Долг платежом красен.

      Земля.       Покрытая прелой листвой поверхность покачивалась перед моими глазами. Туда-сюда… Сюда-туда… И не останавливалась же, гадина.       Порой в поле зрения вползали исполинские стволы дубов, кедров, ясеней. Перевёрнутые. И гигантские. Пожалуй, если бы весь наш мир был бы женщиной — именно здесь находился бы её интимный холмик. Ну а каждое деревце, что возносило свою крону на умопомрачительную высоту — её волоском, одним из тысяч и тысяч, соответственно. Впрочем, если судить по всей ситуации целиком, то наш мир это скорее мужчина, и я сейчас нахожусь прямо в разверстой и волосатой его жо…       И вот вечно же тебя, Фалек, тянет на какую-то пошлятину.       Вот ей богам, мог бы — дал себе пощёчину. Возможно, стоило не о низменном думать, во всю предвкушая свою награду, а внимательнее смотреть по сторонам, да наполнять свою тыкву мыслями умными и конкретными.       А с другой стороны, что может быть конкретнее той чудесной груди?       Нет-нет. Не то. Другая конкретика. Я же ведь видел эту липкую срань вокруг, ещё во время первой нашей с Рузурией стычки, чувствовал тот странный запах, что в местах, подобных Мраколесью, всегда означает наличие проблем. Но я же, блин, о сиськах думал, верно? Какая там мозговая активность — эрекцию бы поскорее сбить. Ну а после…       Вот и сбил. Кретин. Полудурок.       — …идиот, извращенец, грудехват… ага.       Оральные упражнения в самобичевании — а иных я так и так не мог себе устроить — пришлось прервать. Она была близко, моя пленительница. Во всех смыслах пленительница. Как видом своих округлых мягких полушарий… да считай почти шаров. Так и тем, что…       — …твою же… — я завозил ещё быстрее своей зубочисткой по опутывающей всё моё тело белесой хрени.       Мои путы не брала даже ормузская сталь. У коротышек тамошних что — брак попался? Она же должна резать вообще всё, что только можно и нельзя! Или это клинок кинжальчика так на меня обиделся за извращения всякие-разные, отказываясь сейчас выполнять свою работу? Ну не мечом же мне ковыряться в зубах, блин, и точно не когтями. Извини уж.       Как я достал засапожник, лучше не упоминать. Скажем просто, что это потребовало от меня некоторых акробатических упражнений, хорошей реакции и просто кучи отменного везения. Вообще-то, госпожа Фортуна мне улыбнулась в этом моменте во всю ширь своих прелестных губок. Хоть иди и в кости играй. Жаль, что сделала она это поздно, когда я уже висел в путах той носительницы прекрасных грудей.       И эти прек… и она уже приближалась.       Тебе, Фалек, похоже, конец.

***

      Мраколесье меня встретило весьма дружелюбно.       Уханье пробудившихся сов и филинов, вскрики уничтожаемых ими летучих мышей и лисиц. Похрустывания хитина насекомых на зубах любителей повисеть вниз головой в пещерах. Тех любителей, разной степени уродливости, что каким-то образом выжили сегодня, после групповых свиданий с хищными птицами. Шебуршания грызунов наземных, тявканье лисиц и далёкие завывание серых волчков — эти ребята тоже ещё были на ногах. Последних и вовсе, как известно, именно они и кормят. Ноги. Каждый из них мог сегодня стать чьим-то ужином. Очень поздним, но всё же.       В общем, то был обычный лесной фон, полный смерти и насыщения. В гулкой, безветренной тишине извечной чащобы, он слышен был преотлично. Ночной фон. И где-то в глубине этого фона меня ожидала Рузурия.       Заходил под непроглядные своды древнего леса я довольно спокойно. Даже почтения к чащобе, стоящей тут пару десятков тысячелетий не испытывал. Ну стоит и стоит, я-то что? Насвистывая нехитрый мотивчик, положив руки на пояс, бравый вояка Фалек шагал себе по шелестящему ковру листвы, да в отсутствующий ус не дул.       И, чёрт подери, я имел на то полное право. В своей возможности забороть прекрасную исполинскую деву я был уверен на все сто. Драхм. Их я и поставил на свой выигрыш. Некоторые ребята в котерии решили, что Ухват на сей раз сграбастает воздух, вместо упругих грудей. Хе-хе. Ну да это их заработок, пусть как хотят, так и распоряжаются. Например — ставят на заведомо проигрышную позицию. Мне деньжата, что ли, лишними будут? Таки нет.       Йорик снова был со мной. Правда, на сей раз ему пришлось вернуться обратно в сумку, в ласковые объятия сохраняющих его свежесть заклятий. Так что с шизофреническими беседами мне пришлось завязать. Да и не стоило голосить на всю округу — звуки в лесу, особенно таком, ведут себя достаточно своевольно.       Лёгкое копьецо — так, на всякий случай взятое — лежало на затянутом в кожу плече. Стальную броню я, естественно, снял, заменив на удобный кожаный торакс. Вот ещё не хватало — по лесу бегать в латах. А талию охватывал широкий пояс, не столько функциональный, сколь удобный, на котором было только самое необходимое. Для нашего свидания с Рузурией, которое обязательно закончится в горизонтальном положении, необходимое. Хе-хе.       Собственно, можно считать, что моя первая в жизни «троллья ночь любви» началась. Этакая прелюдия.       Суть этого межполового «поединка» можно выразить в какой-нибудь поговорке, вроде: «Любишь на волшебном бревне с горы кататься — люби и энта обкорнать». Или так не говорят? В любом случае, производство волшебного бревна — та ещё морока. Чтобы получить желаемое, мне нужно было найти, победить и овладеть прекрасной троллихой. Дескать, она не может отдать свою девичью честь кому попало. Только тому, кто станет её женихом. Хотя бы на время.       Рузурия отправилась в глубину леса куда раньше меня, на полный оборот песочных часов. Откуда их достала старая шаманка, я даже не представляю. Сразу же после заката девушка убежала куда-то сюда, унося с собой мою награду. На себе, если точнее. Ну а меня пустили по её следу лишь когда ночь окончательно окутала всё вокруг.       Шагая по листве, я сушил дёсна во всю ширь. Лицо тролльей бабульки, когда она поняла, что я отлично вижу в темноте, надо было видеть. Кое я как раз и видел. Прекрасное начало отличной ночи, я считаю.       Рузурия была высока. Я на её фоне выглядел едва ли не ребёнком. Соответственно, её вес и размер ступни должны были мне прекрасно показать, куда именно она убежала. Просто на взгляд. Ну не возможно же передвигаться здесь, в листве, совсем без следов. Да догоню её на раз — думал я.       Когда я ни следочка не обнаружил, донимающие меня мысли приняли немного иной оборот. Полный обсценной лексики. Беглянка буквально растворилась.       Подножья толстенных, бугрящихся огромными корнями, деревьев были чисты от всей и всяческой растительности, кроме разных мхов, лишайников и прочего, не особо любящего прямой солнечный свет. Поляны частенько зеленели травой, да, но не подножия древ. Словно эти стволы, видевшие начало мира, жили в каком-то симбиозе со светящимися мшистыми коврами. Забавно, что при такой нелюбви к свету, этот самый свет они испускали. Не прямой и не солнечный, а очень даже рассеянный и мягкий, но всё же.       Листву никто не приминал. Кору деревьев не сдирал, мховые ковры не тревожил. Впору было подумать, что грудастая красавица улетела, махая руками, аки крыльями.       