Долг платежом красен.

      Изливаться я не собирался. В неё? Ни за что.       Не о таком потомстве ты мечтал в пьяных и слезливых загулах. Да, Фалек?       Однако же, этот предатель, там, внизу, почему-то заинтересованно дёрнулся, стоило мне хоть немного задержаться на бледной, округлой и отвисающей вниз, груди арахниды. Или вверх отвисающей? Хрен его поймёшь. Для меня, висящего вниз головой, как и прилепившейся ко мне паучихи, лицо к лицу, её шары отвисали вверх, но умом я понимал что всё ничерта не так, свисают они вниз. Короче говоря, грудь эту закономерно тянуло к земле. Её грудь, совершенно точно не функциональную. Фиктивную. Не нужную никому, ни самой паучихе, ни её порождениям, ни…       Нет, вот Фалеку она была нужна. А иначе как ещё я своё прозвище сохраню? Реноме нужно поддерживать.       С женской грудью как водится? Она в первую очередь нужна для кормления детей. Во вторую — для привлечения самцов схожего вида, у коих почти всегда с ней связаны приятные воспоминания. Ну а в третью — конечно же для меня родимого, для Фалека. Шутка.       Для меня — в первую очередь.       Но это моё личное мнение. А вот у мироздания порядок иной. Это всё лирика, конкретика в ином. Зачем этой нелюди нужна грудь? Как бы я не напрягал разум, пытаясь понять, зачем паучихе грудь, ни к какому выводу так и не пришёл. Симуляция, рудименты, каприз создателя? Вариантов-то много, а вот информации наоборот — мало.       — Нравятс-ся?       — М-м?       — Они. Вот эти округлые выпуклос-сти? Нравят-ся? — прошипела арахна, прикасаясь острым кончиком пальца прямо к левому соску.       — Ничего такие… Пойдёт, — вежливо ответил я, с трудом отрывая взгляд.       — Ес-сли будеш-шь пос-слуш-шным, то…       — Дашь помять?       — Зач-щем?       — Что «зачем»?       — Зач-щем тебе их мять?       — Для коллекции.       — Ч-щто это?       — Ну смотри. Ты же помнишь всех своих же… партнёров, так?       — Да…       — Может вспоминаешь как, когда, при каких обстоятельствах они попали к тебе, сколько удовольствия они тебе принесли, или ещё что-то, верно?       — Нет…       — Ну вот и я так же… Что, прости?       — Я помню только вкус-с их рас-створённого, полуш-шидкого мяс-са… И сладость их криков… Моих детиш-шек…       — Ну… разницы особой нет. Примерно так же всё и у меня.       — Ты еш-шь груди с-своих партнёрш-ш? Они крич-щат?!       — Что?! Не припомню за собой такого кулинарного пристрастия. А крики… Ну, иногда кричат, конечно…       — Тогда никакого с-сходс-ства, ч-щеловек.       — А-а-а… да забудь. Так что там? Если буду послушным, то?..       — То я не выреш-шу твои блестящ-щие глас-ски. С-смош-шеш-шь с-смотреть.       — С-смогу с-смотреть, да?       — Повтори так ещ-щё рас-с, и с-смотреть точ-щно не с-смош-шеш-шь.       Она свисала вниз головой, параллельно мне, удерживаемая паутиной за свою паучью жопу. Ну или как оно там называется у них. Задняя пара лап страховала её за паутину. Средние две пары удерживали нас… сопряжёнными. Надеюсь, что это максимальная степень нашего сопряжения и теснее оно уже не станет. Ну а последняя пара лап, тех, что почти человечьи хваталки, сейчас задумчиво теребили «округлые выпуклости», совершая порой почти преступные действия. Преступные по одной-единственной причине — их совершал не я.       Я и сам задумался. В основном о груди её, конечно, но было там, в моей бедной глупой головушке, и кое-что другое.       Например, мысли о том, что она действительно глупая. Головушка моя.       — А точ-щно? С-сис-ськи свои не даш-шь?       Ты, Фалек — похотливый и очень болтливый идиот. Или — очень похотливый и болтливый? Думаю, тут подойдут все варианты. Но то, что идиот — несомненно.       Она даже как-то с какой-то печалью, что ли, вытащила из пронзённого вглубь соска свой острый кончик пальца. Заигралась. Покачала головой, поразглядывала меня с нескольких ракурсов. Удивлённая паучиха, вот же номер. Даже голову повернула, нечеловечески гибко, на пол оборота вбок. И, похоже, пришла к такому же выводу на мой счёт.       — Я обещ-щала, ч-щеловек… Будет больно.       — А может не надо? Не лиш-шай меня с-срения, пош-шалуйс-ста.       Заклекотав что-то явно ругательное по-своему, по-паучьи, она выставила вперёд свои тонкие и длинные ручонки, с остриями пальцев. Ни намёка на когти, надо же. Просто заострённая плоть. Нелюдь, что с неё взять. Ах, да… Выставила и бросилась вперёд, к моему лицу. Вырезать мои глас-ски, значит. Сучка членистоногая.       Сам же спровоцировал.       Мои силы наконец-то восстановились. Отчасти. На затяжное сражение не хватит, но вот ещё разочек остановить время — вполне. Один-единственный раз, который ты, Фалек, ни за что и никогда не должен просрать. Слышишь меня, кретин. Не просрать!       Опасливо косясь на её приближающиеся, и очень стремительно, растопыренные пальцы, я ухватил краешек губы зубами. Не тот, что раньше, а другой. Я же не мазохист, чтобы кусать себя раз за разом в одно и то же место. Так и откусить можно кусок кровоточащей плоти. Собой предпочитаю кормить других, а не себя. И точно не родным-любимым мясцом. Каждый клочочек важен и дорог.       Кстати, а считается ли это людоедством, если отсажу себе что-то в ротовой полости? А кровь эта, за вампиризм сойдёт? Вопросики-вопросики…       Зубы сжались. Привкус металла на языке, ощущение тех малопонятных, пронизывающих каждую клеточку, сил, останавливающих само время, слабая боль в губе, вновь отрастающие когти и сильный зуд в шипах на теле, готовых пронзать всё и вся — моё любимое сочетание.       Время, словно послушная куртизанка, податливо прогнулось передо мной. Да так и замерло.       Я уже не видел ничего, привычная тьма безвременья вступила в свои права. Но в голове моей всё ещё стояла ярко отпечатавшаяся картина. Последний миг перед активацией.       Ярость врага, обречённого уже в тот миг, когда он решил выступить против меня. Её сотрясшаяся грудь, от резкого движения, плавные и упругие даже на вид округлости с едва розоватыми сосочками. Всё это тоже выглядело неплохо.       Ах да, а ещё топор на длинном толстом древке. Изрядно повреждённый, с выщербиной. Зависший в воздухе, в паре пальцев от паучьей головы.       Не очень-то вписывается он сюда, кстати…       Подожди… Что?!

***

      — Ты весь в крови.       — Ага.       — И голый.       — Тоже верно.       — И… — Рузурия миленько покраснела. Мой неувядающий Фалек-младший, ни в какую не хотел засыпать. А её взгляд, пробежавший по всему моему телу, ну никак не мог пропустить этот бугор на гульфике брэ.       — Что «и»?       — Ничего…       Я грустно посмотрел вниз. Обидно, между прочим. Я всё понимаю — размеры разные. Но «ничего»?!       — Зачем ты разделся?       — А зачем ты меня забрызгала этой зелёной мерзостью, а? Сама виновата, малышка. Мне ещё и кровь надо вытереть. И вообще, прекрати на меня смотреть.       — Я СПАСАЛА ТЕБЯ, НЕБЛАГОДАРНЫЙ ТЫ У… — зарычала вдруг девушка, но тут же взяла себя в руки. — Гад…       — Ну ладно. Спасибо. И всё равно не смотри.       — А ты не приказывай мне. Хочу смотреть и буду!       Обиженно надувшись она вновь пробежала по мне, сидящему в распадке корней, взглядом, запнувшись только на смущающей выпуклости. И только потом заметила, как меня перекосило, в попытках сдержать смех.       — А сильно… кгм… хочешь?       — Си… — пискнула оливковокожая исполинская дева. И тут же подавилась выдохом. Словно всем нутром втащила обратно готовое вырваться слово. Всосала… хм… — ВООБЩЕ НЕ ХОЧУ! ГАД, СКОТИНА, СВОЛОЧЬ, ИЗВРАЩЕНЕЦ… ик…неблагодарный…       И отвернулась, бухаясь коленями на землю, мягкой задницей на пятки, а обиженной спиной ко мне. Продолжая что-то там бормотать себе под нос. Явно ругательное, и, возможно, отчасти правдивое. А некоторые её слова явно намекали на то, что нашу беседу с паучихой она слышала. Хоть и не целиком. Ну и ладно. Пожав плечами, я сосредоточился на себе любимом.       Вообще-то, пользоваться нагрудными шипами мне доводилось достаточно редко. Это орудие последнего шанса, когда противник уже приблизился достаточно близко, а убить его заранее, менее кровавым, болезненным и истощающим способом, не получилось. В отличие от конечностей, кои не могли действовать в густом киселе остановившегося времени, шипы двигались быстро. Раз — пики точёные, вырастающие под ускорением в бесконечность, для стороннего наблюдателя, конечно, пронзают любую преграду. Два — задвигаются обратно. И, радостно шипящий от боли и сладко стонущий от усталости, Фалек уходит с поля боя победителем.       Предпочитаю менее затратную победу. Так что да — использовал я их нечасто.       Боль — чепуха, слабость — фигня. Но вот кровь и испорченная одежда…       Я был покрыт ею почти полностью. Там, где на теле были бугорки — грудь и ключицы — сейчас медленно и печально вытекали капли ярко-алой крови, щекотно скатываясь по ещё не окрашенным участкам кожи. Брэ уже промочило, вот. Жаль, любимое было.       Собственно, я шипами и не воспользовался в полной мере. Рузурия успела первой. Расчленила бедную паучиху. И заляпала меня с ног до головы, там, где не было паутины, да. А я, успев отрастить шипы едва ли не на полдесятка сантиметров, пострадал зазря, прорвал как кожу, так и одежду. Пришлось втягивать их обратно дабы не палиться лишний раз. Ну вот что ей стоило напасть чуть раньше? Или позже, что тоже пойдёт.       На подбородке, как и вокруг головы было сухо и комфортно. Там шипы, почему-то, расти не хотели. Произрастать по команде, вернее, не хотели, так-то они росли. Но, клянусь богами, я бы предпочёл иметь обычные волосы. Стричь их куда легче, чем пилкой стачивать роговую ткань. Вжигг-вжигг, сука. Пробирает аж до яиц дрожью.       Торакс валялся рядом, похожий на пустой хитин насекомого, заляпанный зелёной гадостью. Полнота, мать её, композиции. Похоже, что я больше этот доспех не надену никогда, ну вот не тянет, почему-то. Может кому-то отдать?       Пропитанный моей кровью, перфорированный поддоспешник лежал рядом. Ну а своей рубашкой нательной я сейчас вытирался. Тоже дырявой.       — Как ты так подобралась? Ни я, ни, уверен, эта вот насильница членистоногая, тебя не заметили.       — Я уже говорила…       — Когда?       — Я — лесной тролль. Природа-матушка всегда нам помогает. Она скрыла меня от глаз… этого существа.       — Что же она тебе не помогла раньше? До моего плена.       — Ты виноват! — воскликнула Рузурия, оборачиваясь. — Я потеряла контроль. Просто взорвалась… Зачем… б-бесил… м-м… м… м-м…       — М-м-м?       Брэ я спустил. Кровь затекла под него, подарив незабываемые хлюпающе-липкие ощущения в промежности. Требовалось вытереть. Но кто же знал, что эта принцесса троллей вдруг захочет резко развернуться?       — …м-меня…       Она побурела, всхлипнула как-то жалобно и, резко, словно и не меняла положения, развернулась обратно. Зачем-то спрятав лицо в ладонях.       — Да, тот момент был лишним, признаю. Не надо было тебя драконить, — произнес я после небольшой паузы. И добавил. — Извини, Рузурия.       — Гадкий ты…       — Совсем гадкий? Мерзкий? Отвратительный? Как таракан?       — Ну… может не совсем…       — Вредный? Глупый? Бесячий?       — Ага!       — Странный? Опасный?       — Верно!       — Надоедливый? Забавный? Милый?       — Да-да! Всё про тебя!       — Понятно… — нейтральным тоном протянул я. Заметит или нет?       Не заметила.       — Ты закончил?..       — Нет. Тут не закончить, — произнёс я, выбрасывая за дерево грязный ком ткани и застёгивая на пуговицу штаны. — Нужна вода.       — Она будет. Но сначала…       — Что такое?       — Сейчас ты познаешь мой гнев, Фалек! — почти выкрикнула дева, поднимаясь на ноги и вытягивая свою, изрядно пострадавшую алебарду остриём ко мне. — Готовься к бою!       — Да блин…

***

      Я бежал.       Отчаянно, на пределе.       До колик, до отдышки, превозмогая липкую глубинную слабость, что поселилась, казалось, аж в костях. Сказывалась кровопотеря, некоторая самонадеянность с моей стороны, так и не отдохнувшего перед «тролльей ночи любви», а так же многократное использование своего Наследия. Так, вроде, это называется, когда кровь блудных родителей просыпается сама, и пробуждает какие-то мистические или не очень силы.       Я мчался сквозь ночной лес, освещаемый лишь этим странным мхом и не менее странным лишайником. Где огибая, а где и перепрыгивая камни и толстенные корни.       О-о. Я был зол. И злость эта подогревала во мне пламя жизни, разрывая к чертям тенета усталости. Я был просто в ярости.       Какое-то дежавю. Вновь ты бежишь, Фалек, по лесу, петляя как заяц. В руке копьё, в душе смятенье, а персей нежных наважденье, снимает с разума засов, и сердце бьётся из трусов. Мда.       Вот только кое-что сейчас было иначе.       Бежал я почти голый. Лишь ботинки, да брэ.       А главное, бежал я сейчас за Рузурией, а не от неё.       Ведь она украла все мои вещи!       Обманула! Меня! И всё упёрла с собой!

