Связаны белой нитью

      Палата была залита ровным, безжизненным светом больничных ламп. Шторы задёрнуты, но сквозь щель пробивался бледный луч утра — или вечера, Майкл уже не помнил. Время потеряло форму, расплавилось, как свеча, которую забыли задуть.       Крис лежал на кровати, такой же бледный, как простыни. Провода и трубки тянулись от его тела к мониторам, которые тихо пищали в такт сердцебиению. Грудь равномерно поднималась и опускалась — механически, спокойно. Слишком спокойно. Как пять лет назад, когда он лежал в той самой больнице, но в другой палате, и Майкл боялся дышать, чтобы не пропустить момент, когда это дыхание прекратится.       Только теперь аппараты пищали иначе. Не панически, а ровно, деловито. Как будто говорили: всё в порядке, он просто спит.       Афтон сидел на стуле, придвинутом вплотную к кровати. Его пальцы сжимали холодную ладонь брата — слишком тонкую, слишком неподвижную. Но тёплую. Это было главное.       — Ты слышишь меня? — спросил он тихо, в который раз. — Врачи сказали, операция прошла хорошо. Повреждённый участок… они его заменили, или восстановили, я не понял. Но ты будешь жить.       Он замолчал, вслушиваясь в собственные слова. Ты будешь жить. Он повторял их как мантру. Но внутри, под рёбрами, всё ещё сидел холодный комок страха, который не рассасывался.       — Крис, если ты меня слышишь… открой глаза. Или пошевели пальцем.       Ничего. Только тихое дыхание и писк мониторов.       Майкл опустил голову, прижался лбом к сплетённым рукам. Не плакал — слёзы кончились ещё три дня назад, когда он разрыдался, а Генри держал его, не отпуская. Теперь внутри была только пустота и тянущая боль в груди, как после долгой болезни.       — Я подожду, — прошептал он. — Я умею ждать.       — Это уж точно.       Голос Генри раздался с порога. Майкл поднял голову, не отпуская руки Криса. Мужчина стоял в дверях, держа два стаканчика с кофе. На его лице читалась усталость, но глаза были ясными, тёплыми.       — Принёс тебе кофе. Тот, с автомата. Он неплох, но горяч.       Афтон криво усмехнулся.       — Спасибо. Поставь на тумбочку.       Эмили подошёл, аккуратно освободил место среди салфеток и пустых стаканчиков (Майкл пил кофе литрами последние двое суток, почти не чувствуя вкуса). Поставил оба стакана, потом взял свободный стул и сел рядом — не напротив, а именно рядом, плечом к плечу.       — Медсёстры сказали, что он может спать ещё сутки. Организм восстанавливается, мозгу нужен отдых. Ты не обязан сидеть здесь круглосуточно.       — Я знаю. — парень не отрывал взгляда от лица Кристофера. — Но если он откроет глаза, а меня не будет… я себе этого не прощу.       — Я оставил номер. Нас бы вызвали.       — Всё равно.       Генри не стал спорить. Он тоже смотрел на Криса — на исхудавшее лицо, на глубокие тени под глазами, на длинный шрам, пересекающий лоб и теряющийся в повязке. Пять лет назад этот шрам был свежим, кровоточащим. Теперь он зажил, превратился в белую, блестящую полосу. Память об ошибке, которую Майкл носил на своих плечах.       — Ты можешь поехать домой, — сказал он, не глядя на него. — Принять душ, поспать в нормальной кровати. Я здесь один справлюсь.       — Я знаю, что справишься. — Генри откинулся на спинку стула. — Но я не хочу тебя оставлять. Если ты остаёшься — я остаюсь.       Майкл повернул голову, встретился с ним взглядом.       — Ты не обязан…       — Майкл. — Голос Эмили был мягким, но в нём звучала сталь. — Прекрати. Сколько раз я должен говорить, что я здесь не по обязанности?       Повисла тишина. Слышалось только дыхание мальчика и мерный писк кардиомонитора.       — Я привык быть один, — наконец сказал Афтон, и в его голосе не было самобичевания — только констатация факта. — С детства. Папа — работа и Лиззи, мама… она ушла, когда я был маленьким, а потом и вовсе. Крис был слишком мал, чтобы я мог на него опереться. А потом… потом я сам всё разрушил. Друзья бросили меня. Девушки… ах... Тоже не было. Только работа, смены, деньги на лечение. И ты. Ты появился, и я до сих пор не понимаю, зачем.       — Затем, что ты мне не безразличен, — просто ответил мужчина. — Затем, что я вижу, кто ты есть на самом деле. И затем… — он помолчал, — затем, что я тоже устал быть один.       Майкл медленно выдохнул. Его рука, лежащая на ладони брата, дрогнула. Он поднял её, сжал пальцы в кулак, потом разжал.       — Я не умею… строить отношения, — признался он. — Я не знаю, что нужно говорить, что делать. Я могу только… быть рядом. И то через раз.       — Этого достаточно. — Генри взял его за запястье, мягко разжал кулак, переплёл их пальцы. — Мы не торопимся. Крис сейчас на первом месте. Но потом… может быть, ты дашь нам шанс?       Афтон посмотрел на их соединённые руки. На свои побелевшие костяшки, на тёплую, уверенную ладонь Эмили. Кивнул — один короткий, резкий кивок.       — Ладно. Потом.       Они покинули здание и направились к машине. Врач сказал, что состояние Кристофера стабильное, он выходит из медикаментозного сна, но полноценное пробуждение может занять ещё несколько дней. Майкл мог остаться, но медсёстры мягко, но настойчиво попросили его уйти. «Вы нужны ему отдохнувшим, мистер Афтон. А в таком состоянии вы ему не поможете».       Генри вёз машину. Майкл сидел на пассажирском сиденье, глядя в тёмное окно. Фонари проплывали мимо, оставляя за собой жёлтые полосы.       — Я хочу съездить в ту пиццерию, — сказал он внезапно. — Про которую ты говорил. Где чертежи.       Генри бросил на него короткий взгляд.       — Сейчас? Ты устал, Майкл. Давай отложим на завтра.       — Нет, не сейчас. Но завтра. Утром. — Майкл провёл рукой по лицу. — Мне нужно… отвлечься. Не могу сидеть в четырёх стенах и ждать, когда Крис очнётся. Съезжу с тобой, посмотрю, может, что пригодится. Деньги на реабилитацию нужны.       — Это не срочно. Чертежи никуда не денутся.       — А мне срочно. — Голос Майкла стал жёстче, но тут же смягчился. — Пожалуйста, Генри. Мне нужно что-то делать. Руками. Не думать.       Эмили помолчал. Потом кивнул.       — Хорошо. Завтра. Но сначала ты отоспишься.       — Договорились.       Дом Генри встретил их тишиной. Майкл скинул куртку, прошёл на кухню, налил себе воды. Генри зажёг свет в гостиной и направился к Афтону.       — Ты голоден? — спросил он.       — Не особо.       — Я разогрею суп. Ты все день ничего не ел.       — Откуда ты знаешь? Ты же не всё время был со мной.       — Я был. Когда ты не видел. — мужчина открыл холодильник, достал кастрюлю. — Садись.       Майкл опустился на стул, наблюдая, как мужчина разогревает еду.       — Знаешь, — сказал Майкл, — я боюсь, что когда братишка очнётся… он не простит меня. Не сможет. Даже если захочет. Из-за той дурацкой штуки...       — Ты имеешь в виду, что он не сможет чувствовать обиду?       — Не только. Он не сможет чувствовать ничего. Ни обиды, ни благодарности, ни радости, что я рядом. Я буду для него… функцией. Человеком, который приносит еду и водит к врачу. А не братом.       Генри поставил перед ним тарелку с супом, сел напротив.       — Ты этого боишься?       — Да. Это эгоистично, да? Я хочу, чтобы он простил меня. Чтобы почувствовал это. Но если он не может… то это я должен принять. И просто быть рядом. Без ожиданий.       — Ты уже это делаешь. — Генри взял ложку, но не ел, смотрел на Майкла. — Ты был рядом, когда он спал. Ты ухаживал за ним, работал, копил деньги. Ты не ждал благодарности. Ты просто делал.       — Потому что я виноват.       — Потому что ты любишь его. — Генри мягко улыбнулся. — Ты не заметил? Виноватые так не поступают. Они делают ровно столько, чтобы закрыть гештальт, а потом сбегают. А ты… ты не сбежал.       Майкл опустил глаза в тарелку. Парень поднимался от супа, щипал глаза.       — Ешь, — сказал Эмили. — Завтра нас ждёт долгий день.       Афтон кивнул и взял ложку.