Хорошо, что я не человек. Помнится, раньше это меня неплохо так смущало. В приюте, где я и провёл всё детство, всей той разношёрстной банде людей и нелюдей, почему-то не очень нравилась моя шипастая морда лица. И шипастая же грудь. Так что стукать меня они предпочитали либо по иным частям тела, либо по этим, но чем-то твёрдым и не сочащимся кровью. Ох и весело же было, когда в первые разы детишки разбивали свои кулачки о мои шипы. Хочет задира, к примеру, залепить мне в нос, а я раз — и подворачиваю подбородок. Дитёныш ревёт утробно, я хохочу.       Ну и мудилой же ты был, Фалек.       Я довольно оскалился. Ладно, может и не за моё лицо меня били, а за вредный характер. Тем ещё оторвой был. Наглецом и драчуном. Ну и похабником, конечно, куда уж без этого. Только мать-настоятельница монастыря и терпела. Гномиха. Ворчала только так, а всё одно лечила мои синяки и ссадины, не сходившие с меня, кажется, вообще никогда. Навеки её запомню. А уж её-то грудь… М-м-м…       Какая-то назойливая мысль прозудела на краю сознания. Что-то про услышанное много ранее и связанное с сиськами. Хм. Да нет, показалось.       В любом случае, даже если бы и не показалось, то желания обдумывать эту мыслишку не было. След Рузурии я наконец-то нашёл. Вот только был он совсем не на земле, а очень даже в воздухе. Сердце девушки отчаянно колотилось, дыхание, как она ни старалась, было частым, а ткань одежды почти призывно шуршала о её кожу при каждом вдохе.       Как же хорошо, что ты штерн, Фалек. Обалдеть просто.       — Ну вот. Как мне её теперь найти?! — вопросил я древнюю чащобу, старательно приближаясь к месту засады. — Как найти эти отличные мягкие сиськи?       Лес, естественно, мне не ответил, зато, после того, как эхо старательно разнесло меж деревьев последнее слово, ответ послышался от самой тролльей девушки. Весьма многообещающий, хоть и совершенно безмолвный ответ. Скрип её зубов.       — Разве я многого прошу? — грустно посетовал я. — Ну да. Прошу я многого. И одну грудь, и вторую прошу. И обе сразу!       Подхватив копьецо, вонзил его в землю и сделал ещё пяток шагов. За древним кедром, покрытым густым полотном зелёного светящегося мха, за чьими корнями можно было спрятать и слона, скрывалась всего лишь одна возбуждённая и злая троллья принцесса. Буду звать её так.       — А ещё прошу возможности меж её огромных прекрасных сисек вставить свой ч…       — Я убью тебя, человек! Сегодня вставят кое-что только в тебя!       Она выскочила на удивление резво, как для такой дылды. В руках её была приличных размеров алебарда, с толстым древком и сложным навершием: на конце четырёхгранное длинное острие, а по бокам от него небольшая секира и загнутый вниз треугольный шип-крюк. Похоже, Фалек, тебя хотят убить.       Стой, она же именно это и сказала.       Её слова я слушал не то, чтобы внимательно. Всё больше концентрировался на том, чтобы возбу… побудить к действию словесно — дабы мне не пришлось встречать её затылком, к примеру.       Рузурия приближалась быстро, скачками, и каждый удар её ноги о землю сотрясал девичье тело. И, от того, крупная её грудь, даже затянутая в эту гадкую одежду — в несколько слоёв! — тряслась в ответ. Горящие огнём глаза, почти посеревшая от ярости кожа лица, и отчаянно-тёмные пятна на скулах — пожалуй, этот образ гневной воительницы я так же забыть не смогу. Восхитительно.       Наслаждаясь видом своей будущей любовницы, я едва не пропустил её атаку. И, когда я бросился прыжком-перекатом в сторону, на место, где прежде стоял, тут же обрушилось топорище, вонзаясь глубоко в корень того самого кедра. Бедное дерево.       Вот всегда к вам относятся с пренебрежением, да? Растёте себе, тысячи и тысячи лет, между прочим, а какие-то одноднёвки-смертные, наковав себе всяких металлических штук, приходят и рубят вас. Жалко.       Но оно могло бы и посильнее удерживать в себе алебарду, между прочим. Плохое дерево.       Соблазнительную идею подскочить и хлопнуть по затянутой в меховую юбку мягкой попке троллихи, пришлось отмести. Злобно шипя, Рузурия с уханьем выдернула своё орудие убийства, и вновь пошла на меня. На сей раз куда внимательнее и спокойнее, чем раньше.       — Может будешь поосторожнее со своей тыкалкой? — спросил я, глядя прямо в её прищуренные глаза.       — Откажись от своей… оплаты, — выдавила девушка.       — Не могу, малышка. Это выше моих сил, — развёл руками я.       — Тогда прощайся с жизнью.       — И не подумаю.       Теперь она двигалась иначе. Первоначальный запал в ней немного подиссяк. Так что, медленно подходя к неподвижной моей тушке, она ровно и твёрдо держала свой инструмент, явно готовясь сделать выпад.       А вот мой запал, напротив, набухал, так сказать. Улыбка не сходила с лица, не насмешливая, просто задорная. Кровь почти закипала от коктейля, выплеснутого в неё организмом. Конечности чуть подрагивали от нетерпения, пока что ещё предбоевого. Ну и конечно же… Мысленно похвалив себя за выбор свободных штанов, я переступил с ноги на ногу и бросился вперёд.       Она напряглась, тут же чуть расфокусировала взгляд, стараясь следить за всем телом, а не только за чем-то одним. Её явно учил хороший воин. И уважает меня в достаточной мере, аж приятно стало. Не глупышка, хоть и наивная, конечно.       Скорость моих движений не была запредельной. Приближаясь к ней ломаным шагом, словно пьяный, я раскачивал её внимание, то дёргаясь в одну сторону, то качаясь в другую. И когда на следующем шаге в меня должна была прилететь колюще-режущая хреновина, я провёл череду обманок. Целила она явно мне в живот. В грудь, и тем более голову, даже не пыталась попасть — теми я двигал слишком активно. Удар пикой вперёд, сверху вниз. И, конечно же, мимо.       При обращении с такими тяжёлыми штуками, как длинное копьё, двуручный меч или секира, и та же алебарда, следует помнить, что какой бы ты ни была сильной — жестокая инерция всё равно сильнее. Хотя бы в моменте. Этим моментом я и воспользовался. Впрочем, сама Рузурия этой самой инерции была тоже подвержена.       Три движения. Право-низ, лево-низ, и снова право-низ. Чуть согнувшись, я словно бы попытался уклониться как в первый раз — в сторону и перекатом. Эту обманку она прочитала. И, кажется, уверовала, что дальше будет настоящее моё движение. Направо, куда я слишком часто двигался, почти указывая ей на это направление. Грудастая умница повелась. Отставив ногу, она тут же, переламывая об колено, фигурально выражаясь, силу инерции, резко оттянула вправо свою алебарду, вдогонку якобы ускользающему туда мне. В моё «право», а не своё собственное, естественно.       Умница-то умница, но опыта боёв ей не хватало. Ну и знания о возможностях моего тела тоже, конечно. Бросаясь влево, а после ухода оружия и вперёд, к самой принцессе, я подмигнул ей, медленно грустнеющей от осознания ошибки. И, поднырнув за её правой рукой, уходящей вслед за алебардой, я впервые коснулся этой, стиснутой тугой повязкой, чудесной груди тролльей принцессы.       Чума!       И тут же бросился в сторону, вовне досягаемости её древковой монструозной штуки. Хорошо, что не задержался для хлопка по заднице. Резко извернувшись, она отпустила алебарду, пытаясь достать меня правой рукой. Что ей почти удалось, лёгкий удар распрямляющегося локтя чиркнул по моей спине, а потом по спинным ремням полоснули её напряжённые кончики пальцев — девушка, оттолкнувшись левой ногой, попыталась в рывке ухватить меня.       Пожалуй, сегодняшней ночью мы многое будем делать впервые. Но, честно говоря, впервые посмотреть на Рузурию сверху вниз я бы хотел при немного иных обстоятельствах.       