***

      Лесное озерцо было… романтичным? Да, наверное это слово подходит. Романтичное.       Рассеянный, мягкий свет мшистых ковров, густо укрывающих подножья гигантских деревьев. Островерхие валуны, громадные, утопленные в воде, покрытые явно рукотворными, грубыми, но симпатичными узорами. Часть высоченного кряжа, подходящего рукавом скал к озерцу. Какие-то светящиеся букашки, летающие достаточно низко, чтобы их было видно, и недостаточно, чтобы поймать широко раскрытым небрежным ртом. Даже если это ротик Рузурии.       А вот и похитительница моих вещей. Попалась.       Она стояла ко мне спиной. Глядела на мирную гладь озерца, никогда не знавшего озорных прикосновений непоседливого ветерка. Здесь, под кронами извечного леса, всегда царил штиль. Полнейший.       Алебарда небрежно валялась у её ног, рядом кучкой лежали мои вещи. А сама лесная принцесса выглядела как-то… по-девичьи мечтательно. Я не знаю, как у этой крепкой высокой девушки так получалось. Не представляю. Даже отсюда, со спины. Нежная, трепетная малышка… раза в полтора выше меня, да. Так и захотелось подойти и обнять её.       Но вместо этого, я пригнулся, стараясь ступать ещё тише. Глаза мои сместились ниже, на округлые её булочки. Скользнули ещё ниже: на мягкие бёдра, на переплетённые ножки. И только потом поднялись обратно. Её попку я видел словно в прорези лука. Мишень. И оружие моей кары ме-эдленно поднималось. Гадкой воришке оздоровительный шлепок по заднице будет в самый раз.       Шаг. Ещё шаг. И ещё… Я уже близко…       Банально. Как же, мать его, банально, спалиться во время подкрадывания на грёбаной мелкой веточке, не видимой ну никак. Скотина вросла в густой ковёр травы и там, под прикрытием, упорно дожидалась своего часа.       Я бросился вперёд. Изо всех сил перебирая ногами, часто-часто. Словно вихрь, я подлетел ближе, замахнулся как следует и приготовился к удару. Вжух и шлёп! Хорошее сочетание звуков, я думаю, выйдет.       Сейчас я заставлю эту округлую мягкость плясать. Оттолкнувшись посильнее, я отправил себя в почти полёт. Моё пятипалое орудие справедливого возмездия направлялось точно в цель. Главное, успеть до того, как она среагирует.       Она не потрудилась даже обернуться. Не говоря уже про отклониться, защититься или ещё что. Услышав тот предательский треск, пряднула острыми, торчащими в стороны ушками, да зачем-то обняла себя руками под грудью. И лишь когда я уже был на подлёте, Рузурия медленно повернула голову. Робкая улыбка на её алых губах, почти приглашающая, почти позволяющая мне всё, что я захочу. И почти печальная.       Это неконвенциональные средства защиты, между прочим… Бесчеловечные…       У самого берега я успел с силой оттолкнуться руками, отправляя себя прямо в водную гладь. Почти как показывал тот пацан-переводчик. У его народа есть развлечение, молодецкая забава: себя показать, да улыбок милых дам нахватать. В густых и частых своих лесах, ствол к стволу, молодёжь передвигается по нижнему ярусу ветвей. И те молодцы, что половчее, иногда проскакивали рыбкой по-нескольку таких веток. Отталкиваясь одними руками, устремляли тулово вперёд, к следующим поручням, порой пролетая какие-то сумасшедшие расстояния. Сэнд показывал. Выглядело здорово, даже закрадывалось подозрение, что он свою магию решил применить. Но нет, всё честно, некоторые из тех, кто воочию видел забавы дивных, подтвердили. Ну да лесные эльфы те ещё засранцы: ловкие, хвастливые и самолюбивые. Моё почтение, сам такой.       Вот и я, в лучших эльфьих традициях, ударив резко в землю руками, устремился дальше. Вместо ушибленной о бережок груди, полного рта песка и изрядно уязвлённого эго, я получил лишь это самое эго. Защемлённое, словно в тисках я… Просто защемлённое.       Когда я всё же вынырнул, Рузурия так и стояла на том же месте. Правда недолго. С десяток ударов сердца мы пялились друг на друга. Я — отплёвывающийся от потоков воды и какой-то водоросли, свисавшей с головы, и она — стремительно умбреющая. Оливковеющая? Не важно. Её улыбающееся лицо стремительно темнело.       Она дёрнулась раз. Другой. Щёчки надулись, улыбка сползлась в куриную… в кучку. Я мрачно зыркнул на неё и наконец сорвал проклятую водную траву с головы.       — Ой! Фалек!.. Я-а… не могу… кгум…       — Давай. Смейся, воришка. Не стесняйся.       И её прорвало. Ну ладно — тихонько спустило. Прижав руку к губам, она сжалась, склонила голову и затряслась в рыданиях. И тут же отвернулась. Стеснительная какая.       Впрочем, отвернулась она не достаточно. В пол оборота. Та рука, что не давала её гоготу вырваться наружу в полную силу, она же приятно, как для меня, подчеркнула её правую грудь. Очертила, налила объёмом, натянула ткань одежды.       Ладно… Сойдёт за утешительный дар. Хоть не так обидно стало от этого позора.       Я не смог. Не сумел себя заставить. В тот момент, когда я уже готов был смачно впиться ладонью в упругую попку, на свою беду успел поймать её взгляд. И, в отличие от улыбки, он-то был как раз печален. Без всяких «почти».       Она же недавно потеряла отца. Фалек, как ты мог забыть?       Я не забыл об этом, просто как-то так вышло, что не придавал значения. И сам был занят, и Рузурия не спешила демонстрировать свою печаль окружающим. Сильная девочка.       — Я не воришка, — отсмеявшись, произнесла всё ещё тёмная лицом принцесса. — Просто тебя нужно было привести сюда.       — Ага. И для этого ты наставила на меня алебарду и закричала какую-то чушь про бой?       — Это… не чушь, — ещё сильнее потемнела девушка. Но уже не от смеха. — А… тактический манёвр!       — И как называется?! Обмани усталого, израненного воина?!       — Я не обманывала, — буркнула она, старательно пряча взгляд. — Тебе нужно… омыть своё тело… перед боем…       — Зачем? Подраться мы могли бы и с моей грязной тушкой. Не всё ли равно за кем махать своей монструозной палкой-убивалкой?       — Н-нет!       — Да. Ладно, это уже не важно. Значит мне нужно помыться и ты на меня нападёшь, так? — остановился я по колено в воде, от греха.       — Да… то есть нет… ну вернее — да, но не совсем… — стушевалась Рузурия, то стреляя глазками на меня, то отводя их в сторону. А потом вновь возвращаясь.       Я опустил голову. Хм. Понятно. Кто-то слишком любопытен, чтобы сидеть в конуре, да?       Наведя порядок с пролезшим из гульфика брэ бунтарём, я отвернулся и погрузился обратно. Искупаться и впрямь хотелось адски. Заживающие раны зудели, медный запах ихора уродцев и железный моей крови — смешались в не особо приятный металлический коктейль, с ломтиком аромата обычной грязи и пота на этом бокале.       Пока я показывал свои лучшие тюленьи навыки, Рузурия ни на шаг не сдвинулась с места. Я пару раз разглядывал её украдкой. Не на меня она пялилась, просто на само озерцо. Словно то имело для неё какое-то важное значение. Достаточно важное, весомое, способное отвлечь её даже сейчас.       Стрекотали какие-то странные местные цикады. Мелко и тонко. Может даже это они, те самые светящиеся точки, что сейчас едва заметно танцевали в воздухе. Или это не цикады? Да демоны их знают. Направление звука не уловить, источников много. А вглядываться лениво. Тёплая парная водичка озерца приятно расслабляла. Тяжесть в мышцах уходила, постепенно сменяясь слабым покалыванием. Неужто целебное? Дела-а. Такие источники, вообще-то, наперечёт в мире. А она об этом знает?       Я посмотрел на неё прямо. К Рузурии вновь вернулась та её мечтательность. Но на сей раз, та её подавленная тоска уже не портила прекрасные глазки далёкой тенью. И улыбка красивая, даже с клыками. Или, точнее будет — милая. Да, верно.       — Меня отец частенько приводил сюда… Почти до самой… до самого его убийства этой тварью! — подавив вспыхнувший было гнев, она моргнула и посмотрела на меня. — Когда я была ранена… обессилена… печальна…       — …       — Он говорил: «Цветочек, это место — особое. Коснись водицы, и тебе обязательно полегчает.» — со всё той же улыбкой произнесла она. — И это работало всегда. Думаю, она должна помочь и тебе.       — Цветочек?       — Ага… Рузурия… «Цветок Красоты» на каком-то мёртвом языке… если дословно…       — Тебе подходит, — кивнул я.       — …Шутишь, как всегда.       — Да какие уж тут… — начал было я. Но замолчал, тут словами ничего не добиться. И продолжил уже на ходу, шагая к берегу. — Мне действительно помогло. Спасибо, малышка.       — Угу…       — Кстати, — остановился я по щиколотку в воде. — А зачем вообще нам нужно драться.       Дурачина.       До меня только что дошло. Как-то я подзабыл, что уже капитулировал. Пусть и вынужденно.       — Потом… всё потом, — наклонилась она за алебардой. И когда она распрямилась, той мечтательной печали на её лице уже не было. — Так значит, гадкий Фалек, ты говоришь, что справишься со мной одними руками? Ну что ж, дерзай!       Я бросился к ней на предельно возможной скорости. И в тот момент, когда вода почти взорвалась от ударов моих ног, Рузурия кое-что тихонько произнесла. Услышать её слова я не смог за шумом воды. Однако прочитать по губам сумел.       «Спасибо»       Кажется, эта «битва» будет лёгкой.

