Сёстры Чернопёровы

Он сидел печален и подавлен, тёмные полосы неизвестной материи перекрывали лицо, оставив лишь глаз, погребальная лента перебиралась в чуть подрагивающих пальцах, иногда слегка выскальзывая, но быстро возвращаясь на прежнее место. Юноша выглядел не как обычно, будучи словно в замешательстве, он не моргая смотрел в одну точку, лишь изредка зажмуриваясь в порыве мыслей. Я не знал, как повести себя верно, пусть и не должен был начинать с ним диалог или расспрашивать о жизни, как бы то ни было, я долгие века тому назад поклялся быть глухим к человеческим мольбам и только порой улавливать тихие стоны. Но часто, возвращаясь с бесплодных почв, в одиноком свете окна я видел этого парня за работой над скульптурой. Мрамор под его руками таял, принимая форму чего душе угодно, а в финальном итоге выглядел настолько естественно и живо, что даже верилось в его разумность. То, как статуи открывали глаза, первый раз смотря на мир по-детски наивно и удивлённо, после неуверенно сходя с низенького пьедестала, было удивительным зрелищем, забравшим моё свободное время навсегда. Тогда же инструменты творца лежали бесхозными железками вокруг, печально блестя в свете луны. Ей здесь нечего делать, так что занавески были плотно задёрнуты, и только тонкая ниточка взгляда светила проникает внутрь. — Здравствуй, Славен. Кивок и молчание, мне не ответили. — Выглядишь потерянно. — Верно, — творец кивал вновь. — ведь меня не нашли. — Но в округе города тысячи человек, как можно потеряться? — Он удивляет меня каждый раз, какая отрада, ещё не всё утрачено здесь. — Однако я смог. И тишина. Мои крылья расправились в руки, цепляясь за спинку стула, а я устремил взгляд на разбитую плиточку, недавно служившую пьедесталом мраморному сыну. — Человеколюбец — звание, заслуженное кровью и потом, к которому я не стремлюсь. — Славен приподнял голову, окинув потухшим взглядом осколки, волосы, мокрые от пота, липли к вискам, перекрывая обзор. — Ты помнишь Аифала? Тот парень, полгода отроду. Я помню, как старался над его глазами, чистыми и добрыми, вышел чудесный юноша, боже мой. Я слышал, как мерно, почти надоедливо, тикают часы, хотя в этом доме таковых отродясь не водилось, но звук всё-таки доносился откуда-то справа. Творец отвернул голову от меня, чуть раздумал и посмотрел единственным предоставленным взору глазом аккурат в душу, не моргая и словно в ожидании. — Он мёртв. Я не помнил никакого Аифала. Должно быть, это дитя прошло мимо меня каким-то странным образом, но не это волновало сильнее всего. О смерти сыновей Славен мало, когда заводил разговор, и то обычно с тоской молвил, как они испустили дух в кругу семьи, будучи отличными мужьями и отцами. Такие разговоры грели душу, пусть и обстоятельства были крайне к тому нерасполагающими. Однако сей рассказ меня озадачил. Почему Аифал умер так рано? Что случилось? Предугадывая мой не озвученный вопрос, творец продолжил. — Человека сгубил человек, Птак. Так бывает. — Я восхищался Славеном, он никогда не стыдился своих эмоций, и тогда не сдерживал горьких слёз. — Не в любви ли суть сегодняшних мечтаний, друг? Ведь из каждого угла твердят нам, что это светлое чувство — смысл жизни? Уже я кивнул в ответ, не поняв к чему всё шло. Я был глуповат тогда и не смог в полной мере осознать всего, сейчас же я понял, как Славен был прав в своих словах, мне стоило учиться у него, внимать каждому слову, ловя взгляд и мысль. — Тогда почему же мой Аифал умер даже не из-за любви, а от неё? Разве так поступают с влюблённой душой? — Чуть покрасневший от горя глаз, прижмурившись, смотрит куда-то за пьедестал. — В чём суть выяснять что-то, любви достойны все: робкие барышни и добросердечные юнцы, стервозные гарпии и неудержимые ураганы, и проявлять любовь достойно столько же. А к чему рубить с плеча, даже если не прекрасная бабочка в вальсе с цветком, а два цветá сплелись воедино? Я был плох в поддержании разговора, оттого решил молчать, раз не знал, что говорить. Пол под ногами из плотного дерева мягко переступил в густую траву, а я поднял ноги от неожиданности, когда Славен в то же время лишь встал со стула и прошёл три шага, отдалившись от меня. — Рыба не гниёт с головы, это глупость. Гниёт брюхо и всё что внутри, сердце, лёгкие. — Руки заложены за спину, носок высокого сапога разглаживает траву. — А после того, как душа разложилась, умирает и голова. Человек способен ещё долго жить со ржавым мозгом и отсутствием сердца, увы. Проходят бесконечно долгие дни, сменяя солнце на луну, после чего Славен повернулся ко мне, посмотрел глаза в глаза и, кивнув в знак прощания, разлился длинной рекой, которую многие и по сей день, почему-то, называют озером, что верным не является. Водная лента уходила куда-то в Белые Горы, я, если честно, не разглядел тогда, а пролетать мимо не удавалось. Славен не мёртв, вовсе нет. То, что никогда не рождалось, умереть и не может, это простые истины, ныне творец соединён с миром ещё больше, а значит видит все пороки и согрешения чётче. Люди довольно наглый народ, который лишь почуяв божеское отношение к себе, злоупотребляют им, то и произошло в истории Славена, что проявил невиданное мной ранее милосердие и всепрощение, однако любому терпению есть конец, запомни это, мой друг, запомни и никогда не забывай.