Она упала. Просто брякнулась почти плашмя, тот рывок без последствий не остался. Лёжа на животе, чуть изогнувшись в пояснице так, что мягкость её задницы соблазнительно подчёркивалась позой и заплетёнными ногами, она ошеломлённо разглядывала меня, стоящего в отдалении. Повернула голову, в поисках алебарды. Настороженно зыркнула вновь на меня, и… всхлипнула.       Её оружие лежало почти у моих ног. Древко, толще моей лодыжки, выглядело старым, отполированным многочисленными прикосновениями так, что даже жилки проступали бороздами узоров. Руки Рузурии просто стёрли мягкую древесину меж слоёв плотной. Оружие, которым она пользовалась, возможно, с тех пор, как получила право защищать себя.       — Я не буду играть нечестно, малышка, — произнёс я, отходя чуть дальше. — Твой инструмент я не трону. Но…       — Что?..       — Прошу тебя об ответной уступке. Маленьком реверансе уважения.       — Каком ещё?..       — О простом. И предельно пошлом, — подёргал бровями я.       — Кто бы сомневался…       — Точно не я. Себя знаю.       — Чего же ты хочешь? — грустно вопросила исполинская девушка, даже не думая подниматься. — Я ещё не проиграла, так что…       — Твоя повязка. Она слишком туго стягивает твою грудь. Это сразу заметно, — ответил я, усаживаясь на лиственный ковёр. — Тебе трудно дышать, а мне больно видеть, как эта пленительная мягкость закована в столь жестокие путы.       — …если ты думаешь, что я оголюсь перед…       — Нет-нет. Я отвернусь. И даю слово — подглядывать не буду.       — Бабушка была права — ты слишком нагл, похотлив, развратен. И просто ужасен! — побурела Рузурия, медленно поднимаясь на ноги.       — Всё так. Так что — договор? Без всяких там хитростей и обманов?       — Л-ладно… — пробурчала она, пряча глаза. — Но после этого не жди пощады, человек.       — Отлично! — я поднялся и, развернувшись, плюхнулся обратно на листву, сопровождаемый недовольным сопением. — И кстати. Я не человек, Рузурия.       — Угу… врун…       — Нет, правда. Таких, как я называют штернами. Всех нас находят под утренней звездой, отчего и название. Мы вроде как люди лишь наполовину, а что там, на другой стороне — чёрт его знает. Головы рогатые, как корона с шестью зубцами, нижние челюсти шипастые, грудная клетка тоже. Ну и характер такой… своеобразный       — Для нас нет разницы. Выглядишь, как человек, значит он и есть, — прошелестела разматываемой тканью девушка. — А дух твой — похотливый, а не св… особый.       — Расскажи это людям, — расхохотался я. — Вот была бы умора. Нас они считают отродьями дьяволов, ящериц всяких, наподобие драконов, и всего такого прочего. Слышал даже на части разделывают — на амулеты и ингредиенты, значится, алхимические.       — Странное племя, и порядки такие же… Можешь обернуться.       — Да как и все…       Острый шип смотрел мне прямо в лицо.       — И как ты так бесшумно подобралась?       — Я — лесной тролль! — задрав подбородок, произнесла девушка. Не слишком высоко, дабы не потерять меня из виду, но весьма заметно. — Мы всегда близки к природе. А она близка нам.       — Это верно, — кивнул я. — Особенно близки ваши горные собратья. Людей кушают, аки звери, помётом обмазываются, метят всё подряд, да сношаются во время гона как бешенные. И вместо связной речи — рычание. Очень близки. А вы не так действуете?       — Нет! — побледнела Рузурия, стискивая зубы. А тонкие клыки, выпирающие с нижней челюсти чуть выдвинула вперёд. — Мы не только умеем говорить, но и держать слово!       — Так же, как и в нашем договоре о найме?       — Эт-то… твоя вина… штерн.       — Я — Фалек. Могла бы и запомнить, кстати, — горестно покачал головой я. — Не очень-то это приятно, между прочим.       — Бери своё оружие, Фалек. Я подожду, — кивнула она на моё копьецо, так и торчащее в отдалении.       — Это? Да я его взял так, может кабана какого завалить нам на потом, — подмигнул я. — После того, как я тебя одолею и разложу на этой пряной листве. Мы будем уставшие, голодные и довольные. Самое то. И лёжа на твоих прекрасных сиськах, я буду тебя кормить горячей дичью. А после…       — Не… испытывай моё терпение… — разозлилась Рузурия, напрягаясь. Даже наконечник, так и смотрящий мне в лицо, чуть дёрнулся вперёд. — Бери. Своё. Оружие.       — Милая-милая Рузурия… — вздохнув, я поднялся на ноги, отряхнул листву и продолжил. — Моё оружие вот они. Только ими я собираюсь сегодня воевать с тобой… Ну, вернее не только ими, но и…       Мои слова ей не понравились. Не понравились руки, вытянутые к ней и сжавшиеся пару раз. Не оценила девушка и того, как я намекающе покосился на свою промежность. Да и насмешливая улыбка тоже не вызвала в ней восторга. Отчётливо скрипнув зубами, она глубоко задышала, прикрыла глаза и ровно-ровно произнесла:       — Я ещё не встречала существа более противного, мерзкого и отвратительного…       — Это синонимы, кстати…       — …клянусь тебе, что разрублю твоё тельце напополам без малейшего сожаления, — закончила она, распахивая веки. И уже отворачиваясь, отойдя подальше, едва слышно пробурчала. Даже мне еле слышно! — Вот же дурочка наивная… думала он забавный и милый?.. Получай теперь…       Мне, признаться, стало немного стыдно. Мои подначки служили лишь одной цели — довести её до ручки, а после заставить выбиться из сил, в бесплодных попытках меня прикончить. План неплохой, рабочий. Раз на раз, грудь на грудь, мне её не одолеть. Очевидно. Но кажется, что я немного перестарался. Какой конфуз — недооценил её самоконтроль и ум. Впрочем, извиняться уже поздно.       — Зато это самое сожаление буду испытывать я, если проиграю. Так что, — произнёс я, разминая плечи. — Дерзай, красавица.       — Лжец ты… гадкий.       — В чём же? В словах о сожалении? Уверяю тебя…       — Я клыкастая образина! Твои люди не раз так говорили. И толстая!       — Что?..       — …бывала я в ваших городах… Одни насмешки…       — Хм…       — Тоже смеёшься?! — запыхтела девушка, туго сжимая в пальцах древко алебарды.       — А? Да нет. Просто заметил одну вещь, — спокойно ответил я, подходя чуть ближе, вплотную к границе досягаемости её оружия. — Вы, тролли, все словно чего-то стыдитесь. Мужчины из твоего рода горбятся, сжимаются, как будто свой рост им не мил. Ты вот тоже… Странно всё это.       — Да ничего мы не стыдимся, — буркнула она, вытирая ладошки, одну за другой, по очереди, о свою юбку.       — Ты не толстая, а аппетитная. На лицо — милашка…       — Не подходи…       — И грудь у тебя великолепная…       — Там… стой…       — И задница — улёт. Правда это для меня не особо важно, но оценить я могу.       — Ещё один…       — Ещё один шаг, и я тебя убью?       — Угу…       Произнесла она это, когда я был прямо рядом с ней. Чтобы видеть её лицо, мне пришлось запрокинуть голову далеко назад. Не очень-то комфортно. Так что, пошленько улыбнувшись ей, я чуть опустил взгляд, уперев его точно на уровень этих прекрасных шаров. И с такого ракурса, они выглядели ещё больше. И ещё прекраснее. Не стесняемые более той тугой повязкой, они приподнимались с каждым глубоким вдохом, и на резком возбуждённом выдохе так соблазнительно колыхались, опадая, что я попросту не выдержал. Да ещё эти твердеющие соски, двумя холмиками оттягивающие ткань…       Пожалуй не сделай я то, что сделал, и всё пошло бы совсем иначе. Рузурия была готова сдаться, а я был готов, и даже более, принять эту капитуляцию. Но история не знает сослагательного наклонения. Впрочем, любое действие разумного есть отражение его нематериального. То есть, виной всему была скорее та мысль, что мелькнула у меня, завороженно глядящего на эти чудесные сиськи.       «Хочу. Увидеть. Их. В бою.»       Вот жеж ты мудила-то, Фалек!       Она явно была не очень опытной во влажном деле соития двух тел. И о прелюдиях имела представление весьма общее. А у подобных девушек-одуванчиков, в их нежно-трепетном воображении, секс начинался с ласкового поглаживания рук, томных вздохов и робких поцелуев. Может быть даже в те же самые ручки.       Наверное, с моей стороны было не очень вежливо возлагать свои руки на округлые прелести красавицы. И крепкое глубокое погружение пальцев в волнующуюся мягкую упругость — так же было лишним. Да и соски, крупные, твёрдые, сжимать не стоило.       Конечно, я уже касался её грудей. Но мимолётно, в бою. Много смотрел на них, шутил про них, часто их упоминал в откровенном контексте. Но жамкал, столь нагло, я их сейчас впервые. И кажется, впервые же, я на них пускал слюну. Ну, фигурально выражаясь, конечно.       Рузурия застыла в изумлении. Только что, я засыпал её хоть и простоватыми, но бьющими в самое сердце её комплексов, комплиментами. А значит вдесятеро более действенными, при условии, конечно, что носитель этих комплексов готов их воспринять. Троллья принцесса явно была готова. И воспринимала.       А тут мацающие её руки. Грубо и откровенно. Шок и трепет. Пожалуй, не верь я в действенность своих… кхм… действий, ну и имей третью руку, то точно достал бы ещё и свой агрегат, находящийся в предельно твёрдом агрегатном состоянии.       Что-то опять меня на глупые тавтологии и пошлые каламбуры потянуло. Плохой признак.       Конечно она не сдержалась. Обратному я бы даже удивился. По стенам её самоконтроля я дал залп из всех катапульт, балист и онагров, что только смог откопать в своём воображении, кроме, пожалуй…       — Нет, правда, это же охренительные сиськи, Рузурия. Я хотел бы их трахать всю оставшуюся ночь, без перерыва. И залить их своей семенной жидкостью так густо, чтобы даже смазки не потребовалось.       На последок, в рассыпающуюся по камушку стену я влажно плюнул из словесной пращи.       Оторвал от груди глаза я с трудом. Запрокинул голову. И замер, заворожённый. Такое я ещё не видел.       Веки её убежали куда-то, попросту исчезли. Округлые белки глаз, выпученные, разом побагровели, целиком, даже жилок не видно было. Кожа посерела так, что стала подобна камню. Нижняя челюсть выпятилась далеко вперёд, придавая её прелестному, в общем-то, личику, выражение крайнего дебилизма.       Кажется я перестарался. Но понял это, лишь вспомнив кое-что важное.       Похоже, что там, за стенами рухнувшей крепости скрывалось то, что даже лесные тролли не смогли до конца избыть. Исступлённая ярость, почти животная, а где-то даже и священная. «Вугр». Кажется так её называли те редкие их тролли-соплеменники, что сумели ею овладеть. С силой и интенсивностью которой сравниться не могли даже орочьи ульфхеднары. Хоть и очень старались, к слову.       Челюсть ме-эдленно поехала назад. С таким противным скрежетом, что меня аж передёрнуло. Как-то сами собой, мои руки, всё продолжающие мять её огромные пологие горы, остановились. Хотя контакта так и не разорвали. Его разорвал я сам. Осознанно. Пока не разорвали уже меня.       Я шагнул назад. С так и вытянутыми руками. Тут же убрал их назад, за спину, чуть виновато улыбнулся и даже голову наклонил, стараясь особо не глядеть ей в глаза. Не напрямую. Говорят, зверям это не нравится.       Возможно поэтому я таки успел покинуть зону досягаемости её оружия. Хороший, умный штерн. Молодец.       Кретинище.       С последним, пронзительным щелчком, челюсть объятой безумием девушки встала на место. Её страшно выпученные глаза обвели всё вокруг. Вернее один глаз, второй так и пялился на меня непрерывно, всё сильнее багровея. Не думал, что такое вообще возможно, кстати. Ведь багровый, ну, он как бы и есть багровый, куда ему ещё сильнее-то…       Додумывал эту мысль я уже на земле. Жалобно свистя воздухом, её алебарда пронеслась надо мной.       Вне досягаемости. Ага.       Она держала своё тяжёлое оружие одной, блин, рукой. И махнула так, на пробу. Вот только уклонился я с огромным трудом и самым что ни на есть плохим способом. Любое уклонение, что загоняет тебя в угол — плохое.       Её одежда затрещала. Напрягшийся торс, преодолевая силу той самой инерции, на ходу остановил алебарду, устремляя её прямо в меня. Тем мерзким крюком, почти мясницким. А моя тушка, висящая на нём, в мои же планы на будущее не входила.       Вот только лежал я на земле плашмя. И пространства для манёвра не было. Я катастрофически не успевал уклониться. Сука, ты тупая, Фалек. Хотя бы раз сдержи свой хренов…       В мягком зеленоватом свете, любовно наточенный металл крюка отблесков почти не испускал. Он просто приближался к моим рёбрам, суля долгую и болезненную смерть. Хотя, нет. Быструю. Взбесившаяся Рузурия добьёт меня сразу же, как я потеряю подвижность.       Ну и мудак же ты, штерн.       Всё кончилось в тот момент, когда кровь из прокушенной стенки щеки попала на мой язык. Пространство вокруг окутала непроглядная тьма. Я медленно встал. Отряхнулся. Прикрыл бесполезные сейчас глаза. И, сделав несколько шагов назад, улёгся обратно на траву и выругался. Зачем отряхивался, идиот?       Набросав несколько былинок, я потёрся спиной о поверхность, чуть отдышался — заклинание требовало слишком много физических сил, принял прошлую позу и отменил действие способности.       Время вновь продолжило свой бег.       Я тут же сжался, словно в испуге, отвернул голову и закрылся руками.       Паяц, правильно говорила та старуха. Или там звучало другое слово?       — О-охренеть, — протянул я, старательно натягивая на лицо выражение крайнего удивления. — Что это бы-ыло-о-о-о?..       Впрочем, удивление очень быстро перешло из разряда «натужных», в число истинных. Провожая взлетающую ввысь Рузурию глазами, я, ещё произнося фразу, медленно провёл ими снизу наверх, почти утыкаясь в верхнее веко, а потом пополз обратно вниз. Медленными, естественно, эти движения зрачков были лишь в моём предельно разогнанном сознании.       Клоунада, похоже, пропала втуне. Сошедшей с ума от ярости Рузурии было вообще плевать на то, что я сделал, на мои попытки это скрыть, и вообще на всё. Кроме меня. Сразу же, как поняла, что удар не достиг цели, она с места высоко подпрыгнула, на лету перехватывая алебарду обеими руками, а после устремилась, как и все уважающие себя объекты, что вдруг взлетели в воздух от толчка, вниз, прямо на мою распластанную тушку. И вряд ли это топорище, обнаружься я под ним, ощутило бы хоть какое-то сопротивление моих костей. Позвоночника, конечно, уж рёбра-то оно бы и вовсе прорубило как бумагу.       А я укатился вбок. И заканчивал фразу уже в траву, на четвёртом, кажется, обороте. После чего получил этой травкой прямо в лицо, прямо, блин, на своей протяжной «о». Под дёрном, вот же неожиданность, оказалась довольно твёрдая земля. Приземление Рузурии было гулким, сотрясающим землю и очень болезненным. Когда пласт лесного дёрна, заворачиваясь, откинул меня в сторону, от боли в разбитом носу я зашипел ещё в полёте.       