Мой ласковый и нежный зверь

Этот день проходил как и все остальные. Его закрыли в одной клетке с другими "подопытными". Он поначалу их игнорировал, пока получалось. Потом, когда они стали совсем уж напирать, омерзительные, с грязными патлами, сальными насмешливыми подкатами, в голове щёлкнуло - и вот, руки снова в красном, тёплом, а докторишко этот, сверкая очками из-за решетки, хмыкает, записывает что-то в свой блокнот, и его ручка так мерзко скрипит, что хочется вогнать её поглубже в его глаз. Дальше они что-то распыляют и Серёжу клонит в сон. Просыпается он как всегда в своей палате, связанный, перед ним - тарелка, никаких приборов нет, насмешливо улыбается с железной кружки выцарапанный кем-то на эмали смайлик. Эта хрень, именуемая здесь едой, на вид тошнотворна, ничем не пахнет, но на вкус ещё хуже. Однако...нужно выживать, и альтернатив у него сейчас нет. И Серый выпивает её через край, затем поступает также с приторно-сладким чаем. После несколько часов смотрит в стену, ходит по комнате, выглядывает в зарешеченное окошко под самым потолком, откуда видно краешек неба, а на закате даже, бывает, пробивается солнечный луч. Он потерял счёт дням и экспериментам, которые над ним проводили, разучился чувствовать вкусы, научился правильно отвечать на вопросы. Он научился давать им то, чего они хотят. А Птица всё это время нашёптывал: "Давай же, давай, они тебе не ровня, убьём их всех, вырвемся на свободу. Пусти меня, я снова тебя спасу!" Иногда Птица принимал для него вид Олега и продолжал его голосом тихо уговаривать. Серёжа тогда в истерике нападал на него и душил, кричал: "Ты не он, ты не можешь быть им, он мёртв, мы его убили!", крушил палату, плакал, прибегали эти со своим газом, от которого всё тело ломило и жутко хотелось спать. Для них Птицы не существовало. Для них Разумовский - просто очередной псих. Только Рубинштейн повторял постоянно, что он "феноменальный". Так вот, этот день, один из многих таких же дней, закончился вовсе не так, как Серёжа мог ожидать. Решётки его мрачной камеры отворились и туда ворвалась группа неизвестных ему людей в масках и с оружием. Чёрные, как стая воронов, суровые профессионалы. А их главарь как только Серого увидел, маску спустил и приказал оружие всем опустить. - Серёж...что они тут с тобой делали? - подошёл, стал осматривать, волосы гладить, куртку свою снял и на плечи накинул, - Пойдём, родной, пойдём. - Олег? Это правда ты?...- на лице Разумовского отразилось изумление на грани с испугом, приправленное скепсисом. Серёжа своему разуму сейчас не очень-то доверял. - Чего так долго? Собственный голос показался чужим. Вопрос прозвучал обиженно и злобно. Будто Олег ему что-то должен. А ведь он совершенно не должен. Должок как раз за Разумовским. И вот его везут, всё также в большой черной куртке с олегова плеча, а сам Волков сидит напротив в большом бронированном автозаке с сиденьями по стенкам, и смотрит на одичалого Серёжу насупившись, хмурится задумчиво. О чём думает? Чёрт его знает. Немногословен, впрочем, как всегда. Серёжа улыбается, но как-то холодно, надменно. Видит своё отражение в тонированном стекле автобуса, и самому становится жутко до мурашек. Его к зеркалу давно не подпускали. - Олег...я думал, что убил тебя. Я...он...ты знаешь, я так запутался, он выглядел как ты, он убедил меня в том, что ты мёртв, а потом ты появился. Это и правда ты? Разумовский вскочил с места, куртка сползла с плеча, он упал перед Олегом на колени и вжался лицом в его броник, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Олег опешил сначала, но потом наклонился, обеими руками притянул к себе и вжался носом в волосы. Серёжа повис на нём, как тряпичная кукла, совсем без сил. Только хватался за тёплые руки, не переставал прикасаться, боялся, что это новое наваждение. Так и доехали до места.