***

      Свет пробивался сквозь тонкие шторы, ложился полосами на пол и край кровати. Майкл открыл глаза — и несколько секунд не понимал, где находится.       Это было не в первый раз. Он уже просыпался здесь раньше — дважды, трижды, сбился со счёта. И каждый раз одно и то же: сначала липкое чувство чужого пространства, потом короткая паника, а после — осознание, что он не один, что это комната Генри, и что он сам, по своей воле, остаётся здесь ночевать снова и снова.       Потолок чужой. Люстра незнакомая. Простыни пахнут кондиционером и чем-то ещё — древесиной, кофе, может быть, самим Генри.       Он повернул голову. Мужчина спал на спине, лицом к нему, одна рука под подушкой, другая — на краю матраса, будто он тянулся к парню во сне. Сейчас, без очков, без своей обычной сдержанности, Эмили выглядел почти уязвимым. Ресницы длинные, морщинки у глаз — от улыбок и от усталости. Афтон задержал взгляд на его губах, потом быстро отвернулся.       Чёрт. Не пялься.       Он осторожно сел, стараясь не скрипеть кроватью. Ноги коснулись холодного пола. Тело ломило — он спал всего несколько часов, и то урывками. Перед глазами всё ещё стоял Кристофер — бледный, с трубками, с этим ровным писком мониторов. Но сейчас, в этой комнате, среди чужих стен, было что-то странное облегчение: будто он мог на время забыть про больницу, спрятаться здесь, в тишине.       Майкл натянул шорты, нащупал футболку на спинке стула. На секунду замер, глядя на спящего Генри. В другое время он бы, возможно, разбудил его — поцелуем, прикосновением, чем угодно, лишь бы не чувствовать себя гостем в чужой постели. Но сейчас не хотелось разрушать эту минуту покоя. Слишком хрупкую, слишком редкую.       Он вышел в коридор, стараясь ступать бесшумно.       На кухне было тихо. Холодильник гудел ровно, за окном начинало светать. Афтон налил себе стакан воды, выпил залпом, потом ещё один. Прислонился к столешнице, глядя в стену.       Он будет жить. Врачи сказали. Операция прошла хорошо.       А внутри всё равно ныло. Как будто страх пустил корни и теперь не хотел отпускать.       — Не спится?       Голос Эмили раздался сзади. Парень не обернулся.       — Прости, разбудил тебя?       — Нет. Я проснулся, потому что ты убрал руку.       Майкл замер. Это было сказано так просто — «ты убрал руку». Без упрёка, без намёка. Но внутри что-то кольнуло.       — Ты обычно держишь меня во сне? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Когда ты не убегаешь на край кровати. — Генри подошёл ближе, встал рядом, тоже прислонился к столешнице. Он был в одних пижамных штанах, майка мятая, волосы спутаны. — Ты спишь как ёж.       — Сворачиваюсь клубком?       — Угу. И бормочешь что-то. Про Криса. Иногда про маму.       Афтон сжал челюсть. Ему не нравилось, что кто-то слышит его во сне — даже Генри. Особенно Генри.       — Извини. Я могу спать на диване, если мешаю.       — Ты не мешаешь. — Эмили взял его за запястье, развернул к себе. — Майкл, посмотри на меня.       Он поднял взгляд. Янтарные глаза мужчины были серьёзными, но не строгими. В них читалось что-то ещё — терпение, какое-то почти бесконечное терпение.       — Я не жалуюсь. Я просто… наблюдаю. Ты мне не мешаешь. Ты мне нужен рядом. Понял?       Парень кивнул, не доверяя голосу.       — Хорошо. — Эмили отпустил его запястье, потянулся к чайнику. — Будешь кофе? Или чай?       — Кофе. Чёрный. Покрепче.       — Знаю. — Мужчина насыпал зерна в кофеварку, включил её. Затем открыл холодильник, достал яйца, бекон, помидоры. — Готовить будешь, или мне взять на себя?       — Давай я. — Майклу нужно было занять руки. Он подвинул Генри плечом, принимаясь за сковороду. — Ты вчера поздно лёг. Отдыхай.       — Я, между прочим, тоже умею готовить.       — Умеешь. Но я хочу.       Эмили поднял руки в знак капитуляции, сел за стол. Смотрел, как Афтон режет бекон, как взбивает яйца, как двигается по кухне, почти не касаясь предметов — привык к тесноте. В этой лёгкой, отточенной неуклюжести было что-то домашнее, что грело где-то в груди.       — Ты знаешь, — сказал Генри, — я давно так не завтракал. С кем-то. Не один.       Майкл не обернулся.       — Я тоже.       — Правда?       — Ну, с Кристофером мы завтракали, но это… другое. Он мой брат. Он ребёнок. А здесь… — Майкл запнулся, перевернул бекон. — Здесь по-другому.       — Как?       — Не знаю. Теплее, что ли.       Мужчина не стал уточнять. Он просто улыбнулся — уголками губ, едва заметно — и взял кружку с готовым кофе.       После завтрака они разошлись по своим делам — молча, без лишних слов, будто давно отработанный ритуал.       Эмили первым ушёл в душ. Афтон слышал, как зашумела вода за стеной, как мужчина задел локтем дверцу кабинки — тоже, наверное, привычка, потому что дверца каждый раз норовила соскочить с петель. Он невольно улыбнулся краешком губ, но сразу спрятал улыбку.       Оставшись один, Майкл вернулся в спальню. Кровать была ещё тёплой, с влажным отпечатком их тел на простынях. Он откинул одеяло, стянул простынь и пододеяльник с подушек, скомкал всё в охапку и отнёс в корзину для белья в коридоре. На обратном пути поправил край ковра — тот загнулся, когда они вчера задели его ногами.       Он услышал, как вода перестала шуметь. Через пару минут Генри вышел из ванной, обмотанный полотенцем, пар клубился за его спиной. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. Он прошел мимо Майкла, задев плечом, — случайно или нет, не разобрать. — Душ свободен, — сказал он, вытирая голову. — Вижу.       Парень задержал взгляд на его спине, на капельках воды, стекающих по позвоночнику. Потом резко отвернулся и скрылся в ванной.       Когда он вышел, Генри был уже одет: тёмные брюки, простая серая рубашка с закатанными рукавами. Он сидел на краю кровати и застёгивал ремешок часов на запястье.       — Ты долго, — заметил он, не поднимая глаз.       — Терпеть не могу сушить волосы. — Майкл провёл рукой по ещё влажным прядям. — Высохнут по дороге.       Генри поднялся, подошёл к нему вплотную, протянул руку и убрал мокрую прядь с его лба.       — Простудишься.       — Не простужусь.       — Упрямый.       — Знаю.       Они стояли так несколько секунд — слишком близко для друзей, слишком отстранённо для любовников. Генри первым сделал шаг назад.       — Я готов. А ты?       Майкл кивнул.       — Только куртку возьму. Там, наверное, холодно в этом… здании.       — Наверное, — согласился Эмили и вышел в коридор.       Они оделись молча. Афтон натянул свою старую джинсовую куртку — ту, что была вся в потёртостях, но удобную. Генри надел лёгкую ветровку поверх рубашки. Проверил карманы: ключи, телефон, бумажник, фонарик.       — Всё взял? — спросил Майкл, застёгивая молнию.       — Вроде да... Особенно инструменты в багажнике.       — Какие инструменты?       — Мало ли. Открыть что-то, поддеть. Сейф старый, мог заедать.       Майкл усмехнулся.       — Пошли. Машина ждёт.       Они вышли из дома. Утро было серым, небо обложило тучами, но дождь пока не начинался. Сырой воздух пах свежестью и мокрой листвой.       Афтон сел на пассажирское сиденье, пристегнулся. Эмили за руль, завёл двигатель.       Машина остановилась перед длинным, приземистым зданием из серого бетона. С первого взгляда его можно было принять за склад или заброшенный цех — такие же глухие стены, выбитые окна на верхних этажах, ржавые ворота. Но вывеска, едва заметная под слоем грязи и времени, выдавала бывшее назначение: «Circus Baby's Pizza World». Буквы когда-то были разноцветными, яркими, привлекавшими детей. Теперь они облупились, потускнели, и весь этот вывеска напоминала надгробие.       Майкл вышел из машины, огляделся. Тишина. Только ветер шелестел сухой травой и где-то далеко лаяла собака. Он поднял воротник куртки — воздух был сырым, прохладным, пахло железом и стоячей водой.       — Давно я здесь не был, — сказал Генри, обходя машину и доставая из багажника рюкзак с инструментами. — Лет двенадцать, наверное. Когда Уильям только построил это место, он пригласил меня посмотреть. Я тогда ещё не знал, зачем ему на самом деле эти роботы.       — А теперь знаешь? — Афтон посмотрел на него.       — Теперь — догадываюсь. — Эмили перекинул лямку рюкзака через плечо. — Пошли. Чёрный вход там, за углом.       Они обогнули здание, пробираясь через заросли крапивы и мелкий мусор. Запасная дверь была приварена к косяку, но кто-то уже до них вскрыл сварку — видимо, мародёры или просто любопытные подростки. Мужчина дёрнул ручку, и дверь со скрежетом поддалась, открывая проход в тёмную утробу.       — Света нет, — сказал он, достав из кармана фонарик и включая его. Луч ударил в пустоту, выхватив из темноты бетонный пол, ржавые трубы под потолком и далёкую стену с остатками краски.       — Сюрприз, — буркнул Майкл, доставая свой фонарик — маленький, брелоковый, но яркий. Они шагнули внутрь.       Воздух здесь был спёртым, затхлым, как в склепе. Майкл почувствовал, как по спине побежали мурашки — не от холода, от предчувствия. Он был в пиццериях отца много раз, но в этой — никогда. И сейчас, пробираясь сквозь полумрак, он почти физически ощущал, что это место пропитано чем-то неправильным. Словно стены хранили память о криках, которых никто не слышал.       — Мы в мастерской, — сказал Генри, освещая длинный верстак, уставленный какими-то приспособлениями, полуразобранными механизмами, деталями. — Уильям любил здесь работать. Говорил, что дома ему мешают дети.       — Детей он и так не замечал, — тихо ответил парень, проводя пальцем по слою пыли на верстаке. — Только Элизабет. И то не всегда.       Коллега ничего не сказал. Он направил луч на стеллажи вдоль стен — там лежали коробки с деталями, катушки проводов, готовые узлы для аниматроников. В углу — несколько роботов в отключённом состоянии, с потухшими глазами и безжизненно висящими конечностями. Их пластиковые лица в полумраке казались мёртвыми масками.       — Те, кого не успели вывезти, — прокомментировал Генри. — Фантаймы. Уильям гордился ими больше всего.       Майкл подошёл к ближайшему — высокий, под два метра, с медвежьей мордой и шляпой на голове. Фантайм Фредди. Даже сейчас, пыльный и разбитый, он внушал какую-то смутную тревогу.       — Зачем они ему были? — спросил Майкл, не оборачиваясь. — Развлечь детей?       — И развлечь, — Генри тоже подошёл ближе, светя на механизмы, — и… кое-что ещё. Понимаешь, когда мы работали вместе, я всегда отвечал за аниматронику. За то, чтобы они двигались, говорили, танцевали. А Уильям был идеологом. Он придумывал концепции, писал сценарии, управлял финансами. Но после суда… после того, как его отпустили, он ушёл в тень. Забрал часть наших наработок и создал это место. Я тогда не придал значения... Но потом…       — Что потом?       — Потом пропала Элизабет. И «Circus Baby's Pizza World» закрыли через день после открытия. Официальная версия — утечка газа. — Генри усмехнулся горько. — Но это ложь. Я видел чертежи. Те, что он показывал мне в самом начале. Там были… дополнительные функции, о которых мы с ним не договаривались.       Майкл повернулся к нему.       — Какие функции?       — Датчики дистанцирования, клонирование голоса, хранилища… — Генри запнулся, помолчал.       Слово повисло в воздухе, как удар ножа. Майкл сжал челюсть, чтобы не выдать дрожь.       — Ты хочешь сказать, что он специально их создал? Чтобы…       Афтон прислонился спиной к верстаку, глядя в темноту. Фонарик в его руке дрожал.       — Давай лучше поищем чертежи. Они должны быть здесь, в сейфе, или в ящиках.       Они разошлись по мастерской, перебирая инструменты, коробки, папки. Майкл открыл один из металлических шкафов — внутри лежали старые журналы, какие-то бланки, потрёпанные книги по робототехнике. Ничего полезного.       Генри возился у стеллажа с документацией, сдвигал стопки бумаг, просматривал пожелтевшие страницы.       — Странно, — пробормотал он. — Здесь должны быть хотя бы спецификации.       