Видел, я помнится, как гномы, в одном сражении с драконом, пытались подорвать его какой-то модификацией взрыв-зелья. Забористой модификацией, на их спирту, кажется. Или их алхимики просто напивались на рабочем месте? В любом случае, разило от них адски.       Так вот, у них это получилось, бедную ящерицу разорвало к хренам. На клочья. Довольно крупные, конечно, но всё же клочья. В мою сторону тогда прилетела его задняя правая лодыжка. Кою мы, естественно, тут же оформили как трофей. Ну да не суть.       Мы загнали его на высушенное жарой плато, почти плоское, покрытое рыжим песком. Сюда он устремился уже пешком, крылья мы ему порвали, задние сухожилия почти перерубили, так что полз он чуть быстрее, чем человек бежит. Истекая ихором, сотрясая горы вокруг жалобным рёвом, он послушно мчался прочь от наших загонщиков. В его почти животном разуме явно был план скрыться от нас, бросившись вниз по склону этого плато. Сам ящер вполне мог как одолеть отвес, так и выдержать падение, а вот преследующие его людишки — в расах они не особо спецы — остались бы провожать его раздосадованными взглядами.       План у нас тоже был. Не наш — заказчиков. Гномов, что начинили своей взрывчаткой буквально всё вокруг. До края плато ящерица не доползла. Уже после, предвкушая те горы золота, что достанутся выжившим в этом нелёгком противостоянии, и втройне большие — наследникам погибших, мы нет-нет, да дивились тому, во что превратилась та гористая равнина. В дуршлаг какой-то. Кратеры усеивали её целиком. Глубокие и частые.       Вот и теперь, след от удара оземь Рузурии оставил такой же кратер. Хоть и всего один, но возвышавшийся стенками так, что почти скрывал её немалое тело. Кроме тех пугающе багровых глаз, торчавших меж рваных краёв кратера, что пялились прямо на меня.       Стоит ли говорить, что я умчался прежде, чем она успела вытащить своё оружие, и вновь броситься на меня?       Нет, не думаю.       Но ты уже это сказал, Фалек.

***

      На сей раз копьё я захватил. В изменившихся условиях лучше иметь хоть какое-то, но оружие.       Хотя, честно признаться, сейчас я бы хотел держать в руках нечто получше. Вроде фламберга, к примеру, или, на худой конец, глефы.       Мысль о том, что тут куда больше подошёл бы амулет связи, и несколько сотен ребят, коими я бы управлял посредством этого амулета, я выкинул из головы. Ходить на свидание, даже такое… особенное, огромной компанией не след. Тем более, если сам в произошедшем виноват.       Но хотелось же, блин. Очень.       Всё же есть в людях, и полулюдях, некая глубинная память. Бежать со всех ног, мерно помахивая копьём в руке, было даже приятно. Видимо у нас это в крови. А уж слышать, как яростный и разочарованный рёв Рузурии затихает где-то позади, приятнее вдвойне. Некоторое время я ещё слышал жалобный треск деревьев. Древних, толстенных! Кои послужили троллиному берсеркеру отдушиной. Но вскоре пропал и он.       Бежал я довольно долго.       Предки моей человеческой половины, вероятно, так же удирали от первых же встреченных монстров. Едва придя в этот мир, они навряд ли знали, что: с драконами, например, можно договориться, ожившие деревья — энты, очень боятся огня, в горы лезть не надо, как и в заповедные леса эльфов. А так же, что троллей лучше не бесить.       Но я же, мать твою, это прекрасно знал!       Вот же идиот…       Прощайте, чудесные груди Рузурии. Прощайте, блестящие кругляшки золотых монет. Прощай, моя надбавка за перебитых гоблинов. Я разменял тебя на кучу проблем, пару сухих и холодных выдохов близящейся смерти, и спущенную в выгребную яму ночь. Ну и на долгие насмешки товарищей, из тех, что рискнут это сделать, конечно. А таких у меня наберётся с десяток.       Пожалуй, первое и последнее были самыми обидными вещами, потерянными за эти годы. Аккурат с того ведьминого шабаша, пять лет назад, который мы, вместо активного посильного участия в их возмутительно обнажённой оргии, были вынуждены прервать свистом арбалетов. Ну вот не договорились, что поделать. Но там хотя бы виноват был другой.       Я наконец остановился, дабы перевести дух. Не то, чтобы бег сильно утомил меня, просто непосредственной угрозы не было, а вот явное желание выпить воды наличествовало.       Присев на выпирающий корень какого-то дерева, вяза, наверное, я откупорил пробку, и глотнул из фляжки. Потом, набрал немного в ладонь, и протёр лицо. Так, просто освежиться, пота почти не было. И уже там заметил, что все штанины облепило чем-то светло-серым. Такая тонкая вязь какой-то липкой гадости, наподобие паутины. Да нет же, это она и была.       В стоячем воздухе висел гадливый запах. Сухой и безжизненный, но чуть сладковатый, забивающий ноздри. Далёкий, но надоедливо стойкий. Запах высушенной мёртвой плоти. И сквозь него контрапунктом звучал его собрат и почти вечный спутник, явно и откровенно говорящий о близости тех, кто плетёт эту паутину. Запах хитина.       Издалека раздался неистовый рёв. С нотками обречённости. Даже представить сложно, что его могла издавать Рузурия. Раздался и заметался испуганным зайцем меж деревьев. Лесное эхо такое, любит обманывать. Хорошо, что со мной такие шутки не проходят.       Нацепив флягу обратно на пояс, я подхватил копьё и, едва ли не быстрее, чем до этого, побежал туда, где Рузурия, судя по тончайшей дрожи земли, шуму ветвей и отголоскам рычания, отчаянно билась с противником. И демоны меня побери, я знал, с кем она дралась.       Впрочем, саму битву я не застал. Последние секунды, что отделяли меня от места действия, вокруг царила почти тишина. Лишь едва различимый клёкот, шелест многочисленных ног, да неразличимый шёпот. Навряд ли издаваемый двуногим.       Мне нужна была точка обзора. Мелькнувшие сквозь огромные стволы деревьев, элементы картины давали слишком мало информации. Но вот мои наихудшие опасения они подтвердили.       Хреновы арахниды.       Хренов я.       Хренова кора.       Последнее я произнёс про себя, когда, резко оттолкнувшись, взлетел на бугристый дуб. Пребольно ударивший меня по ладоням своими бороздами коры. И тут же закреплённое за плечом копьецо щёлкнуло по затылку. Да чтоб тебя!       Призвав когти, я прополз на ближайшее разветвление, и осторожно высунулся. За тем, чтобы нырнуть обратно и выругаться молчаливо.       У подножья огроменного, даже на фоне всех прочих, кряжистого дерева, царил какой-то голубовато-зелёный хаос. Части тела многочисленных пауков усеивали практически всю эту поляну, а взрытая местами трава была залита голубоватым паучьим ихором. Местами валялись клочки белесой паутины. Металлом воняло даже здесь.       Воздух прочерчивали толстые нити. Без особой гармонии и порядка, просто как можно гуще, да плотнее. И на них бегали немногие оставшиеся в живых пауки. Две младшие арахниды, судя по размерам и слабому подобию верхней половины на человека. И одна старшая. Крупная, нечеловечески бледная и грудастая на изумление. Ну вот зачем им они? Молоком они никого не выкармливают же. Бедного Фалека смущать?       Кто о чём, а Ухват о сиськах.       Потряся головой, я вновь спрятался. Попадаться им на глаза не хотелось. Раньше времени, по крайней мере.       Я выждал достаточно, чтобы из моих мыслей стерлись видения тех шаров, а какой-нибудь взгляд, заинтересовавшийся было движениями в зеленоватом полумраке, успел их забыть. И вновь высунулся. Стыдно признаться — залюбовавшись старшей арахнидой, я и думать забыл о Рузурии.       