Мой ласковый и нежный зверь

Если б у Олега спросил кто: "А чего ты ожидал вообще? Он же псих!" - Волков не ответил бы. Поджав губы, нахмурив густые брови, он смотрел бы исподлобья, пока этот кто-то не додумался, что от такого взгляда лучше бежать. Быстро и далеко. Он и сам не знал, чего ожидал от старого друга. От того самого Серёжи, с которым выбирались из разных передряг, от того Разума, который в любой непонятной ситуации всё гуглил, от того мальчишки, который так всегда болел душой за каждую несправедливость. Чего угодно, но не этого. И сейчас, лёжа на больничной койке, нашпигованный свинцом, он всё ещё не верил в произошедшее. Как только очнулся ото сна, чуть было не ставшего вечным, как только глаза разлепил и вспомнил холодное чёрное дуло, наставленное прямиком в грудь, как бывало не раз - но не Разумовским, другими, не им, - так и принялся сразу не верить. Говорить он не мог, только хрипеть сквозь швы и трубки, и времени подумать над ответом было предостаточно. Это всё, что оставалось в перерывах между болезненным морфиновым сном и не менее болезненным бодрствованием. Любой другой из тех, кому не удалось добить Олега, был обречён. Восстанавливаясь, как пёс, после любой раны, он сводил счёты с каждым быстрее, чем затягивался на коже очередной рубец. А тут...Чёрное и круглое отверстие дула, похожее на ноль. Ноль эмоций, ноль сомнений, и всё их совместное сведено к нулю. Поделено этим нулём на "до" и "после". Старый телевизор в палате бормочет голосом ведущей новостей о том, что Сергея Разумовского осудили и признали невменяемым, что его прибрал к рукам какой-то там доктор с фамилией Рубинштерн. Собранные усилием воли в кучу мозги анализируют полученные данные. Олег шевелит пальцами. Целы, родненькие. Голос восстановится ещё нескоро, но мясо понемногу срастается. Приходит медсестра. Видит, что он очнулся, и шокированно зовёт главного хирурга. Тот смотрит в документы - Волкова привезли недавно, вынули пули, зашили, накачивают обезболивающими по самое не могу, но он уже смотрит ясным взглядом. - Вам сейчас не стоит перенапрягаться. Прошу, потерпите. - доктор кивает медсестре, та крутит колесико капельницы, жидкость бежит по трубочкам чуть быстрее, приходится упасть в небытие ещё ненадолго... Ну почему так скулить хочется, а получается только хрипеть! "Хотел бы - убил бы. Рука дрогнула? Пять раз? Не хотел. Я знаю, не собирался..." Кто сильнее: человек, который уходит, или тот, кто готов довериться вновь? Найти и убедиться в том, что его хотели убить, разочароваться и перечеркнуть крест накрест прожитые годы, либо же выяснить причины, почему в живых остался и почему вообще всё это. Волков потирает виски и собирает рюкзак. - Прямо скажем, феноменальный вы человек! В жизни таких случаев не было. Чтобы после пяти выстрелов выжить, да ещё и так быстро восстановиться... Олег молча пожимает руку врачу и исчезает в вечерней прохладе. Город будто бы незнакомый. Воздух в продырявленное лёгкое поступает толчками, пробивает застоявшуюся слизь, и Олег закашливается. Хрипит, опираясь о фонарный столб в ожидании такси. Забавно: Серого повязали, а о нём и его ребятах - ни слова. Будто и не было их там. Или кто-то позаботился о том, чтобы не возникало вопросов? как бы там ни было, рыжие бумажки с изображением Хабаровска делают своё дело, Олег на свободе. И он направляется туда, где можно спокойно зализывать оставшиеся рубцы и пинать ногами что-нибудь жёсткое, восстанавливая рваные отлёжанные мышцы. Может, он и сам псих? Может, глупо было изначально Разумовскому доверять? Может, рядом с ним волчье чутьё приглушалось, и теперь он сам за это поплатился? Вопросов становилось всё больше, и это раздражало. Жутко не хотелось терять ниточку надежды, за которую удалось уцепиться, чудом уцелев. Волков не привык чувствовать себя растерянным, но это был тот самый случай. Он не мог даже злиться, и это раздражало его ещё больше. Дни тянулись, бесконечные, один за другим. Олег собирал свою команду (то, что от неё осталось), восстанавливал понемногу моторные функции (нещадно тренировался через боль и одышку) и искал. Искал всеми доступными способами то место, в котором держали Серёжу. Выяснил. Удалось. Прорвался сквозь стены, вырвал глотки, но добрался до истины. Чокнутый этот докторишко, Рубинштерн, каким-то чудом получил огромные полномочия и едва ли не опыты на людях ставил. Там, в его тёмном-тёмном подвале, истощённый, измученный, сидел Разумовский - блистательный гений, обречённый теперь быть игрушкой чужого эго. Волков знал о саде грешников, и всё же не считал справедливым такой поворот событий. Волков знал много серёжиных тайн, спрятанных глубоко в его сердце ото всех. Он знал Разумовского - настоящего, неподдельного, неприкрытого. И всё же иногда не узнавал. Как тогда: с искрящимися как огонь глазами, безумной улыбкой и направленным на него дулом пистолета. И как теперь - в больничной пижаме, с грязными волосами и синяками от долгих бессонных ночей, с потерянным забитым взглядом. - Олег? Это п-правда ты?