется, и они с Олегом наконец-то поговорят, все обсудят. Выходя из комнаты, Сережа приметил, что дом будто замер. Половицы не скрипели, за окном стояла тишь да гладь. Придавать этому особое значение было не к чему, Разумовский вообще человек не особо суеверный. Олег просто спит, умаялся, наверное. Кухонный стол, холодильник, плита. Записка. Выдернутый из блокнота листок, с криво выведенными буквами. Почерк узнается весьма легко, оно и понятно, столько лет рука об руку, тут и не такое запомнишь. Сережа наивно думает, что Волков в город поехал, просто предупредить решил. Да, точно. Все именно так и никак иначе! Ошибка. Олег ушел. И даже не в город. Просто ушел. На этот раз, видимо, навсегда. Последнее, что останется у Сережи от его Олега, это несчастный клочок бумаги, на котором криво (руки тряслись, видимо) выведено: "Прости меня, Сереж, я не смог". Олег вернулся оттуда, откуда вернуться было почти невозможно. Он вернулся, но не к Сереже, и по ощущениям, лучше бы не возвращался вовсе. Одиночество накатывает быстро. Это не привычно, сейчас бы даже компания Птицы сгодилась. Сережа остается один, посреди кухни и ему хочется, чтобы Олег набил его грудь свинцом. Олег вообще мог бы сделать все, что угодно, Разумовский бы ему позволил. Но Волков выбрал путь наименьшего сопротивления, как бывало и раньше. Олег вновь обрек их двоих на вечные муки. И эта участь пострашнее смерти, уж поверьте.