Её алебарда висела на толстенной нити, печально покачиваясь, удерживаемая за один лишь кончик. Ну и липкая же гадость, эта паутина.       А сама принцесса валялась на земле, в окружении как расчленённых всяко-разно пауков и пары младших арахнид, так и их живых собратьев, что споро окутывали её своими выделениями, начиная, почему-то, от ног. Ну и кратеров — видимо удар с прыжка её второй сущности нравился.       Эх, не теми тебя выделениями покрывают, малышка. И не те.       И закономерно Рузурия раз за разом обрывала эти попытки опутать себя. Вот только на руках у неё оставалось этой оборванной паутины всё больше и больше, в движениях её чувствовалась надвигающаяся усталость, а самые первые, толстые и серебристые верёвки паутины, что охватывали её лодыжки, разорвать у неё не получалось. И на её миленьком личике была такая бледность, что даже страшно стало. Не серость, а именно бескровная бледнота. На траве были и рубиновые потёки. Редкие, к счастью.       Нависающая над ней, вниз головой, арахнида, прижав к щекам ладошки, тихонько бормотала нечто. Радостная и довольная. И осматривала лежащую на траве, как рачительный хозяин рассматривает бычка — не жилист ли, не болен, достаточно откормлен? Резать его сейчас, или подождать до праздников?       Ням-ням.       Именно в неё и отправилось моё копьё. Прямо в полёте, кхекнув, я метнул его в паучиху, и, пролетая мимо алебарды, подхватился за древко. И повис вместе с ним. Проклятье!       Только там, держась одной рукой, я сумел разглядеть, что висим мы с ним на такой же серебристой нити. И будь я проклят, если её создала не та арахнида, что… Отмахнулась от моего копья играючи. А сейчас смотрела на меня теми же, но куда более счастливыми, непроглядно-чёрными глазами.       Когда-нибудь я начну вспоминать важную информацию вовремя. До того момента, когда мои шаловливые руки, ноги и прочие выпирающие части будут делать какую-нибудь хрень. Но не сегодня, ведь…       Ведь сегодня нам пи…ец.       Арахнидам ведь тоже нужно размножаться, верно?       «Троллья» ночь любви плавным, танцующим шагом, переходила в разряд «паучьих». И будь я проклят, если эти любительницы вязких белесых выделений не поедают своих партнёров по спариванию.       Вот честно, сейчас мне, как никогда в жизни хотелось приступить к ретираде. Свалить как можно дальше. Вот только — покосился на лежащую Рузурию, посмотрел в её глаза, что явно сигнализировали мне сваливать отсюда — я не могу. Не имею права. В том, что принцесса обречена стать ужином стае пауков и паучих, присутствовала настолько огромная доля моей вины, что бросить её мне не позволяла ещё одна грань моего характера. Самая, блин, самоубийственная. И самая сильная. Совесть.       Что мы имеем? Кучу проблем, в основном.       Что мы хотим? Чтобы не поимели нас.       Что мы можем для этого сделать? А ничего.       При сохранении статус-кво, всем участникам нашей встречи светила долгая и мучительная смерть. Как же там было?..       «Съедят тебя, схарчат всех близких твоих, владенья слопают, одно лишь будет жить в веках — погибших слава боевая.» За достоверность слов не поручусь, но вроде так звучал гимн далекого прошлого.       Ну что же, мне подходит.       Вновь прокусив губу, я плюнул солёной ржавой слюной в ладонь, и обхватил ею треклятую паутину. Секрет своих способностей всё одно сохранять не имело смысла, так что использую их открыто.       Уж не знаю, кем были те, кто породил меня, но в наследство они кое-что мне оставили. Эту самую кровь, что при моём желании могла отчасти контролировать время. Правда сил телесных на это уходило немерено, а сам я уже успел не слабо так потратиться. Но уж на паутину их должно было хватить.       Хорошенько растерев рдяную субстанцию по верёвке, я убрал руку и приказал несчастным каплям крови замедлиться. Жидкость послушалась.       И, подтянувшись на своих «качелях», я дёрнулся вниз. Тот участок, для которого время шло не просто медленно — оно практически остановилось, оказался не способен противостоять импульсу, в миллионы раз усиленному. Предполагаю, что слабоватое, по сути, напряжение паучьей верёвки, в небольшой сфере безвременья, обернулось почти скоростью молнии, или света, быть может. И естественно, выдержать эту скорость она не могла. Со звонким щелчком белесый тросик лопнул, та замедленная часть его полностью растворилась, а я, вцепившись в алебарду, отправился в путешествие к земле.       Кроме контроля времени, Наследие даровало мне и пару-другую иных плюшек, вроде: скорости, выносливости, силы и когтей на руках и ногах. Спасибо хоть, что последние я мог убирать по своей воле.       Приземлился на ноги. Почти мягко, лишь зубы щёлкнули, едва не прикусывая язык. Взмахнув пару раз на пробу алебардой, я поморщился. Тяжела, инерциальна, баланс дерьмовый и ручка неудобная. Впрочем последние два фактора — дело десятое. Баланс для древкового оружия не столь важен. Вновь призвав когти, я обхватил толстую рукоять и приготовился к бою, который, почему-то, всё никак не наступал.       Арахнида рассмеялась. Радостно, задорно, словно…       — Это пра-ас-сдник какой-то, — прошелестела её человеческая половина, пощёлкивая жвалами. Вот же гадость — нижняя челюсть просто распалась на копошащиеся сегменты, продемонстрировав сизую глотку хозяйки. — Бла-аш-шенство… Сегодня оч-щень удач-щная ноч-щь. Покуш-шаю я, покуш-шают дети. А главное…       Глядела она исключительно на меня. Вот честно, мне не понравился этот взгляд. Понимаю, что я сам частенько разглядываю голодным и похотливым взглядом кого ни попадя. Но это другое! Я же не насилую, верно? Почти никогда такого не было. И сожрать не хочу никого, после спаривания. Это было бы совсем уж некрасиво, я считаю.       А тут вот… Нихрена себе язычок! Что он со жвалами творит! И груди эти… Очумительные…       — Т-ты… пришёл…       От первого плевка паутиной я уклонился. Попутно умудрившись подмигнуть Рузурии. Хитрая восьминогая гадость, подобравшись ко мне со спины, приподнялась на лапках, выставляя свой… свою задницу. А ведь так подумать, их паутина это…       Да не-эт. Не может быть.       Белесая струйка пролетела мимо, провожаемая моим взглядом. Описав дугу, она вляпалась в какое-то дерево, расползаясь кляксой.       Развернувшись, я бросился к наглецу, без особых проблем пронзая головогрудь. Жалобно заверещав, паучок, между прочим с меня размером, опал на траву. Вот бы и с остальными было так же просто.       Во второго я алебарду метнул и, поскочив следом, выдернул её, тут же обрушивая на третьего. Легко, даже не почувствовал сопротивления. Сплюнув на волосатый чёрно-красный панцирь, я поднял своё оружие и развернулся. Обвёл взглядом несколько сотен, а то и тысячу поблёскивающих паучьих глазок и немного помрачнел. К противникам, похоже, прибыло подкрепление.       Дерьмо, Фалек!       Висящая вниз головой арахнида, крутясь вокруг своей оси на выходящей из паучьей задницы нити, продолжала радостно смеяться и хлопать. Каждый убитый мною паучок, сопровождался бурными овациями с её стороны.       А вот её младшие сотоварки, были явно огорчены. Ну да, у них же разделение обязанностей, стратифицированное, мать их, общество по генетическому принципу. Старшая рожает младших, младшие рожают рабов. Осеменяют их… Даже думать не хочу об этом.       