Он подвинул ящик, заглянул под него — и замер.       — Нашёл?       — Не уверен. — мужчина вытащил из-под ящика свёрнутую в трубку папку, перетянутую резинкой. — Это… не в моём стиле. Я свои чертежи храню в портфолио, а это…       Он развязал резинку, развернул плотные листы. Парень подошёл ближе, заглянул через плечо.       Чертежи были большие, детальные, с пометками на полях. Верхний лист изображал робота — женскую фигуру в клоунском наряде, с рыжими волосами и зелёными глазами. Бейби.       Генри перевернул страницу. Следующий чертёж — Фантайм Фредди с расписанными узлами. Потом Фантайм Фокси, Баллора.       — Это их рабочие схемы, — тихо сказал Эмили. — Но я такие не рисовал. Я делал принципиальные, общие. А здесь… здесь каждая деталь разобрана, каждый механизм описан. И функции…       Он замолчал, вглядываясь в текст.       — Что? — не выдержал Майкл.       — Здесь больше, чем я придумывал. Гораздо больше. — Генри провёл пальцем по одному из блоков схемы. — Датчик дистанцирования для координации в группе… клонирование голоса для приманки… хранилище для поимки… и это ещё не всё. Смотри.       Он развернул следующий лист — чертёж Бейби.       Майкл смотрел на чертежи, но видел совсем другое.       Он вспомнил тот разговор на кухне. Кристофер только очнулся после пяти лет комы. Сидел за столом, смотрел в стену и говорил — спокойно, без единой эмоции, будто читал книгу: «Элизабет не пропала. Её убила цирковая Бейби. Я видел».       Майкл тогда не поверил. Решил, что брату приснилось, что он что-то перепутал. Слишком жутко было даже думать, что отец создал робота-убийцу. Слишком больно — признать, что Крис это видел.       А теперь, глядя на чертежи, на эти холодные, продуманные линии, он вдруг понял.       Братишка не врал. Он действительно стоял там, в той комнате, и смотрел, как клешня сжимается вокруг его сестры. Видел, как она исчезает. Слышал её крик — или, может быть, уже не слышал, потому что сам кричал.       «И что он чувствовал тогда?» — подумал Майкл, и внутри всё оборвалось. — «Ужас. Беспомощность. Желание, чтобы кто-то — кто угодно — подбежал, спас, закрыл собой».       Но никто не подбежал. Отец был занят. Майклу было плевать.       И Крис остался один. С этим знанием. С этим страхом.       Майк помнил, каким стал брат после исчезновения сестры. Не спокойным — нет. Он стал хуже. Чаще плакал, вздрагивал от любого шороха, просыпался по ночам с криком, отказывался оставаться один в комнате. Рисовал в альбоме чудовищ — роботов с острыми зубами, с красными глазами. Искал защиты у отца — тот отмахивался. Искал защиты у него, Майкла — а он надевал маску Фокси и выскакивал из-под кровати. Запирал его в мастерской. Смеялся, когда брат колотил в дверь и умолял выпустить.       «Я не видел», — подумал Майкл с острой, режущей болью. — «Я видел только нытика, плаксу, мальчика для битья. А он… он пытался справиться с тем, что видел смерть сестры. И я не помог. Я только сделал хуже. Каждую ночь. Каждую игру. Каждый раз, когда надевал маску».       А потом случился укус. Челюсти Фредбера сомкнулись. Кровь, крик, тишина. И Крис, который очнулся через пять лет — пустым, спокойным, бесчувственным. Не потому что сам отключил чувства. А потому что его мозг, перегруженный годами страха, ужаса и предательства, просто отключил их. Как выбивает пробки при коротком замыкании. Так ещё и лобная доля была повреждена.       — Майкл? — голос Эмили вырвал его из оцепенения. — Ты как?       Афтон провёл рукой по лицу. Она дрожала.       — Крис знал, — сказал он хрипло. — Он всё время знал про Бейби. Видел смерть Лиззи. А после этого… он стал ещё боязливее. Он... Он искал, к кому прижаться. А я… я отталкивал его. Снова и снова. Я думал... Я не знаю, о чем думал тогда...       Он замолчал, сглотнул. И снова эта дрожь... Противная, беспокоящая.       Мужчина не ответил — лишь мягко коснулся плеча Афтона, давая понять, что теперь он не один.