***

Ты слышишь, как я дышу? Как выплёвываю кровь из лёгких, как рву оковы человечности? Я восстаю из холода, я восстаю из сумрака, я восстаю из бреда, из чёрствого невежества, я покидаю людей без зазрения совести. Взгляни! Взгляни, греховный, на трупы братьев твоих, покрытых слоем безбожия и отчуждения. ПОЧУВСТВУЙ БОЛЬ ТВОЕГО НАРОДА, ПОСМОТРИ В ГЛАЗА МАТЕРИ! Вы убиваете ближних, спорите о мнимой свободе, отнимая её у друг друга, забираете права и веру в завтра, но потом плачете мне в подол о несправедливости. Нет, вся ткань сыра, сыры и мои глаза от горестей ваших, которые вы создаёте самими, я не помогу, если вы сами того не захотите. Сколько боли уже причинено и сколько будет, в один день крови станет так много, что она потопит всё в этом мире, и тогда даже Ноев ковчег не станет спасителем. Как жестоки люди, замечал? Эта беспочвенная ярость полная желания заставить ближнего страдать. Почему единственным интернациональным языком по сей день остаётся язык насилия? Безусловно, его поймут все и даже, может быть, ответят что-то, но неужели годы развития и эволюции всё ещё не мотивируют сойти с пути наибольшего сопротивления? Дети, подростки, взрослые, старики, мне так страшно порой выйти в социум, так страшно быть высмеянным или отвергнутым за простой жест. Как я хочу вновь ступить на землю родного дома, увидать в небе тяжёлых рыб, томно вздыхающих после долгого пути, до боли в лёгких вдохнуть свежий воздух и житьжитьжитьжить. Вы можете это сделать, а мне нужно потрудиться, так почему никто из людей не пользуется своей возможностью, отпуская всё и не желая что-то менять в своём бренном существовании? У вас есть все ресурсы, всё необходимое, но рыбы уплывают всё дальше, а люди так и не пытаются даже подозвать их ближе. Я восстаю из хамства, я восстаю из раболепной любви, я забываю тебя. Я не могу так больше жить, мне нет нужды и сил, все, чего сейчас желает моя искалеченная душа, так это покоя. Твои глаза полны непонимания, весь в белом, окружённый перьями, ты ещё слишком юн для того, чтобы всё осознать, пусть и стар. Моя кожа крупными каплями стекает вниз, стекаю и я, река-озеро принесёт спасение и погибель людям, но земли тут всегда плодородные, несмотря ни на что.