***

      Очередной широкий взмах длинного и тяжёлого лезвия я пропустил над собой, отклоняясь назад. Избежал его я с лёгкостью, но на несколько мгновений мой наступательный потенциал подувял. Шутка ли — прямо в рывке согнуться назад, взрывая ногами травяной ковёр. Импульс я погасил, но на новый рывок с места нужно было время.       А Рузурия уже наклонялась вперёд для контратаки. И алебарда её уже начинала разбег ко мне.       Дерьмо.       Битва была нихрена, вот ни на писечку не лёгкой.       Да проклятье! Проклятая трава!       Я всё ещё был быстрее, ловчее и гибче. Кроме Наследия, той его части, что отвечала за время, вся моя сила действовала в полной мере. Усталость ушла как небывало, раны затянулись. И всё же я отступал.       И трава. Она лезла, казалось, со всех сторон. Оплетала ноги, едва заметно и слабо, но ощутимо. Делала петли, рвущиеся легко, но понемногу сбивающие чётко выверенные движения. Пару раз это едва не стоило мне конечностей.       Рука гудела. Удар древка, полученный во время одной из моих авантюрных атак, пришёлся вскользь, но там такая масса и такой разгон, что без повреждений обойтись не могло. Хорошо хоть, что не сломал. Рузурия же то и дело потирала в краткие мгновения передышки свою грудь — изрядное моё достижение. Придурок. И последнее, больше я в такие ловушки не попадался.       А ещё эта хренова трава росла. Постоянно и неуклонно, по всей поляне. С начала нашего боя, она успела вымахать почти мне до колена. И останавливаться не собиралась.       Мда, Рузурия, когда я одержу победу, то обязательно тебе это припомню. Природа, блин, ей помогает.       Прорвав очередную травяную ловушку ногой, я подпрыгнул, пропуская опасно свистнувший кошмарный инструмент для забоя маммутов под собой и, мгновенно оттолкнувшись от замедляющегося древка, бросился вперёд. Амплитуда её взмахов становилась всё короче.       За тем, чтобы тут же со всех сил рвануть куда-нибудь подальше. Очередная ловушка. Алебарда вонзилась в землю, став опорой для тела. Согнутое колено Рузурии, стартовав резко, едва не вышибло из меня весь дух.       Я рыбкой нырнул в показавшийся просвет под её правой рукой. Как можно мягче перекатился, быстро развернулся и замер на низком старте. Отступать я не был намерен.       Пару раз вздохнув, привёл дыхание в порядок. Двигался я на пределе, но не постоянно, так что сил ещё хватало. Успокоившись, я принялся обдумывать свой следующий манёвр.       А вот принцессе наши кувыркания дались тяжело. Собственно на это и был расчёт. С самого начала. Как ещё я, относительно мелкий противник, мог одолеть кого-то с такой потрясающей силой. И размерами… Хм…       Её грудь тяжело вздымалась и резко опадала. По лицу струился пот. Тонкое сукно, двумя широкими лентами оплетающее грудь девушки, потемнело от той же жидкости и облепило приятные взору округлости. Рузурия устала, крепко так, сильно. Биться она ещё могла, но явно не долго. Впрочем, глаза её всё ещё смотрели твёрдо и уверенно. Словно ничего из ряда вон не происходило.       Мне её было немного жаль. Причины, по которым она хотела драться со мной были ясны. Тот мой отказ от «ночи любви» гордая дочь покойного вождя принимать не хотела. Не в тех условиях, по крайней мере. И ещё одна причина её действий мелькала в моей голове, но под знаком вопроса.       Я мог её победить. Почему нет. Откинув ложную скромность, я — отличный боец. Без битвы на истощение, отчасти даже унизительной для меня. И безоружный, что, подозреваю, может быть унизительным уже для неё. Ну извините уж. Тактика булавочных уколов, так сказать. Много резких ударов в важные места. Голова, болевые точки на конечностях и торсе, хлопки по ушам, под дых, по сухожилиям и суставам — да мало ли целей?       На крайний случай, будь наша драка на смерть, я всё ещё мог пронзить её десятками своих шипов. Разом. Даже без остановки времени.       Но естественно, всё это я использовать не собирался. Рука не поднималась.       Я же не идиот. Надеюсь.       Не надейся, Фалек.       Рузурия глянула на меня. Серьёзного и сосредоточенного. Думаю, такой я был ей внове. Даже в ту нашу первую схватку, после моих… не очень дальновидных действий, когда она обратилась сплетением пылающей ярости и всеразрушительной силы, на моих губах то и дело плясала улыбка. Глянула и тут же прикрыла глаза. Вот он, шанс! Мои напрягшиеся было ноги обмякли. Нет, не таким образом я должен победить. Не когда противник так откровенно подставляется. Честная победа нужна. Разгромная, всеподавляющая и безусловная…       …Думал я, непонимающе провожая отправившуюся в полёт грозную алебарду. Рузурия попросту выкинула своё оружие, как бесполезную веточку. Закрутившись, словно метательный диск какой, оно описало пологую дугу, свистя рассекаемым воздухом, и окончило свой путь в стволе крепкого дерева. Гигантского, как и все прочие тут. Ясень, кажется…       — Всё… уф-ф… ты… победил…       — Понял.       Нихрена я не понял. Продолжая задаваться двумя самыми важными вопросами, что касались жизни, вселенной и вообще, я провожал Рузурию взглядом. Она, с самым невинным и «всё-так-и-надо» видом, медленно прошла мимо опешившего меня. На ходу разминая своё прекрасное тело. И, ненадолго задержавшись на бережку, уже босая ступила в целебные воды озерца.       Поворачиваясь ей вослед, я молча и как-то слепо пялился на нижние её округлости. Привычка, такое происходит само собой, любой мужчина знает. И ни единого проблеска мысли. Даже похотливой.       Я был готов довести наш бой до логичного, наиболее справедливого и полностью меня устраивающего финала — моей сокрушительной победы. Делая всё, чтобы одержать её с наименьшими потерями для обеих сторон. Всё к тому и шло, собственно. А тут… на тебе.       Троллья принцесса вошла в воду ещё одетой. Отстранённо поглаживая тёмное зеркало кончиками пальцев, она постепенно успокаивала дыхание. Словно набиралась решимости.       Нет, ну какая же засранка, а?       Ты, говорит, победил.       Зайдя по грудь она зачерпнула ладонями водицу, с почти эротичным стоном умылась, и только после этого соизволила обернуться.       Я был возмущён. Разгневан. Пребывал в бешенстве.       И, глядя на её тёплую улыбку, сам едва не расплылся умилением. Ладно… Ладно.       Но не спросить о подобном поведении я попросту не мог. Как-нибудь аккуратно, спокойно, терпимо и понимающе.       — Какого хрена ты творишь?! — возопил я своим наиболее спокойным, терпимым и понимающим криком. Аккуратно прикладывая ладони ко рту. — Я ждал нашей битвы! Готовился! Страдал, волновался, что нам так и не удалось её завершить!.. Я даже отказался от неизбежной победы, блин! Но нет — ты решила продолжить наше сражение! Зачем?! Чтобы вот так вот поступить?! Чтобы ты знала — меня ещё никто и никогда так не обламывал. Все, мать их, мечты насмарку…       Она посмотрела на меня. Спокойная, уверенная, и словно бы принявшая какое-то решение. Потемневшая от напряжения кожа её постепенно бледнела, возвращаясь к оливковому золоту. Везде, кроме скул. Открыла ротик, вздохнула глубоко и моргнула. Подмигнула, вернее. А потом…       Показала мне язык. И ушла под воду, тихонько булькнув.       Так. Показывать язык — моя прерогатива. Вот жеж…

***

      Я знаю о троллях не так, чтобы много. Особенно о лесных — просто по роду занятий, наша котерия, всё же, занимается в основном войнами, а не ксенологией, или как там оно называется. Совершенно другая направленность. Но кое-что мне известно. Окромя ста и одного способа убить этого самого тролля. Даже лесного.       Они существа живучие. Первая встреча их предков с прочими разумными, как поведали солнечные эльфы, случилась где-то на севере, в предгорьях Полуночного хребта. Собственно, поселенцы остроухих, мир их праху, немного удивились, когда обнаружили заснеженные статуи здоровяков. И, возможно, не стоило им пробуждать тех, ох не стоило.       Хотя мне-то какая докука? Статус-кво меня устраивает.       В общем, они живучие. Даже лесные, неплохо так разбавившие свою кровь с людьми, эльфами, да орками. Про межрасовые союзы с прочими я как-то не слышал. В статуи они уже обращаться не умеют и к холоду такой же устойчивости нет, но, думаю, гораздо меньшая кровожадность и вполне себе адекватная разумность — вещи куда более ценные в нашем мире. Выгодный размен.       Вот только с водой у них не самый богатый опыт общения.