Так что убивал, похоже, я не её детей, а всё больше внуков. Прямо на глазах довольной бабули.       Закончилось всё быстрее, чем я думал. Орды пауков… ну ладно, не орды, их была-то какая-то жалкая сотня. В общем, наскакивали они без особой тактики, просто вставали и заплёвывали меня своими выделениями. Сволочи. Даже без залпов, по готовности. Уклоняться было не так, чтобы очень сложно, а разносить пауков на части было где-то даже весело.       Ровно до того момента, когда две младших арахниды не устремились к Рузурии. Чуть запыхавшийся, я заметил это довольно поздно. И на сей раз у принцессы появились проблемы с отдиранием нового вида паутины. Исторгаемая паучихами жижа была вязкой, липкой и застывала куда быстрее. Так что, подёргавшись немного, с трудом отрывая руки от сероватой хрени, она обернулась ко мне и крикнула:       — Убегай, Фалек. Брось меня.       — Ага. Давай, пока, — помахал ей рукой я.       И, чуть улыбнувшись, Рузурия закрыла глаза, бессильно откидываясь на траву. Парочка паучих тут же ускорилась.       Голова первой приняла на себя удар крюка с честью, так сказать. Топорище навряд-ли тут помогло бы, нет у них там важных органов. Лишь пищевод, ядовитые протоки, да несколько глаз, продублированных на паучьей половине. Вот у старшей арахниды кое-что там есть, но не у этих уродищ.       Хитиновый череп её жалобно хрустнул, крюк вонзился глубоко в мягкие ткани, по самое основание, и тут же выполз из глаза изнутри, когда я потянул инструмент на себя. На белый панцирь хлынули брызги зелёного ихора. Вот только на скорость движений арахниды это не повлияло никак. Подняв верхние конечности, она вцепилась в древко.       Её сестра, что поднимала в это время ноги Рузурии, дёрнулась было в мою сторону, но опоздала. От рывка, сочленения на «шее» едва не вылезли из пазов. Запнувшись о тело, первая арахнида, с украшением в черепе, полетела вперёд, ко мне под ноги.       Больше двух лап снизу — лишнее. Я всегда так говорил. Ну почти всегда.       Используя алебарду, как рычаг, я выломал гадливую бошку паучихи, запрыгнул на её мягкий круп, и, наградив приблизившуюся вторую паучиху конским ударом ноги, тут же вонзил пику в головогрудь первой. Прямо в её хренов ганглий. И, тут же выдернув алебарду, ещё раз пробил панцирь, но уже чуть выше — не было уверенности, что одного удара хватит.       Ну какая же дрянь, этот ваш ихор. И паутина ваша — дрянь. Да и сами вы…       — Ч-щудес-сно… Прекрас-сно… — взорвалась овациями старшая арахнида. — Добей ещ-щё одну.       — Только если она этого захочет.       — О-о, она зах-хочет…       И впрямь, захотела. Младшая двигалась странно, едва не укладывая свою верхнюю половину на паучью часть, она медленно переступая лапками, приближалась ко мне, стоящему на её мёртвой сотоварке. И отчаянно дрожала каждым сочленением, словно бы…       Я не я, если паучихе не хочется свалить. И только приказ своей прародительницы вёл её сейчас на убой. Ну естественно.       — Слушай, мерзость, а для чего это тебе?       — Для ч-щего?.. — удивлённо щёлкнула жвалами та, на пару мгновений усмиряя радость. И чуть виновато ответила, словно оправдываясь. — Так они ш-ше с-слабы… Глупы… Плох-хой материал попалс-ся.       — А. Понял. Ну что, я её прибью и мы с Рузурией пойдём? Услуга за услугу, верно?       — Ч-щто? — непритворно удивилась арахнида. — Нет, конеч-щно!       — Ну… — проворчал я, добивая последнюю прислужницу арахниды. — Где-то так я и думал.       Её мне было почти жаль. Младшую. Правда жалость эта, была слишком уж глубоко погребена под омерзением и неким глубинным страхом. Ну вот не любят насекомых и пауков люди, что уж тут поделать. А я наполовину человек, как никак.       — Ты в порядке? — шепнул я Рузурии.       — Д-да…       — Свалить отсюда можешь?       — Я н-не…       — Да мне похрен, что ты там думаешь, уродина! Или валишь прочь, или я прибью тебя и расчленю прямо здесь, чтобы этой твари нечем было кормить своих будущих детишек, — прошипел ей прямо в лицо я. — И угадай с трёх попыток, как быстро ваше племя изведут? Когда она тебя как следует распробует?       — Плохо будет, — почти твёрдо ответила девушка. Со злостью на меня зыркая. Хорошо.       Порезав о лезвие палец, я растёр кровь по всему острию. И, пока ускоренное время не стёрло металл в ржавый порошок, быстро разрезал нити. Извини уж, Рузурия, но топорище своё тебе придётся править. Металла хватило почти впритык, до конца разрезать путы бывшее острие не смогло. Крупный полуовал истлевшей кромки проникал в топор до середины, а по краям бугрились волны поменьше. И сраная паутина удерживала ноги Рузурии одной тонкой нитью. Хорошо, что толстая паутина не плетёная верёвка, а сплошной материал, изрядно потраченный, так сказать. Разорвать её остаток девушка смогла сама.       Напоследок я отдал немного ошеломлённой Рузурии её алебарду. Я вполне могу обходиться без этого оружия, а вот она точно нет. Девушка взяла древко, кивнула слабенько, и сделав пару шагов, остановилась. Кажется, тут нужны экстренные меры.       Я подскочил к ней одним прыжком. Залез под юбку, возлагая ладонь на округлые крупные ягодицы. В её удивлённом взгляде, сверху вниз, на сей раз не было и толики той злости, что появилась в первую мою провокацию. Трусиков у неё, очевидно, не было.       — З-зачем ты это делаешь?..       — Хочется вот. Я же похотливый засранец, — пожал плечами я, опуская руку ниже и протискиваясь меж её мягких бёдер. Всё дальше и дальше. Пока, наконец, она не вздрогнула испуганно.       — Какая же ты сво…       От удара левой руки я уклонился и погладив пальцем краешек её шелковистой мягкости, вытащил руку.       — Раз я такая сволочь, то иди отсюда нахрен, дура сисястая!       — Ненавижу!       — Ага, вали давай, — покивал я, засаживая самый крепкий шлепок по заднице, что только мог. А мог я многое. — Считай, что от оплаты я отказался. Ты победила.       — Ай! — потёрла она попку. Зыркнула злобно и, наконец, побежала прочь.       — Ну вот и договорились. Героиня, м-мать её. Тут только один герой, и огромных сисек у него нет, — проследил я за девушкой, пока она не скрылась за стволами деревьев. — Ну а теперь с тобой разберёмся.       Паучиха сложила ручки на своей груди, подперев подбородок. Позёрка. У тебя же не то положение. И перебирала жвалами она как-то даже задумчиво.       — Ты ш-ше понимаеш-шь, ч-щто это бес-сполес-сно? — спросила она, принявшись раскачиваться из стороны в сторону. Нашла, блин, качельки.       — И с чего бы это? Я сейчас добью тебя, полюбуюсь немного и отправлюсь по своим делам, — пожал плечами я. — Рузурии в любом случае ничего не грозит.       Жаль, что уверенности в этом у меня не было.       — Наивно думать так… Но мне нравитс-ся твоя отвага, — произнесла она, останавливая качку. — Я рош-шу прекрас-сных детиш-шек от твоего с-семени. Да-а-а…       — Обойдёшься, паскуда.       — Грубый ч-щеловек…       — Угу.       Буркнул я ответ уже выставив здоровенные свои когти на максимум. Хорошие такие кинжалы, выходящие прямо из пальцев. Вернее, сами пальцы словно ими обратились. Цвета полированного рога, с тёмными вершинами, острыми даже на вид. Единственное оружие, что я был способен локально ускорить и без крови, не опасаясь, к тому же, их распада.       О боги, как же эпична была наша битва…       Да нихрена она не эпична, Фалек. Как был записным балаболом, так и остался.