***

      Живучие они…       Думал я, подбегая к краю воды.       Её не было долго. Слишком долго, как по мне. Обычный человек, занырнув, вынужденно покинул бы глубины через сотню ударов сердца. Тренированный — через три-пять сотен. Нелюди — остроухие или клыкастые — раза в два дольше обычных людей, в среднем. Я мог и лучше, но то блистательный Фалек, не абы кто.       Скрывавшая Рузурию поверхность озерца не выпустила её и через семь сотен ударов. Не считал, просто «на глазок» прикинул. Перед тем, как броситься ей на помощь, я пару мгновений потратил на вглядывание в непроглядно-тёмную гладь. А после, не увидев нихрена, в голос выругался и с места прыгнул рыбкой.       Я обследовал каждую пядь дна. Сначала ныряя, а после и почти безвылазно ползя донному песку. И нигде ни следа Рузурии. Проклятье!       Вынырнув из очередного долгого погружения, я оглянулся раз, потом другой, третий. И едва не залепил себе хорошего такого подзатыльника. Ну и как я мог забыть про эти каменюги?       Речное целебное озерцо питали вовсе не ключи. Это было понятно сразу. Вода прохладная, но никаких перепадов температур не было. При этом она свежая, относительно чистая, тиной почти не пахнет. Имеется приток. Коий явно шёл от камней. Лениво-медленное, но всё же теченьице у подножья их было заметно куда лучше.       Занимался поиском я наощупь. Рассеянный свет примитивной растительности не мог пробиться сквозь толщу воды. Но вот встречный поток, чуть более прохладный, нежели вода в основной части, указывал мне примерное место весьма точно. Ну почти. Повозиться всё же пришлось.       Впрочем, я не был этим расстроен. Ощущаемое облегчение было сложно передать словами. Рузурия не утонула. Её не унесло в какой-нибудь подземный отток. Всё, в общем, хорошо. Просто она решила куда-то свалить.       Она решила свалить… Вот же… засранка. Желание как следует отшлёпать принцессу леса стало куда сильнее.       Я же победил, верно? Где там моя награда?       Небольшая ошибка. Искать приток стоило у поверхности. Я же, как самый лучший водолаз на мили вокруг, отправился строго ко дну.       Широкий свод затопленной пещерки скрывал скалистый «рукав». Этакий тоннель ведущий… куда? Это мне и предстояло выяснить. Чуть позже.       Быстро выбравшись на бережок, я подхватил пояс с клоунской Волшебной Сумкой, запихнул в неё то многострадальное охотничье копьецо и, на ходу опоясываясь, погрузился обратно в воду.       Перебирая руками по чуть скользковатым камням, я преодолевал встречный поток воды. Здесь он был чуть сильнее, но особой проблемы из себя не представлял.       Путь был немного извилистым, но всё больше из стороны в сторону. Глубже я, вроде бы, не погружался, как и наоборот. Ну, если не считать вот этого вот места.       Тоннель заканчивался. И последним своим витком он уходил на пару метров вниз, нависая острым даже на вид карнизом подводных сталактитов. Словно зубы, один из которых был напрочь выбит, открывая дорогу дальше. А заканчивался он потому, что оттуда, из-за зубьев, пробивался ровный свет. Подобный таковому снаружи, но куда сильнее.       Я выплыл слишком быстро. После таких заплывов как-то подсознательно ожидаешь долгого и мучительного всплытия. Но нет. Уровень воды в том водоёме был таким же, как и там, позади. Не удивительно, собственно.       — Ух нихрена бы себе…       — Точно.       Голос Рузурии я услышал откуда-то справа. Но оборачиваться не собирался, слишком уж зрелище было… потрясающим. Сильно потрясающим. Прямо вот самые глубокие струнки души потрясающим.       Огромная, просто невероятно огромная пещера. Высокие, на вид ровные стены, округлые по горизонтали, вздымались над нами, постепенно переходя в пологий каменный купол. В самой высокой точке которого, едва заметно темнело ночное звёздное небо. Небольшое отверстие в крыше. Вместо пола, всё покрывала темнеющая гладь воды, из глубин которой я и выплыл, собственно. А главное — каждую пядь камня вокруг покрывал тот самый светящийся мох. Каждую пядь ровных…       Они рукотворные. Стены эти. Их сделали живые существа.       — Да.       Изумлённый, я сам не заметил, как произнёс последнюю фразу вслух.       — Отец рассказывал — всё это построили в столь давние времена, что даже памяти о неведомых мастерах не сохранилось. Он ещё в детстве случайно обнаружил проход сюда. Об этом месте знают только двое. И раньше и… теперь…       Её голос дрогнул.       Обернувшись, я обнаружил Рузурию, стоящую на единственном островке песчано-каменистой суши, посреди водной глади. У того края рукотворной пещеры, за которым находился выход, часть стены всё же обвалилась. И постепенно из груды обломков получилось это. Островок. Посередине которого виднелась крупная куча камней. Могила, судя по надгробию с узорами и рунами в изголовье.       Об этом же свидетельствовала печаль, с которой принцесса смотрела на ту насыпь. Я вылез из воды, забрался на каменистую кручу и встал чуть позади девушки.       — Он?..       — Ага…       — Соболезную. У меня не было родителей, но я хорошо знаю, как тяжело терять близких, — я подошёл ближе, и замер рядом с ней. — Мой лучший друг погиб почти так же — в битве с толпой мелких уродцев…       — Тоже… гоблины?..       — Нет. Кобольды. Столь же злобные, но чуть более уродливые.       — Ты отомстил?       — О да! — оскалился я. — Ещё как!       — А я вот не смогла… сама…       Мы немного помолчали. Да, мне хотелось ей сказать что-то, поддержать морально. Но подобные речи мне всегда казались лишними. Если тебя что-то волнует, огорчает или бесит — самое бесполезное, что может сказать собеседник, это — «не волнуйся». Не огорчайся. Не злись. Аж, сука, до скрежета зубовного раздражают такие речи. Его зубов, собеседника. После гибели Малька, я каждому, кто подобную чуть говорил, без сомнений давал кулаком прямо в лицо.       И всё же, кое-что, способное, по-моему мнению, немного утешить горе Рузурии, я сделал. Достал из сумки голову Йорика. И оттуда же взял то копьецо.       — Как думаешь, голова убийцы на древке — будет хорошим украшением для этой могилы? — подняв Йорика за волосы, я задумчиво уставился в его поблекшие глаза. — Или всё же это перебор?       — Знаешь как сильно мне хочется размозжить эту мерзкую голову о камень?.. — прорычала Рузурия. — Тварь приходила к нашему селению. Сразу после того, как нашли… тело. Смеялся, скотина. Обещал, что скоро всему нашему племени придёт конец…       — Мда… А конец пришёл к нему. В моём лице, — я поднял глаза на принцессу. — Так всё же, что насчёт…       — …он говорил, что я увижу гибель каждого родича, а после, познав вкус члена каждого гоблина, умру в муках, — скрипнула зубами девушка, буравя покрасневшими глазами останки своего врага. Остатки своего врага. Она немного помолчала, и прежде, чем я решился прервать её ступор, он вдруг обратила на меня свой взгляд. — Ты спрашивал, не будет ли это перебором? Нет, Фалек! Это, мать его, не будет перебором! Лучшего украшения для могилы папы, чем голова убийцы попросту не существует! Дух его наконец-то обретёт покой.       Я молча протянул ей составные части будущей композиции. Думаю, хотя бы так, собственноручно сваяв «украшение», она сможет немного отвлечься.       С интересом понаблюдав, с каким ожесточением Рузурия насаживала Йорика на свой будущий насест, я достал из той же Волшебной Сумки меха с вином. И сделал глоток, медленный, цедящий. Потом другой. Третий.       Наконец, мне надоело. Я, конечно, всё понимаю. Злость, все дела. И не осуждаю. Но наблюдать, как превращают крохотный мозг гоблина в кашу остриём копья, с проворотом, с чавкающими звуками — не особо интересно.       — Если прекратишь вымещать злобу, то угощу вином.       Рузурия остановилась. С сомнением глянула на протянутый мех, потом на голову Йорика, белесую кучку у своих ног. Снова на мех. И наконец, после тяжких раздумий, кивнула.       Вернув мне уже пустой бурдюк, чуть успокоенная девушка, наконец-то прекратила ваять шедевр. А я, не глядя забросив мехи обратно в сумку, помог ей закрепить его в груде камней.       — Ты, конечно, отомстила не собственноручно, — начал я, едва мы «украсили» место. — Однако же месть свершена. Не кори себя, малышка. Не всё бывает осуществимо своими силами, и уж точно не всё мы должны делать сами. Я не сомневаюсь в твоих силах, но думаю, что такой молодой девушке не нужно ожесточать сердце исполнением мести. Ты ведь тренировалась с оружием именно для этого? Собиралась убить этих гоблинов, или пасть в пасть в бою?       — Меня учил папа… — произнесла Рузурия. И тут же потемнела лицом, покраснела, значит. Как ребёнок, пойманный с поличным. — Но верно… я много занималась с ним… после того…       — Знаешь, я уже даже рад, что моя котерия оказалась неподалёку. Всё уже закончилось, выдохни, — погладил её по плечу я. — Потом вдохни и начинай новую жизнь. Найди себе хорошего тролля, заведите с ним детишек. И будь счастлива. Хорошо?       Она медленно кивнула, не сводя с меня глаз. Потом выдохнула глубоко, прикрыла веки. И улыбнулась. Её мягкая грудь, облепленная промокшей тканью, плавно приподнялась. Острые сосочки видны были даже в рассеянном свете пещеры…       Так, оставить! И ты тоже, младший!       Не время и не место.       С трудом прервав созерцание её чудесных… придя в себя, я посмотрел в её глаза. Рузурия вновь постепенно сравнивалась цветом с сырой умброй. Этакий красновато-коричневый. Она то глядела на меня, то опускала взгляд вниз, на то, чем я только что любовался. И с каждым таким повторением, её кожа темнела всё сильнее.       — Нам… надо уходить, я думаю, — произнесла она вдруг, разорвав наконец замкнутый круг наклонов головы и быстрых взглядов. Внима-ательно высматривая нечто на далёком потолке пещеры.       И попрощавшись с могилой отца, без предупреждения прыгнула в воду.       Я понаблюдал немного за её уплывающей тенью. Потом развернулся, присел у каменистого холма. Достал ещё один мех с вином и положил у подножья.       — Прими, о покойный вождь, этот небольшой дар. С благодарностью и уважением. Ты воспитал хорошую дочь, — произнёс я тихо. — Не оставь её своей заботой.       К духам я всегда относился с почтением. Тем более, что с ними я достаточно хорошо знаком. Да и, помнится…       А хотя ладно. Как-нибудь потом погружусь в воспоминания. Поднявшись, я подошёл к краю островка, вспоминая куда именно прыгнула Рузурия, и нет ли где-то здесь подводных камней. Вода чистая, но почему-то видно было плоховато. За краем маленькой песочной отмели всё было погружено в какую-то тьму.       И уже перед самым прыжком, лёгкий холодок ветерка коснулся моей макушки.       В пещере с абсолютно недвижным воздухом.

***

      — Расскажи о нём.       Просьба Рузурии застала меня врасплох. В одной руке у меня был мех с вином — нет, я не пьяница, просто надо всегда быть готовым ко всему, так что в той волшебной сумке с бесячьей шутовской раскраской, у меня хранилось очень и очень многое. А уж после начала подготовки к «тролльей ночи любви» я вовсе понапихал туда всякого-разного. Кроме оружия, да. Болван. Мелкое копьецо я за таковое не считал. Это как назвать боевым кинжалом обычный засапожник. С ним, собственно, та же история.       В другой руке был кусок зеленоватого дырчатого сыра. Да, я — извращенец. Вроде не особенно это скрывал. В том числе и гастрономический.       Собственно, этим сыром у меня и был набит рот. Быстро отправив всё вниз по пищеводу, я запил вином и спросил:       — …О ком?       Сидели мы прямо на траве. Высокой и мягкой. Кажется, даже после завершения нашей битвы, она продолжала расти. Не такими же темпами, но достаточно быстро. Ненормально быстро.       После возвращения, Рузурия вела себя немного странно. Чуть отстранённая, немногословная. Притихшая. Да я и сам не слишком-то порывался болтать. То прикосновение её покойного отца — я почти уверен, что так — немного меня выбило из колеи. Размышляя, что это было: одобрительное поглаживание по голове, или такое вот отцовское предостережение ухажёру его дочери, я, как волшебный болванчик, действовал по заранее указанной собой же схеме. Рузурия спрашивает, есть ли у меня ещё вино и закуска к нему. Да. Предлагает посидеть. Иду следом.       Наконец, я постепенно начал склоняться к первому варианту. Хотя и мелькали мыслишки, что это вариант третий, состоящий из первых двух. Ты, Фалек, дескать, парень нормальный, но если тронешь мою дочурку — стручок отвалится. Ух, аж мурашки по коже. Надеюсь, что бабулька Рузурии не об этом духе говорила.       И вот, двух-с-половиной-метровая малышка, вдруг высказывает эту вот просьбу.       Не тупи, Фалек.       — О твоём покойном друге. Извини, что напоминаю.       — Да ничего страшного.       Страшного и впрямь ничего. Но это если говорить лишь о нём. О Мальке-засранце.       — Мы с Мальком из одного приюта вышли, — начал я, оживляя в памяти воспоминания о былом. — У гномов-наземников, значит, многие молятся богам людей. Дескать, раз выкинули нас сюда, под небосвод, значит и боги предков нас бросили. Один из них, бог нищих, сирых и убогих — Ойле Луук. Жрецы и жрицы его частенько содержат приюты у храмов. Для детей всех рас, видов и полукровок различных. Кстати, даже гоблинята там бывали…       — Значит, он добрый бог? — сидя напротив, сдвинув колени, попкой на пятках, Рузурия с интересом внимала. Только на слове «гоблинята» чуть поморщилась. — Возможно даже слишком.       — А это как посмотреть, — я перевёл дух, отпил чуть вина и продолжил. — Во-первых, не «слишком». В том смысле, что дети невинны. Даже зелёные коротышки не несли в себе изначально зла. Их старшие сородичи, живущие в диких, так сказать, условиях, вполне себе любят и жестокие развлечения, и мясо врагов, и кровавых своих божков подкармливать. Да и друзьями не брезгуют, в гастрономическом смысле. Ну да ты в курсе. Так вот, зелёные пупырята были обычными малышами. Мелкими и вредными, но кто в их возрасте и при таких обстоятельствах, не начнёт гадить своим противникам? Особенно, если не можешь с ними справиться. Размеры не позволяют. Но — обычными. Некоторые даже остались там, с гномами жить.       — …       — Во-вторых — нет. Я бы не назвал Луука богом добрым. Он точно не злой, жертв кровавых не требует. Но и на безусловное добро он не походит. Обычный бог.       — Он тебе не нравится.       Она даже не спрашивала. Впрочем, думаю по тому, с которым я произносил его имя, это было понятно.       — Да. Он мне не нравится, — кивнул я. На невысказанный вопрос, я ответил раньше, чем девушка успела его озвучить. — Мне нравятся его жрецы. Особенно… Ну да неважно. Просто нравятся. Они живут так, будто каждый день — последний. Раскрепощённые, но без фанатизма. Берут от жизни всё, что могут. Они старались, и, надеюсь, стараются творить больше добра, чем зла. Нравятся, короче. Но не он сам. Не то, что Луук несёт с собой. Предопределённость судьбы и утверждение, что вся твоя текущая жизнь — просто сон, заранее утверждённая кем-то грёза — всё это мне противно. Умри сейчас, чтобы наконец вернуться в реальность — бред. И бред жестокий, разрушительный. Жрецы никогда не заставляли, но всегда полностью поддерживали любой способ добровольно расстаться с жизнью. Даже, если на это шёл маленький ребёнок. Хорошо лишь, что им — нам — неразумным, они это не вбивали в головы. Хотя и могли.       — Тебя это сильно… волнует.       — Да, мать их, очень сильно. Некоторые мои знакомые так и сделали. Достаточно много, чтобы я успел возненавидеть это учение. Но я отвлёкся.       Зашарив невидяще по траве, в поисках ножа, я не сразу обратил внимание, что Рузурия его мне протянула. Рукояткой вперёд. Благодарно кивнув, я отрезал ещё сыра и, по-немногу его откусывая, продолжал.       — Мы с Мальком были злейшими врагами. С самого первого дня. Он сломал себе пару костей в запястье, ударив меня по лицу. Прямо вот сюда, — я пальцем указал на подпиленные шипы на подбородке. И радостно оскалился. — Рёву было много. И крови. В основном его, но и моей хватало. Позже он был аккуратнее. В лицо не бил. Впрочем, ещё пару раз я успел его удивить, прежде, чем этот крепыш начал доставать меня везде. Надо отдать этому засранцу должное — дрался он честно, раз на раз. Но шансов тогда у меня было мало. Он раза в два тяжелее, и на голову выше — какое уж тут успешное сопротивление? Я потом догнал его по росту, но вот по массе никогда. Не то наследство, так сказать.       — …       — Махались мы до самого его выпуска. Даже в прощальный день он уходил, светя синяком и шмыгая разбитым носом.       — А ты?       — А я со сломанной ногой об его крепкую бошку и лёгким сотрясением валялся в лазарете, — махнул я рукой, не о чем волноваться, дескать. — Так мы с ним и расстались. На время.       — На время?       — Да, — вновь промочил я горло. Прикончив кусок сыра, я откинулся назад, опираясь руками и уставился на звёздное небо. С некоторым даже удивлением. Не замечал, что от кряжа кроны чуть отступают. — Через десяток лет мы встретились вновь. Напились в трактире до умопомрачения, жёстко подрались по давней традиции. И стали друзьями. Очень, знаешь ли, сближают общие воспоминания, пролитая кровь и отбитые друг об друга костяшки кулаков.       Тихонько посмеявшись, Рузурия зашуршала. И присела чуть ближе.       — Оказалось, что мы, два хулигана, пошли по одному и тому же пути. Стали наёмниками. Я чуть позже — помыкался в поисках нужного пути, он же почти с самого начала своей вольной жизни. Ну и организовали свой отряд. Котерию, в которой привечали всех. Обычно-то как? Наёмный отряд состоит из членов одного рода, племени, города или небольшой области. Дальнее родство, крепкие узы хреновых традиций, брат за брата, сестра за мать, троюродный племянник за двоюродную тетушку по отцовской линии, ну и всё такое прочее. А у нас была солянка — с бору по сосенке. Каждой твари — по одной или несколько волосатых, ушастых, клыкастых, коротышьечьих и прочих морд. Получившийся зоопарк оказался весьма стойким. И достаточно успешным на этом поприще.       Всё ещё то и дело хихикая, она легла на траву. Очень близко.       — Мы тогда особо тактик не придумывали. Просто толпа головорезов. Куда пошлют — туда идём, с мечами, топорами и копьями наголо. А потом возвращаемся за платой. Получаемой так или иначе, — покосившись на малышку, произнёс я. В её влажно поблёскивающих глазах отражалась почти полная луна, проглядывающая тут, где кряж разрывал густую сень извечного леса. Я даже залюбовался. Ненадолго. Кхекнув — не от смущения! — продолжил рассказ. Заметно помрачнев. — Так продолжалось до тех пор, пока мы не встретились с кобольдами. Мальк той битвы не пережил. Да и многие мои собратья тоже…       — Скольких потеряли? — сочувственно спросила малышка, погладив меня по колену. Проклятье, Рузурия… Я же не железный.       — Четверть состава — в битве с кобольдами и последующем штурме их пещер. Почти три десятка голов, — пожал плечами я, вновь вглядываясь в звёзды. Попытка удержать себя в узде. — И ещё два десятка — когда заказчик решил, что крепкие стены его замка и наш потрёпанный вид, позволяют послать нас всех нахрен. Подробно рассказывая и показывая с надвратной башенки, как именно и через что нам следует отправляться в назначенное место. И знаешь что? С обеими руками по локоть в своей заднице, он уже был не столь дерзок.       Мда, приятные воспоминания.       Меня немного отпустило.       — Мне жаль, что так вышло.       — Да, мне тоже, малышка… мне тоже…       Ощущение её крупной, но мягкой и тёплой руки исчезло. Немного повозившись — я сосредоточенно пялился в сторону ночного светила — она вдруг взяла, и уложила голову мне на бедро. А мне тоже вдруг стало чуть сложнее дышать. И вовсе не от тяжести.       Вот это ты везучий, Фалек. И что они в тебе находят?       Да хрен его знает.       — Слушай… — робко произнесла она.       Я посмотрел на неё. Вновь потемневшую. Покусывающую губу. Нерешительную.       — Ты уверена?..       — …кажется, я проиграла нашу битву…       Произнесли мы разом.       Я ведь старался быть деликатным. Но ты сама открыла эту шкатулку, Рузурия. Ох сама… Не жалуйся потом.       Она слабо улыбнулась. На миг задумалась. И уверенно кивнула.       — И не подумаю!       Кажется, Фалек, тебе пора прекратить озвучивать все свои мысли. Вот же дурачина…