***

      Земля.       Покрытая прелой листвой поверхность покачивалась перед моими глазами. Туда-сюда… Сюда-туда… И не останавливалась же, гадина.       Порой в поле зрения вползали исполинские стволы дубов, кедров, ясеней. Перевёрнутые. И гигантские. Пожалуй, если бы весь наш мир был бы женщиной — именно здесь находился бы её интимный холмик. Ну а каждое деревце, что возносило свою крону на умопомрачительную высоту — её волоском, одним из тысяч и тысяч, соответственно. Впрочем, если судить по всей ситуации целиком, то наш мир это скорее мужчина, и я сейчас нахожусь прямо в разверстой и волосатой его жо…       И вот вечно же тебя, Фалек, тянет на какую-то пошлятину.       Вот ей богам, мог бы — дал себе пощёчину. Возможно, стоило не о низменном думать, во всю предвкушая свою награду, а внимательнее смотреть по сторонам, да наполнять свою тыкву мыслями умными и конкретными.       А с другой стороны, что может быть конкретнее той чудесной груди?       Нет-нет. Не то. Другая конкретика. Я же ведь видел эту липкую срань вокруг, ещё во время первой нашей с Рузурией стычки, чувствовал тот странный запах, что в местах, подобных Мраколесью, всегда означает наличие проблем. Но я же, блин, о сиськах думал, верно? Какая там мозговая активность — эрекцию бы поскорее сбить. Ну а после…       Вот и сбил. Кретин. Полудурок.       — …идиот, извращенец, грудехват… ага.       Оральные упражнения в самобичевании — а иных я так и так не мог себе устроить — пришлось прервать. Она была близко, моя пленительница. Во всех смыслах пленительница. Как видом своих округлых мягких полушарий… да считай почти шаров. Так и тем, что…       — …твою же… — я завозил ещё быстрее своей зубочисткой по опутывающей всё моё тело белесой хрени.       Мои путы не брала даже ормузская сталь. У коротышек тамошних что — брак попался? Она же должна резать вообще всё, что только можно и нельзя! Или это клинок кинжальчика так на меня обиделся за извращения всякие-разные, отказываясь сейчас выполнять свою работу? Ну не мечом же мне ковыряться в зубах, блин, и точно не когтями. Извини уж.       Как я достал засапожник, лучше не упоминать. Скажем просто, что это потребовало от меня некоторых акробатических упражнений, хорошей реакции и просто кучи отчаянного везения. Вообще-то, госпожа Фортуна мне улыбнулась в этом моменте во всю ширь своих прелестных губок. Хоть иди и в кости играй. Жаль, что сделала она это поздно, когда я уже висел в путах той носительницы прекрасных грудей.       И эти прек… и она уже приближалась.       Тебе, Фалек, похоже, конец.       Честно сказать, было немного страшновато. И я не стесняюсь в этом признаться. Уверен, что если бы кто-то услышал мою историю, то точно разделил бы со мной сие чувство.       Каждый наёмник, да и простой, но опытный вояка тоже, знает, если тебе страшно — затяни песнь боевую, задорную да громкую. И пугливая хладная крыска уйдёт, спрячется в глубокую свою нору, откуда этой падле, в общем-то, не стоило и вылазить.       — Жила-была девушка Хельга… — во всю ширь лёгких заорал я. И имя это гулкое частое эхо подхватило, разнося окрест.       Приближающаяся замерла. Я отчётливо это услышал, на другом уровне звука, чуть ниже и глубже, чем простой мой голос, скрежет хитина по натянутым нитям, щелчки её суставов и глубокое частое дыхание — всё это остановилось, замерло. Но спустя вязкие мгновения, сисястая угроза продолжила движение. Ровно в такт моему сердцу.       — Папаша её — молоде-эц! — постарался я не дать петуха. Не моя вина — интонация строчки подразумевала. У меня же тут не было акапельного запевалы, как в отряде, только лишь я один, печально покачивающийся в сраном коконе.       Раздалось шипение. Огорчённое и раздосадованное. Дамочка явно хотела мне сделать сюрприз.       — На заднице, молвил он… — поперхнулся я. Висеть вниз головой и горланить во весь голос солдатскую песню — это не эльфьи груди мять, скажу я вам, так что перед фальцетным завершением строфы я перевёл дух. — Вре-эдна-а-а-а!       Увидел её я рано, слишком рано. Не успел допеть песенку. Почему-то, раздражённая нелюдская барышня решила разом ускориться. Жаль, что она не знала точной границы моего ночного зрения, а то бы я мог её попросить замереть так, чтобы видеть лишь эти прекрасные белоснежные груди её верхней половины. Без… остального. Да, очень жаль.       — …сидеть! Посадил на коне-э-эц…       Она зависла ровно посредине двух толстенных стволов, на едва заметной паутине, заинтересованно покачивая головой. Наши глаза, мои, почти человечьи, и её четвёрка чёрных, м-мать их, линз наконец встретились. А после, заинтересованно пострекотав жвалами, она, балансируя с восхитительной грацией, перебежала по канату паутины. Если, конечно, в движениях её сегментированных ног можно было найти хоть что-то восхитительное.       — У-у-у… представьте себе… представьте себе… На свой… бугристый… пе-э…       Знаете, когда на вас прыгает здоровенная арахнида, обнимая всеми ногами — петь очень сложно. Не столько от страха — я не вру! — сколько от вида её приближающихся великолепных сисек.       — Птич-щка моя певч-щая, ты тут не с-скучал бес-с меня? — произнесла она, приближая своё лицо к моему. И жвалами — щёлк-щёлк. Бр-р.       — Ну что, тварь, догнала Рузурию? — вопросил я, вовсю пялясь на шары.       — Нет. Но ты не переш-шивай. Их племени не долго ос-сталос-сь. Когда ты ис-сольёш-шьс-ся в меня, я напитаюс-сь твоим телом и порош-шу прекрас-сных детиш-шек.       Покосившись на неё исподлобья — грудь провожал взглядом до последнего, и глазами, и наклоном головы — я печально моргнул ей и обречённо покачал головой. Краем глаза отмечая соседние коконы, из которых торчали кое-где высушенные головы гигантских орлов. Похоже, что я тут не первая «птичка». И где только ловит их?       Конечно же я не скучал, паскуда. В самокопаниях вообще время быстро идёт.       Эх, если бы я тогда поступил иначе…       Фалек, ты, повторюсь, идиот.