***

      Как же я люблю женскую грудь.       Её упругую мягкость, атласную гладкость, чувствительность тёмнеющих вершин. Люблю, короче. Вообще, я мало встречал мужчин, кому бы не нравились отличные сиськи.       Люблю до умопомрачения.       С самого нашего знакомства с ней, Рузурией, не грудью, передо мной висел, пока ещё не чёткий, но устойчиво-прилипчивый образ мягких её прелестей. Заменяя собой все прочие. И в тот самый момент, когда я впервые вошёл в тронный зал, бросил взгляд на тот возмутительно-маленький вырез в её одежде, через который вопияли о тесном заточении две её красавицы — я уже знал, что должен, просто обязан освободить узниц.       И в итоге…       Ну да я немного забежал вперёд.       В пока ещё небольшой прогалине, созданной нашими общими усилиями в этом травяном море лежала лесная принцесса. На моих коленях. Её волнительно-влажные глазки смотрели на меня. И зрачки огромные просто. Губы приоткрыты, дыхание тяжёлое, глубокое и шумное.       Все свои украшения она куда-то дела. Одни во время боёв, другие сняты по своему собственному желанию. Все, кроме золотого обода на шее, ну и тех золотых колец в мочках островерхих ушей. Тугие повязки-бандаж она скинула сама, по моей настойчивой просьбе.       Так что сейчас, сверху, на лежащей так близко Рузурии был лишь один длинный отрез чёрного сукна. Из хорошей овечьей шерсти. В мой локоть шириной, примерно. Он плотно обтягивал её прекрасное тело. Серединой своей охватывал спину, чуть выше поясницы, под чудесной грудью сходился, переплетаясь петлями, потом накрывал сами мягкие горы, и, наконец, сходился на затылке.       Я это к чему?       Обнажиться ей было просто. Даже очень. Но спешить лично мне не хотелось.       А Рузурия и вовсе пребывала в каком-то лёгком ступоре. Возможно от своей смелости. Ведь её рука лежала на моём… поднятии. И она не то, чтобы была недвижна.       Впрочем, особой активности в ней тоже не наблюдалось. То ли от смущения владелицы, то ли из-за боязни навредить. Но скорее всего, по совокупности факторов.       Ведь, скорее всего, она была ещё девственна. Если не сказать больше.       Когда мой член дёрнулся под её рукой, она трогательно вздохнула, почти всхлипнула. И разом остановилась. Пальцы её больше не двигались как прежде, а сама она напряглась       Я улыбнулся. Это забавно. И без сомнения приятно. Гладить её — тоже. Кожа мягкая, бархатистая. Обратной стороной пальцев я осторожно коснулся девичьей скулы. И получил в ответ робкий вопросительный её взгляд.       — Я-а… не очень… опытна… — смущённо прошептала она, темнея ещё больше. — Совсем… не…       — Всё хорошо, — улыбнулся я. — Просто предоставь всё мне.       Она мелко-мелко покивала и замерла. Не знаю уж, как у неё так получилось остаться столь невинной в этом отношении, но гляди-ка. У столь… близких к природе племён, отношение к сексу всегда были достаточно свободным. Не табуированным. Старшие женщины передавали свой опыт младшим. А вот Рузурию, почему-то, это не коснулось. Интересно. Впрочем, расспрашивать её я и не подумал. Время разговоров прошло.       — Ты можешь, если хочешь, продолжать гладить его. И не бойся, будь активнее.       — Угум… — почти пропищала она.       Она… весьма обучаема.       Думал я, ощущая как с каждым мгновением всё теснее моей плоти становится в брэ. Двойной кармашек гульфика заметно разъялся от внутреннего напора. И, когда её пальцы окружили и чуть сжались на вершине этого холма, я едва не застонал, тут же скрыв этот предательский звук за кашлём.       Проклятье, я на грани. Ещё немного и натворю дел. Эта вынужденная осторожность просто убивает.       Моя рука спустилась ниже по её щеке. Подушечками пальцев я погладил мягкие губы Рузурии, чуть заметно дёрнувшиеся к ним. Малышка хочет поцелуев? Возможно. Но чуть позже. А пока…       Я проскользил пальцами дальше, на подбородок, по изгибу шейки, на впадину меж ключиц. А после, чуть наклонившись вперёд, взобрался-таки на пологий склон ближней ко мне, правой груди. Дыхание девушки заметно участилось. Моя правая же рука, словно оседлавший гигантского буйного быка наглый полурослик, то быстро поднималась от напора её бюста, то опускалась. Но своего места не покидала. И в том, что место её, руки моей, именно там я был непокобелимо уверен. Именно так.       Демоны! Я был просто сосредоточением аккуратности и осторожности. В иной ситуации, подобное поведение меня бы взбесило даже раньше, чем приступил к столь нежным ласкам. Но не сейчас. Малышка была так трогательно взволнована столь свежим для себя опытом, что я даже как-то не мог себя заставить решительно и непреклонно броситься на штурм этим возмутительно одетых мягких твердынь.       Мда. Вместо этого, я просто проскользнул дальше, к самым пологим вершинам её груди. Где крупные горошины сосочков соблазнительно оттянули тёмную ткань. Кажется, кто-то возбудился, верно?       — Это не… — дёрнулась пугливым кроликом Рузурия. И тихонько простонала одним носиком, задыхаясь на середине фразы.       Кажется, я опять произнёс это вслух.       Она чуть повела плечами, но тут же замерла, прислушиваясь к ощущениям. Даже забыла о своей, согнутой в локте, руке, что касалась уже моей твёрдости. Места на её явно чувствительном сосочке было достаточно и для двух пальцев.       Шум её дыхания становился громче и глубже с каждым вздохом. И каждым моим движением. А скрывать тонкие и дрожащие стоны ей было всё сложнее. Одна её нога дёрнулась вдруг, согнулась в колене и прижалась к соседке. Бёдра малышки пришли в движение. Пока ещё едва заметное, но чем дальше, тем явнее.       Казалось, ткань моей нижней одежды должна была трещать по швам. Но нет, трещал по швам всё больше я сам, от напряжения. И теперь, честно говоря, сдерживаться я уже не мог.       Напоследок поласкав небольшие её холмики бусин пальцами, я остановился, накрыл сосочки ладонью и наконец-то оправдал своё старое прозвище. Погружаясь всё дальше в упругие груди Рузурии.       И одновременно, протолкнув вторую руку под её затылок, склонился сам и приподнял её голову. Осторожно целуя неопытную девушку в мягкие жаркие губы.       Она ответила мне не задумываясь. Лишь вновь пискнула, на сей раз от удивления, когда мой язык устремился в неё.       Самое забавное, что для меня такое тоже было внове. Целовать, ласкать, чувствовать так близко столь… отличающуюся от меня размером девушку. В большую сторону. Рузурия была вполне гармонична, что касалось её личных пропорций и безотносительных размеров. Очень даже гармонична. Но вот что касалось относительных…       Её губы были велики. Странно велики. Необычно. Та же мягкость, те же движения, но всё по-другому. И чтоб я инкуба отымел, если это не было охрененно!       Не люблю инкубов, к слову.       И всё же, это были те же девичьи губы. Нежные, чувствительные, робкие, и, одновременно с тем, страстные. Рузурия ответила мне с готовностью, на которую способны только такие невинные и робкие девушки. Безоглядно, выливая весь жар своего возбуждения, без малейшего проблеска хитрой мысли и рачительного хладнокровия.       Тонкие вибрирующие стоны. Мягкие бёдра, что потирались друг о друга всё чаще. Сильный звук её колотящегося сердца, ощутимый даже сквозь всю её грудь. И ту, что мягкая, и ту, что из костей.       Короче говоря, буквально всё в ней кричало о готовности, желании продолжать. Выходить на иной, куда более развратный уровень нашего действа.       Продолжая играть с её губами, я пальцами левой всё это время внимательно исследовал застёжку на её затылке. И, когда наконец разгадал этот ребус, кое-где надавил, где-то сжал и потянул — Рузурия и не подумала сопротивляться.       Едва две половины застёжки потянулись вверх по ключицам — ткань была упругая — она на мгновение замерла, чуть вздохнула и тут же набросилась на мои губы с прежней, а то и большей, энергией. И вновь повторила тот же самый ступор еще пару секунд спустя.       Ведь я наконец-то ласкал её грудь без всяких преград. О боги, просто чудесные у неё…       Обожаю!       Она явно проигрывала мне в опыте. Очевидно. Более того, она проигрывала в нём вообще всем девственницам, что я познал за свою не слишком уж короткую жизнь. Каждой из них.       И всё же, отступать гордая дочь вождя явно не привыкла. Едва оправившись от первого моего прикосновения к беззащитным теперь её персям, малышка осторожно, но достаточно решительно полезла рукой под складку гульфика. Та была слишком узкой, чтобы пропустить всю её руку целиком, но уж точно не достаточно, дабы воспрепятствовать оголению уже моей плоти.       Её тёплая ладошка всё так же осторожно коснулась напряжённого члена. Вот прямо напряжённого, до полнейшей рельефности.       Любой мужчина хочет обладать здоровенной дубиной между ног. Ну, почти любой, ладно. Мой пенис не был супергигантом, но даже так, скажу без лишней скромности, в достаточно крупной руке Рузурии он не потерялся.       Да и сама она не слишком потерялась, ухватив меня за штурвал. Начальный шок, от своей смелости, у неё довольно быстро прошёл. Не знаю, то ли какие-то крохи опыта у неё присутствовали, то ли просто догадалась. Но вскоре, её мизинец вовсю растирал мою выступающую смазку.       И это было отчасти даже обидно. В нашей горизонтальной битве, невинная малышка вела с небольшим счётом. Прошла чуть дальше, по горячей и влажной дороге обоюдной похоти.       Мириться с этим я, конечно же, не стал.       Игра наших губ и языков, постепенно переходила во всё более активную стадию. Рузурия действительно училась быстро, и вскоре уже я отбивался от сильного напора её языка. Впрочем, на такое наступление у меня был наготове план.       Удар пришёлся оттуда, и куда она не ожидала. А потому опоздала.       Когда я, с заметной долей сожаления, покинул восхитительную её грудь, она всё ещё настойчиво штурмовала меня с двух направлений. И в затяжном, жарком поцелуе, и там, где её рука мягко поглаживала мой член.       Вот только весь её напор разом иссяк. В стремительном рывке, моя правая рука оказалась там, где её бёдра то сплетались вместе, то расходились в стороны, словно бы в каком-то танце. Танце желания. Слишком призывном, чтобы я посмел его проигнорировать.       Третий участник ворвался меж них, полностью ломая привычную картину. Скользнув по жёстким волосикам паха, подныривая под её нижнюю повязку, я разом оказался там, в жаркой, уже довольно влажной и тесной промежности Рузурии. Последнее она мне обеспечила, тут же схватив мою наглую руку в крепкий замок.       Впрочем, чтобы помешать мне сделать то, что я собирался, одного этого было не достаточно.       Мои пальцы уже были на её разгорячённой, истекающей соками киске. Уже касались налитых кровью нижних губ, и даже более — чуть проникали в её щёлочку. А венерин холмик ладони касался самого краешка клиторального капюшончика.       Собственно, её сжавшиеся в испуге бёдра были очень даже кстати. Я вытянулся на максимум, даже пришлось изогнуться вбок всем телом. И такой упор немного снял напряжение.       — Эт-то… нечестно… — тихим всхлипом возмутилась малышка, разрывая наш долгий поцелуй.       — И почему же? — произнёс я, укладывая её на своё приподнятое колено.       — Я н-не…г-г… а-а-а… това-а… — простонала она, в ответ на слабое движение моей руки.       — Ну что же. Быть готовой ко всему на свете невозможно.       — На-аглец… надое-эдливый — горячо выдохнула она, глядя прямо мне в глаза. Своими влажными, блестящими даже в неверном свете глазками. И тут же попыталась улыбнуться. — Но… ми-илый… и забавный…       — Я-то?       — А-а-ах… м-м-м… да…       Сжатые её бёдра вдруг ослабли. Сразу же, как влажные от нашей слюны девичьи губы изогнулись. Хватка не распалась, но стала куда слабее, мягче. Она уже не удерживала меня, но словно бы даже подталкивала. Туда, внутрь её дрожащего, чутко отзывающегося на каждое движение, тела. И я попросту не мог не последовать этому приглашению.       Она едва успела окончить фразу, когда мой средний палец проник в её киску. С каждым ударом сердца, там было всё больше её жидкостей, и всё жарче. Поглаживая её щёлочку всей ладонью, я вошёл под своды этого грота. Всё прозвучало одновременно: и мурлыкающий стон, и сладостная дрожь её тела, и моё прикосновение к девственной её плеве.       Мягко поглаживая тёмную шапку её густых, плотных и шелковистых волос одной рукой, другой я ещё мягче ласкал её бархатистую дырочку.       — Поласкай свою грудь.       — У-умф?       Произнёс это я тихо, так что Рузурия, наслаждаясь моими прикосновениями, не сразу осознала мою просьбу. Впрочем, последовала ей она с готовностью. Но только одной рукой, вторая же продолжала охватывать мой ствол. И, пока я не прервал её погружённость, та вообще не двигалась. А раз так, то пусть она сделает мне приятно иным способом. Сугубо зрительным.       Вид ласкающей свою грудь девушки мне нравится. Чуть меньше, чем моё активное в том участие, но всё же.       — Не обязательно удерживать меня за… него, — шепнул я, целуя девушку в остренький нос. — Мне приятно, но твои пальцы на возмутительно-прекрасных персях доставят мне не меньше удовольствия.       Слабо кивнув, она отпустила налитый кровью член, и наконец-то коснулась той груди, что совсем недавно сжимал я сам.       Мой палец без остановки трудился на влажной ниве её узенькой, как для такого роста, дырочке. То погружаясь пальцем вовнутрь, то выныривая им обратно и растирая её соки по горячим губам, я безотрывно наблюдал за тем, как Рузурия осваивает новые грани своей чувственности. Явно новые, ибо двигалась она нерешительно и неуверенно. Словно робкий щеночек, вдруг оказавшийся вовне привычного мирка материнской конуры. Одними лишь пальцами, она кружилась около напряжённых сосочков, порой даже переходя за границу темнеющих ареол. Вовне. И, вдоволь покружившись окрест, то и дело подступали к маленьким твердыням. За тем, чтобы вновь отправиться в своё путешествие.       Оливковая кожа её грудей легко поддавалась даже слабому напору её же пальцев. Словно атласная ткань, слабо и размыто отражая мягкий свет. Покатые бока её… как их там… эллипсоидов, вроде, почти касались друг друга. Ни в какую же желая слишком уж расплываться.       А в моей голове, почему-то, тревожным и возмутительно соблазнительным набатом металась одна и та же мысль.       «Интересно. Как будет выглядеть её грудь, когда она родит ребёнка? Когда молоко напитает эти прекрасные сиськи, а сосочки набухнут…»       Туда-сюда. С каждым ударом о стенки пустой черепушки, пробуждая в ней глухой и протяжный гул. И мысль та была настолько крепкой, что мне даже вдруг захотелось взять один её сосочек в рот.       Я крепко прокусил многострадальную губу изнутри. Да и плевать, слизистые заживут быстро. Ну а боль, отрезвляющая, столь необходимая мне сейчас, с какой-то даже обидной лёгкостью вымела надоедливую мыслишку. И очень вредную.       Нельзя. Я не имею права.       Рузурия, прикрыв глаза, наконец-то решилась. Двумя пальцами каждой из рук, она гладила свои сосочки, безотрывно и напористо. Я, кажется, уже это отмечал, но повторюсь — учится она действительно быстро.       Стоны её уже невозможно было не услышать. Да она и не особо скрывалась. Ей нравилось то, что происходило в данный момент с её телом. Бёдра её двигались уже в такт движениям моей руки. Она доверчиво откинулась на моё колено и просто наслаждалась всем.       А я, вместе со стоящим стальным колом эрегированным членом, наблюдал, ограничиваясь лишь медленными ласками горячей, истекающей вагины Рузурии.       Не знаю, как быстро бы она достигла закономерного финала, но, честно говоря, ускорить и углубить происходящее мне хотелось слишком сильно. Так что я наконец-таки оставил свою роль наблюдателя.       — Не прекращай ласкать себя, хорошо?       — Ч-чт…       Не открывая глаз, она хотела было задать вопрос. Но я не дал ей этого сделать, сначала начав гладить набухший клитор основанием мозолистой ладони, а после и разом ускоряясь. Потом, погладив её чудесные иссиня-чёрные волосы, выполз из-под неё, укладывая на траву голову.       — Продолжай, — повторил я напоследок, перебираясь поближе к нижней половине её тела.       Её согласный полустон-полуписк прозвучал уже где-то позади. Хотя, может и не согласный, а очень даже протестующий, ведь я, погладив её скользкие от влаги губы, вытащил наконец свою руку из её волнительной промежности бедёр.       И первым делом, я конечно же снял это проклятое брэ. Шёлковая нижняя одежда пока ещё мне была слишком уж не по карману. Это дорогое удовольствие. И далеко не вечное. Так что о нежных прикосновениях и эластичности ткани я был осведомлён, но знаком лишь шапочно. На мне был обычный хлопок, довольно тугой.       Расстегнув пуговицы и скинув надоевший элемент одежды, я встал на колено, наклоняясь к низу живота Рузурии. Там ещё присутствовало то последнее, что скрывало её прекрасное тело от моего взгляда. Набедренная повязка из той же ткани. Её, повязку, я ненавидел в данный момент, пожалуй, даже более, чем своё брэ.       Позади раздался волнующий, и волнительный, стеснённый девичий писк. Надо думать, она едва ли не впервые видит обнажённый мужской зад. И впервые этот зад находится так близко.       Защёлка на левом бедре, из рога, открылась легко. Откинув в сторону полог ткани с её пояса, я замер, разглядывая её крепко сжатые бёдра.       — Фа-алек… не смотри… — донесся её тихий протест.       — Почему же? Ты передумала?       — Н-нет!       — Я тебя не устраиваю? Мерзкий, противный наглец? — поддразнил смущённую девушку я.       — Да нет же! Дурак! — вскричала Рузурия, и, тут же, едва заметно дёрнув ножками, с трудом выдавила из себя. — Просто… стыдно… очень сильно. Смеяться будешь, да?       — Нет, — взволнованно прошептал я, глядя на аккуратную тёмную шапочку волос. Таких же иссиня-чёрных. И повторил, уже приближаясь к ним. — Точно не сейчас, малышка.       Когда я мягко коснулся губами низа её живота, Рузурия напряжённо и чуть жалобно вздохнула. И вновь позволила мне делать то, что я хочу.       Буквально ощущая на себе её взволнованный взгляд, я медленно приблизился туда, где меня давно уже ждали.       Её ножки уже не сжимались в непреодолимую защитную стену. Как, впрочем, и не разъялись окончательно. Мне просто словно бы давали возможность, выбор. Хочешь — иди, а хочешь нет.       Разве я мог этим не воспользоваться?

***

      Здесь, в сладком распадке девичьих чресел, было мокро и горячо.       Её влага чуть темнила нежную кожу, тонким слоем растёртая нашими обоюдными действиями. Оливковый цвет ножек здесь переходил в красновато-коричневый вокруг налившейся кровью щёлочки. А главное…       Там, меж тёсно сомкнутых нижних губ, то и дело показывалась её розовая плоть, едва заметно движущаяся, едва Рузурии становилось сложно сохранять самоконтроль. А все те несколько минут, что я ласкал её, приникнув к капюшончику клитора, малышка была слишком уж неспокойна.       Какая ты, оказывается, чувствительная, да?       Кажется, я опять произнёс свои мысли вслух.       Честно говоря, это начинает напрягать. Не понимаю, как это вообще возможно? Я ведь даже своего голоса не помню.       А понял я это, когда мягкая крупная ладошка Рузурии вдруг шлёпнула меня по заднице. Не сильный, но весьма заметный удар прилетел, когда я вновь оттянув пальцами её внешние губки, вновь коснулся языком бусинки набухшего клитора.       Протяжный мурлыкающий стон, раздавшийся позади, прозвучал прекрасной музыкой. Мой личный марш возмездия.       То ли ещё будет. Я не злопамятный, но затаил. Да.       Придерживая пальцами правой так и норовящую спрятаться за внешними губками плоть, я левой рукой мягко растирал влагу, что безостановочно истекала из жарких девичьих недр цвета коралла. Киска Рузурии была более, чем готова принять меня в свои глубины.       Слаще мести, может быть только женская грудь. А уж их совокупность…       Малышки не хватило надолго. Наши горизонтальные приключения начались достаточно давно, чтобы жар её возбуждения совсем раскалился. И когда он с паром и свистом вырвался из-за тесных стенок пыхтящего и стонущего «чайника», я довольно улыбнулся и с новой силой принялся терзать чувствительный бугорок.       Взрыв её оргазма был громок. Дрожащий на одной ноте голосок, заметавшийся меж вековечных древ, довольно быстро перешёл в рыдающий эйфорический смех, а уже он — в задушенные всхлипы. Ножки её сжались, проехав по короткому ежику моих волос, но тут же упали обратно, скользя пяточками по траве. Животик девушки напрягся под моим правым локтём, дёрнулся несколько раз, да и ослаб.       Прекратил мучить бедную малышку я только после того, как она успокоилась. Поцеловав напоследок её набухшую плоть, я приподнялся, посмотрел на пальцы левой руки, блестящие от соков и вернулся обратно. К Рузурии, её прекрасной груди и к моему плану страшной мести. Осторожно присев на её живот. Она девочка крепкая, да и я давить не буду.       Она бессильно откинулась на траву, дыхание глубокое, мерное. Волосы растрепались, часть прилипла к губам. Голова повёрнута набок, взгляд отрешённый, а нижняя губа покраснела. Бедняжка, искусала тебя хозяйка, да?       Ладошки её лежали на рёбрах, сразу же под грудью. Видимо, Рузурия до последнего выполняла мою просьбу, лаская сосочки. Дело хорошее, одобряю.       На мой поцелуй она ответила не сразу. Жарко щекоча мою щёку шумным дыханием. Но с каждым ударом сердца, её губы становились всё активнее и требовательнее. А ещё желаннее и вкуснее. Для меня. Ведь я всё ещё не получил того, что так хотелось.       Впрочем, этот момент мы исправим.       Я нависал над ней, упираясь ладонью в прибитую траву. Одной правой. С небольшим сожалением, и слабым влажным чмоком, оторвавшись от малышки, я кончиком носа толкнулся в неё и спросил:       — Тебе понравилось?       Полуприкрытые веки, кончик языка, что принялся задумчиво поглаживать губки, влажно блестящие глаза, устало склонившиеся кончики ушек — всё в ней кричало и вопило один и тот же, весьма очевидный ответ.       — Ну-у… не то чтобы… — прошептала она тихо. Едва заметная, но точно коварная улыбка тронула уголки губ. — Неплохо… наве-эрное…       Последнее слово, выдохнутое бессильно и судорожно, так же выдало её. Хитрая кошка. Впрочем, на каждую хитрую попку у нас найдётся… всё, что угодно найдётся, в общем.       — Да-а? Неплохо, значит? — улыбнулся я не менее коварно. — Тогда, что же это такое, малышка?       Я поднял тщательно оберегаемую левую руку, пальцы которой были густо обмазаны её жидкостями. И показал ей, задумчиво растирая скользкую влагу подушечками пальцев.       — Ч-что?!.. — распахнула веки Рузурия, поняв, что именно я ей показываю.       — Твоя щёлочка очень влажная. И очень горячая. Буквально пылает, — мстительно нагнетал я её смущение. — Почти пожар. Как хорошо, что мы так быстро его потушили, верно? Уверен, ты так громко кричала и сладко стонала исключительно от боли. Даже не сомневаюсь в этом.       Её тёмные щёчки покраснели ещё больше. Глубокий и насыщенный цвет кармина. Взгляд Рузурии быстро перебегал с моих пальцев на меня и обратно, словно не решаясь задержаться хоть сколько-нибудь долго на чем-то одном. А почему, собственно, «словно»? Так и есть.       Конечно, этот момент с девичьими соками я хотел обыграть на своих собственных условиях, но так даже лучше. Смущать красавицу мне нравилось. Очень. Возможно куда больше, чем я посмел себе в этом признаться. Впрочем, это не всё, на что годится моя задумка.       Потемневшие от покусываний, нашего поцелуя и влаги с язычка, губы её безмолвно задвигались.       — Что говоришь?.. — протянул я, вновь рассматривая свои пальцы.       — Вредина… — чуть слышно и тоненько пискнула девушка. И тут же всхлипнула удивлённо, по вполне понятным для меня причинам.       Ведь я прямо на её глазах, с заметным удовольствием облизал свои пальцы. Те, что так густо были измазаны в смеси её жидкостей. И кажется, лесная принцесса забыла, как дышать на всё то время, пока я занимался… своей маленькой местью. Одной из частей её, если точнее.       Наблюдать за её округлившимися глазами, распахнувшимся в каком-то шоке ротиком и подёргивающимися кончиками длинных ушей — было невероятно весело. На сами пальцы я почти и не смотрел. Да и зачем? Прямо сквозь них я внимательно следил за бурей эмоций, сменяющих друг друга на её выразительном лице.       Ступор, сковавший её, спал не больно-то скоро. Закончить… м-м… очистку я не успел. Судорожно втянув воздух в изголодавшие по нему лёгкие, Рузурия протестующе прогудела. Её воли к сопротивлению хватило лишь на это, глубоко и часто дыша, она, не отводя глаз, продолжала смотреть на мои действия.       Проклятье! Такого я точно не ожидал.       Сидя над ней, чуть выше талии, я находился в положении, когда мой, разрывающийся от возбуждения член упирался прямо в её диафрагму. Хорошо так упирался. Сама Рузурия была сначала слишком погружена в себя, а после полностью отвлеклась на мои развратные действия. И шутку с этим обстоятельством я надеялся придумать. Как-нибудь потом.       Но в итоге, удача повернулась ко мне иной стороной.       Самый верх её живота, поднимаясь от частного дыхания, двигался слишком быстро и сильно, упруго сопротивляясь давлению моей отвердевшей плоти. И это было почти мучительно.       Кажется, моё оружие таки обратили против меня. Пусть и ненарочно.       — К-как… зачем?.. — часто заморгала Рузурия. — Это же… там ведь… н-не…       — Там очень даже «да», малышка, — вздохнул я.       — Тебе не противно?.. Или ты просто издеваешься? — справилась наконец с собой девушка.       Я ответил не сразу. Уперев в траву на сей раз левую руку, я сгибом указательного пальца стёр крохотную слезинку у краешка её глаза. И отправил туда же. В рот. Потом погладил горячую щёчку обратной стороной ладони и только тогда произнёс:       — Подкалывать тебя очень приятно. Когда ты смущаешься, злишься, обиженно пыхтишь и надуваешься — просто потрясно. Так и хочется повторять это вновь и вновь, — улыбнулся я. Забавно. Почти всё озвученное, кроме злости, она мне тут же и показала. Вдоволь насладившись видом, я низко наклонился, к самому её дёрнувшемуся ушку, и продолжил. — Но то, что я проделал сейчас не было издёвкой. Шуткой — да, возможно, но не издёвкой. Знаешь почему?       — Да куда уж мне… — пробурчала надувшаяся Рузурия.       — Потому, что… — я, в очередном порыве озорства, вытянул язык и провёл им по всей верхней кромке отчаянно трепещущего ушка. И закончил фразу уже в робко поджавшуюся раковинку. — …ты очень вкусная, моя лесная принцесса. Очень-очень.       Ещё несколько слов я скорее выдохнул, чем произнёс.       Островерхий треугольничек вновь дёрнулся. На сей раз в мою сторону. Неосознанно. Но тут же был остановлен владелицей.       Ну что же. Очередная шутка уда…       Её руки скользнули по моей груди, быстро, стремительно. Мягкие ладошки подхватили меня под скулы и потянули назад и в сторону. Осторожно, но решительно. Прямиком к губам своей владелицы.       Мы не сливались в поцелуе. Она, словно взволнованный щеночек, утыкалась своей влажной мягкостью куда-то мне в лицо, за тем, чтобы тут же быстренько отлипнуть, сверкнуть мокрыми глазами и тут же вновь звонко чмокнуть меня куда-то.       И куда только делась обида?       Когда она наконец чуть уняла свой восторг, тот тут же переспросила. Хотя было бы чем восторгаться. Всего-то сказал, что…       — Ты правда меня считаешь красивой?       Как же мало девушкам надо.       Подумал тот, кто больше всего мечтает трахнуть мягкую девичью грудь, ага. И там хоть трава не расти.

***

      Первый раз всегда волнует. И того, у кого он случается, и его партнёра. Ну, если, конечно, это не групповое сношение.       Он бывает болезненным, бывает полностью неудачным, провальным настолько, что и повторять никогда больше не хочется. Или же настолько удачным, что хочется повторять все эти действия снова и снова, вновь и вновь, пока вообще есть такая возможность. Но самое плохое, я считаю, это если первый опыт оставляет после себя не сильные и яркие эмоции, пусть даже и плохие, разочаровывающие, а затхлую пустоту равнодушия. Закрепить такое проще простого. Неудачу можно перебороть, но как одолеть апатичную решимость перетерпеть скучное действо?       Я, вот, не знаю. Потому к самому важному подошёл основательно. Благо подготовка была проведена заранее.       Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы этот наш с Рузурией первый опыт стал разочаровывающим.       Так что, её грудь я смазал как следует.       После той её радостной вспышки, когда сияющая малышка чуть подуспокоилась, я спросил у неё о причине сего. Но пунцовая девушка так и не смогла, а точнее не захотела мне ничего объяснять. Ну и ладно. Просто сказала, что хочет мне сделать так же приятно, как и я ей.       Я тоже умолчал о том, что меж её восхитительных сисек мне будет куда приятнее, чем ей — от моих ласк её щёлочки. Твёрдо в этом убеждён. Даже жаль тех, кто не способен оценить всю прелесть сомкнувшихся на твоём члене упругих холмов. Немножко.       В этот сужающийся распадок, блестящий от масла, я вошёл с какой-то внутренней дрожью. Руки тряслись, сердце заходилось в бешеном ритме, а вены, оплетающие ствол, набухли так, будто сейчас лопнут.       И остановился, пытаясь унять странный тремор.       Несколько раз глубоко вдохнул воздух, успокаивая гулкий набат. Сжал вспотевшие вдруг ладони, напрягая предплечья. И только потом обратил внимание на неё, принцессу леса. Мою принцессу.       Она смотрела на мой окаменевший член очень и очень странно. Совершенно не так, как я ожидал. С какими-то интересом и… жадностью? Не той жадностью, что не сходит с глаз помешавшихся на сексе женщин. Ну или суккубов, что суть гиперболизированная стадия подобного. И даже не той, что порой мелькает у соскучившихся по одному конкретному члену бедняжек, надолго лишившихся общества своего любовника. Не голодная жадность обладания. Не простая похоть.       Наверное, было правильнее сказать — смотрела Рузурия с жадным интересом. Не как на отдельный предмет этого самого интереса, а словно бы на занимательную, требующую познания, частичку того, кто сам является этим предметом интереса. Без малейшей толики смущения. Как прилежная ученица.       Я интересен ей?       Её взгляд исследовал, казалось, каждый, даже самый крохотный участочек моей плоти. Не только на самом основании, но и дальше, шире. Пока, наконец, разглядывая уже мою грудь, она не поднялась выше, встречаясь со мной глазами.       — Милый Фалек, — мягко произнесла она, немного странно улыбаясь. — Не останавливайся. Делай, что задумал. Тебе можно…       Я как-то рефлекторно коснулся обеих её сосочков пальцами. Ничего не могу с собой поделать, иногда всё происходит помимо рассудка. И тем прервал её на полуфразе. Она протяжно вздохнула и только потом окончила.       — …можно всё…       И ни капельки прежнего смущения. У девственницы, что, скорее всего, впервые вообще видит мужской член так близко. Как, собственно, и голое мужское же тело. Подозрительно. В этом стоит разобраться, обязательно.       Но не сейчас.       У какого вообще мужчины не закипит кровь, едва он услышит нечто подобное? Грудной женственный голос Рузурии умолял о многом. Но и сулил не меньше. А то и больше.       Она сама, без какой-либо подсказки с моей стороны, подхватила снизу свою грудь, сцепляя руки. Её пологие горы приподнялись, смыкая узкий каньон в тончайшую щёлочку.       В ушах вновь отбивал сумасшедший ритм набат возбуждения, но я уже не обращал на него никакого внимания. Зачем?       Приподнявшись на коленях, я вошёл между сладких персей моей Рузурии.       Наконец-то.

***

      Тум…       Я валялся на траве, опустошённый. Тяжело и жадно дыша, словно утопленник, облизывал чуть солоноватые от своего пота и остатков влаги Рузурии губы. И с блаженной улыбкой, как идиот пялился на клочок светлеющего неба в разрыве крон.       Не помню.       Вот вообще ничего не помню. Всё по-отдельности возникает в памяти, всё нормально. Её грудь, мой член, блестящая от смазки кожа, глаза Рузурии. А вот всё вместе собираться в единую картину не хочет, как-то пропадает в водовороте испытанных чувств и ощущений. Слишком бурном.       Вот я вхожу туда повторно, раздвигая шелковистую мягкость, собирающуюся в небольшие складочки. Головка исчезает там полностью и…       Всё. Остальное теряется в бесконечности моих движений, стонов Рузурии, ощущениях твёрдых её сосочков под пальцами, а потом уже и моих стонов. Ах, да, она ещё, кажется, что-то говорила.       Но что?..       — Я много что говорила, гад ты похотливый. Но ты всё пропустил мимо ушей, не так ли?       О, д-демоны! Я опять?!       Отсюда, с уровня земли, нависающая надо мной Рузурия выглядела внушительно. Она и так-то дама заметная, а уж из этого положения и вовсе заняла почти всю картину. И не сказать, чтобы я был против подобного вида.       Нет. Я вообще не против. Ну вот ни капельки.       Уперев руки в бока, она наклонилась ко мне. Стоя где-то там, где я раскинул свои ноги в разные стороны. На лице сердитое выражение, а вот глаза смеются.       Что-то прохладное капнуло мне на грудь, потом ещё раз и ещё. С небольшим трудом подняв руку, я пальцем стёр это нечто и внимательно всмотрелся. Ясно. Собственно, принюхиваться уже было не обязательно.       Точно. Я же…       Подняв глаза, я посмотрел на нависающую Рузурию, и такие же нависающие её груди. Покрытые моей спермой.       — Тебе надо вытереться, малышка, — проскрипел я и потянулся к сумке.       — Н-нет! — вдруг воскликнула она, прижимая руки к груди. Прямо там, где я оставил после себя густую россыпь «жемчужного ожерелья» на блестящей от масла груди. — Я хочу п-п…       — П-п?       — Попробовать тебя на вкус! Ну, твои…       Я лежал на траве, постепенно успокаиваясь. Смотрел на Рузурию. Она смотрела на меня. Обхватив губами свой указательный палец, коим только что набрала столько белесой жидкости, сколько могла. Да так и замерла, то ли задумавшись, то ли прислушиваясь к ощущениям. Но мне казалось, что всё вместе.       Какой великолепный шанс подшутить над ней. Просто идеальный. Которым я и не подумал воспользоваться.       Одна её довольная улыбка, когда она наконец всё проглотила, вызвала во мне какой-то иррациональный восторг. Или он вполне себе нормален?       Не знаю. Мысли разбегаются. В голове пусто, хоть шаром покати.       Я прикрыл глаза, пытаясь собраться. Что за странное состояние? Почему меня так сильно вывела из равновесия столь привычная мне шалость? Как так получилось, что я — опытный воин, не забывающий о тренировках — лежу без сил, словно малолетний девственник, впервые дорвавшийся до сладкого девичьего тела? И откуда эта мягкость?.. И тёплые прикосновения?..       А, понятно…       Нет, не понятно, блин!       — Ты уверена?       Рузурия оседлала меня, ровно так же, как совсем недавно на неё взгромоздился я. Широко расставив колени, аккуратно опустила свою попку на низ моего живота. Выпрямив спину, она сидела на мне, а попкой касалась пока ещё бессильного члена.       — Не тяжело? — участливо спросила девушка. Взволнованная, покрасневшая, но уж точно не собиравшаяся отступать. Страх перед будущим действием явно читался на её лице, но куда чётче я видел на нём решимость. — Дурак! Конечно уверена! Иначе я не пошла бы так далеко… с тобой…       Она вся и целиком была горяча. В буквальном смысле, температура тела чуть выше, чем у людей. Но там, где внутренняя поверхность её бёдер касалась моего живота, Рузурия действительно пылала жаром.       И будь я проклят, если это не самый действенный сейчас и для меня способ разжечь уже свой жар. Он-то, собственно, уже разгорелся.       Едва моя восставшая плоть поползла вверх по её ягодице, как тут же оказалась в плену мягких пальчиков девушки. И ждать та не собиралась.       Её неопытность была видна. То, как она присела на меня, не рассчитав наши габариты. Как двигала рукой по наливающемуся силой стволу. Как обрывала себя, едва та, смущённая и пугливая малышка вновь проступала сквозь её решимость. И как избегала встречаться со мной взглядом, но, при этом, всегда останавливала его на моём обнажённом теле. Всё, вообще всё в ней говорило об этом.       И всё же, моя принцесса делала всё правильно. Пока что моя.       Чуть приподнявшись, она переступила коленями, отползая чуть назад. Осторожно опустилась вниз, не отпуская из рук отвердевший член. Замерла, едва ощутила его своими мокренькими нижними губами. И замерла, отвечая наконец, на мой взгляд своим.       А потом, радостно и нежно улыбнувшись, Рузурия прикусила губу и, затаив дыхание, опустила бёдра.       В ней было тесно. Вопреки моим опасениям. И жарко. Тут уж как и должно. А ещё — великолепно. Куда лучше, чем я мог себе представить, и лучше, чем когда-либо испытывал.       Но главное то, что, когда Рузурия, уняв болезненную дрожь, начала двигаться на мне верхом, когда её первый тонкий вскрик затих, абсолютно волшебная грудь девушки оказалась ко мне очень близко.       Малышка быстро учится. Я говорил. И во всём этом, я — единственный её учитель.       Уперевшись руками в траву где-то у меня за головой, она нависла надо мной, стараясь привыкнуть к этим новым для себя ощущениям. А её отвисающие вниз, островерхие груди оказались прямо над моим лицом.       Мог ли я этим не воспользоваться? Ха!       Глупый вопрос.       Тум…

***

      — Ты победил, наёмник, — проскрипела согбённая под тяжестью годов старуха. Не вопрос — утверждение.       Вот мне интересно, как это возможно: передвигаться столь медленно, шаркая тощими ногами, и при этом таскать здоровенную клюку-дубину, едва ли не в вес взрослого мужчины, пусть и не слишком высокого.       Шкура здорового медведя тоже, между прочим, не пёрышко лебяжье. Что б я так себя чувствовал в старости.       Что б я до неё дожил.       — Он победил… — чуть ли не прошептала Рузурия, задумчивая и притихшая.       Такой же она была и всю обратную дорогу к поселению троллей. И боюсь, что в этом виноват был я.       — А ты во мне сомневалась?       — Я сомневаюсь, что тебе стоит продолжать жить, человек. И только, — полыхнули со злостью поблекшие от старости глаза. — А в том, что ты если и одолеешь мою бедную девочку в этой схватке, то исключительно по своей злодейской хитрости и мерзкому человечьему коварству — даже и толики сомнения не было.       — Обидные речи молвишь, ведунья, — произнёс я медленно облачаясь в привычное снаряжение. Нам скоро в дорогу. Задерживать «Бравых ребят» по своей прихоти ещё больше, я попросту не имел права. — Смотри, как бы за такое не нарваться тебе на действительно злого и подлого че… разумного. Поверь, всё, чем я мог тебе насолить, такая тварь умножит стократ. И момента его удара ты даже не почувствуешь, не заметишь.       — Духи меня оберегают, наёмник. Не грозись.       — Я не грожусь… не угрожаю. Наши с тобой пути уже разошлись, считай. Скучать не буду, но и зла тебе не желаю.       Опоясавшись нормальным, пригодным для боя поясом, я подвесил вечно бесящую меня, но незаменимую Волшебную Сумку, прицепил любимый полуторник, обычную суму…       — А кто это с тобой сделал, — вдруг прозвучал старушечий скрип едва ли не у меня под ухом. Я даже вздрогнул.       — Ты погубить меня хочешь? Меня так кондрашка хватит, старая. Раньше, чем тебя, что огорчительно.       — А ты сам, наёмник, кого погубил?! — буквально выплюнула шаманка, рассматривая нечто вокруг и на мне самом. Нечто, что не должен видеть чужой глаз.       Я хотел бы ей сказать, что никого. И это было бы правдой. Убивал — да, много и часто. Но она говорила о другом, и сей секрет не принадлежал одному лишь мне. А потому я просто промолчал.       — Я так и знала, мерзость… Так и знала… — удалилась старая троллиха, постукивая своим смертоубийственным орудием. И прошептала тихонько Рузурии. — Будь с ним осторожнее, девочка! Он плохой человек.       А я просто продолжил сборы. Что я вообще тут мог сделать? И зачем?       …навесил пару взрыв-зелий в пузырьках из Истинного стекла, несколько лечилок и противоядий…       …дагу в ножнах над копчиком…       …поочерёдно воткнул в петли метательные кинжалы, один за другим…       …повесил за спину тубу с дротиками…       — Значит, ты не останешься даже на один день? — тихий голос Рузурии звучал как-то странно. Отстранённо. Словно она была где-то не здесь, с нами, наблюдая за происходящим даже не со стороны, а сквозь волшебное зеркало.       Едва заслышав первые звуки её речи, я понял, насколько глупа и нелепа была моя попытка скрыть горечь расставания за каскадом привычных, рутинных дел и пустопорожних разговоров.       А я хотел. Разговоров. Долгих, томных и пустопорожних. Обо всём и ни о чём. С одним конкретным разумным.       Но, к сожалению, за любую силу надо платить.       И за мою, врождённую силу. Особенно за неё. За это проклятое Наследие.       — Я не могу, малышка. Не имею права. И не рискну. Не тобой. Не нашими воспоминаниями о прошедшей ночи, — чётко и ритмично, словно тот бой адских барабанов, что звучал в моей голове с каждой секундой всё сильнее, медленно произнёс я, не поднимая на девушку взгляд. Стучал там совсем не мой пульс. И продолжил, справившись, наконец с проклятой пряжкой крохотного иглострела на запястье. — И не им.       Тот инфернальный набат, пришествие которого я так поздно осознал, полностью поглощённый моей Рузурией, сулил всем вокруг меня слишком много бед. Впрочем, уже не моей.       Я поднял взгляд.       Рузурия стояла, укутавшись в огромный отрез бордового шёлка. Давний, очень давний мой трофей, дожидавшийся своего часа в недрах Сумки. И очень дорогой. Сильно дорогой. Неподъёмно дорогой, как для обычного наёмника, пусть и Капитана.       Но это наименьшее, что я мог оставить… им двоим.       Наибольшее сейчас трусливо собиралось в дорогу. В очередной раз убегая от того, что шло по пятам.       Она должна была обидеться. Возможно заплакать. Это меня бы огорчило, но и, буду честен, обрадовало бы. Значит, я был ей дорог. Значит, меня запомнят.       Что вообще от нас останется, если не память? Только кучка белых костей.       А от меня ещё меньше. Если вдруг та тварь вновь объявится на нашем Плане.       Я не врал. Своих родителей не знаю. В приюте вырос. И мне жаль, что однажды, я пошёл чуть дальше в своих попытках докопаться до погребённого в прахе прошлого. Кто-то, томящийся за пределами этого мира, услышал, как один любопытный наёмник обращается к непонятным ему Силам. Как копается в своём Наследии жадными ручонками, суёт свой любопытный нос куда не следует. И этот кто-то ответил. Скрежеща своими зубами, подробно описывая, как высосет всё моё, почему-то украденное, Наследие из каждой, даже самой мелкой моей косточки. А после перемелет их в пыль, коя тоже сгодится ему.       Помнится, я долго надеялся, что это был просто сон. Пока не произошла большая беда…       — Мне жаль…       Котерия уже была готова отправляться. Бойцы, окружив как телеги с оплатой последнего заказа, так и нашими личными — с добром, уже нетерпеливо поглядывали на меня.       Тум-тум… тум-тум…       Как и всегда, Боц всё выполнил. Спустя шесть склянок после рассвета отряд должен быть готов выступать по сигналу. Исполнено.       У кого-то ещё есть вопросы, почему гнусный обозник — второй после меня в отряде?       Есть, мать твою.       А призракам слова не давали, Мальк.       Мудила.       Я знаю…       — Прекрасно знаю, — повторил уже вслух я шёпотом.       Рузурия не плакала. Неотрывно следила за каждым моим действием — да. Обняла себя руками. В глазах — отстранённая печаль.       — Ты вернёшься когда-нибудь?.. — спросила она, тихонько. Словно для проформы. Без особой надежды на положительный ответ.       Его она и не получила.       — Вряд ли. Прости. Как назовёшь его?       — Секрет, — почти улыбнулась девушка. Впрочем нет — женщина. Будущая мать.       Что ж, справедливо.       Я кивнул одними веками, принимая такой ответ. Мальк вновь умолк, понимая что его потусторонний шепоток именно сейчас будет лишним, и завис за моим плечом белесым огоньком.       Нет, ну правда, почему она даже не опечалена? Смотрит на меня внимательно, едва ли не оценивающе. Может не верит, что я свалю прочь? Или не поняла ничего из того, что я рассказал ей на той поляне? О прошлом, о моём проклятии и моей вине?       Ты как всегда туп, как пробка, Фалек, но всё так же непоколебимо самоуверен.       Да пошёл ты, дубина.       Сам пошёл… Я устал, хочу подремать…       Ага, вали.       Тум-тум-тум… тум-тум-тум…       Внимание бойцов становилось всё напряжённее. Понимаю, кому охота в полной снаряге стоять во всё нарастающей духоте. Это там, в недрах древнейшей чащобы царит прохлада. А здесь, на её опушке, было по-другому.       — Прощай, — выдавил я через силу. — Принцесса.       — Ага.       Она кивнула. Развернулась, края шёлковой ткани взлетели. И высокая, статная, разом повзрослевшая красавица, с оливковой кожей и тёмными, как провал в иные миры, волосами, неспешно удалилась.       Я проводил её взглядом до самых ворот той залы. И только потом отвернулся.       Ждать больше нельзя было. Чем дольше я нахожусь на одном месте, тем проще той твари меня обнаружить. И тем меньше сил остаётся во мне самом. Обычных, физических. Наследие работает, но что толку, если та сущность и сама умеет многое. Очень многое. Ещё раз дать ему возможность заглянуть своей рогатой мордой в наш мир я не мог. В прошлый раз всё обернулось таким дерьмом, что расхлебать его невозможно.       Да, Мальк?       Когда ты уже… забудешь… дебил…       Никогда.       — «Бравые ребята», в дорогу!       Слитный рёв бойцов звучал музыкой для моих ушей. Я запрыгнул на своего коня и занял место во главе колонны. Наша жизнь — дорога, и все ребята знали, что пока мы на ней — мы живы.       А быть живым приятно. Не так ли?       Мудак.