Короткие встречи

      Река Ханган. Мост «Жизни». Хван Хёнджин, 21 год, второй курс. Запястья обеих рук сильно чешутся. Он приходит сюда уже второй год, и всё никак не решается.              Умирать страшно. Безумно страшно.              Джин учиться там, где, он думает, ему не место. Он не знает, кем он хочет себя видеть. Ему не нравится загорать, не нравится нескончаемое лето на песочных берегах около дорогих коттеджей. Парень также не любит помогать людям, не любит выделяться, но всегда оказывается в центре компании. Хёнджин не дурак, но и не умён, чтобы интересоваться чем-то элитарным или поддерживать разговоры о политике, которая является главным направлением его специальности.       Хван Хёнджин прост по натуре: закончил среднюю школу на хорошо, смог поступить в старшую школу, закончить её с неизменными четвёрками, кроме искусства, оно на удивление Джина, выходило у него достаточно сносно по мнению преподавателя, что каждый раз промывала ему мозг поступить в художественный университет. Поступив в университет, жизнь немного стала сложнее, но с этим он тоже как-то справляется. У Хёнджина нет, такого великого и могучего синдрома отличника, что был у неторных его одноклассников, и который есть у одногруппников. Он просто учиться хорошо.       Хёнджин всегда плыл по течению. Тёплая вода, немного розоватого оттенка градиентом переходящая в малиновый, а потом и в светло-фиолетовый, с маленьким сиянием белых блёсток, вот такая река сопровождала по течению жизни Хёнджина. И он был не против этого. У Джина был лучший друг, они знали друг друга очень хорошо. Его друг был амбициозным, талантливый, за что бы он ни брался, то конечный результат был настоящим произведением искусства и взрыва креативности. На его фоне, Хёнджин чувствовал себя ещё большим серым пятном. Не то, чтобы Хван завидовал, он был искренне рад за своего близкого друга, который так целеустремлённо пробирался к своей мечте художника, но пустота от осознания собственной серости давила на плечи Джина.       На последнем году средней школы, друг Хвана предложил прекратить их общение. Кажется, ему стало скучно от такой посредственности в их дружбе, когда он встретил новых, ярких и таких же талантливых людей, как он сам. Хёнджин даже ничего не почувствовал, он поплыл дальше, но близких друзей он с того момента не решался заводить.       В настоящее время у Хёнджина проблемы с доверием и явные признаки затяжной депрессии. Да, на публике он радостно играет с маской бодрого всем помогающего человека. Но как же она его бесит, и каждый раз, когда он снова закипает или хочет уединиться, или побыть одному, или… Хёнджин приходит к мосту «Жизни».       Парень смотрит в чёрно-синюю пучину, находившуюся внизу, в десятках метрах от него. Он ухмыляется, эта река совсем отличается от той, по которой плывёт Джин, совершенно другая. Эта река настоящая, с глубоким дном и холодной, ледяной водой, могла бы запросто решить все его проблемы. Но Хёнджин боится. Хван часами сидел на железной периле и смотрел вниз, заставляя себя прыгнуть.       Свет с высокого фонаря освещал парня, окунувшегося в свои мысли. Кто-то аккуратно, даже боязно, взял его за предплечье, отчего Хёнджин дрогнул и ошарашено повернул голову к гостю. На улице ночь, откуда тут люди, тем более поздней осенью.              — М-может ещё подумаете? — слабый голос в темноте разлился приятной волной по телу, Джин опять почувствовал тепло его реки. Паренёк, держащий его, был тощим, точно болеющим.              — Уже два года думаю, — слабо улыбнулся Хёнджин и спрыгнул на асфальт. — Что вы тут делаете? На вас мало одежды, замёрзните же! Вот держите, накиньте. Ладно, я пошёл, доброй ночи вам! — протараторил парень и побежал прочь с моста в одних джинсах и кофте с воротом.       

***

      Через неделю Хёнджин снова решил попытать удачу уйти навсегда. Когда он почти подошёл к месту, вдали уже был виден силуэт.              «Что ж попытаемся в другой раз!» — глупо улыбнулся он сам себе, развернулся и уже уходил обратно, как раздался крик. Ослабленный, словно выдавленный из последних сил, отчаянный.              — Постойте!              Хван встал как вкопанный, голос знакомый, мелодичный, но такой болезненный. Парень повернулся к позвавшему и всё-таки подошёл. То же самое место, что и неделю назад.              — Здравствуйте, ой, доброй ночи! Я хотел вернуть куртку, но вас не было всю неделю! Подумал, что вы больше не придёте…              Неловкое молчание повисло между ними.              Было бы лучше, если бы это было правдой. Хёнджин немного рассмеялся и решил, что будет забавно попытаться снова завести друга. Впервые у него появилось желание первый начать простенький диалог с незнакомцем. Это так не похоже на обычного Хвана.       Спустя нескольких часов общения, Хёнджин знал нового знакомого более-менее, чтобы проанализировать его. Парня зовут Сынмин, они ровесники, но Джин старше на полгода. Круглый отличник, стипендиат и имеет множество наград за учёбу, живёт с мачехой и её сыном (он не называл этого человека братом и тем более имя), милый, любит петь, играет на гитаре, хочет стать певцом, много смеётся над нелепыми шутками, что выдавливал из себя Джин, чтобы неловкая тишина снова не повисала и кажется очень оптимистичным, каждый раз повторяя Хвану, что надо жить ведь жизнь прекрасна. Очень тощий, скорей всего болеет расстройством или анорексией. В этот раз на Мине много одежды.       На вопрос Хёнджина о том, по какой причине Сынмин пришёл на мост он ответил туманно, и парень понял, что ещё не время расспрашивать об этом.       

***

      — Мин-и, почему у тебя синяк под глазом? — брови Хвана встали домиком, а ладонь аккуратно дотронулась до зеленоватого пятна.              Это было их уже третий месяц общения, сейчас январь и новогодние каникулы в самом разгаре, поэтому практически всё свободное время они были вместе. Обменявшись телефонами, они часто переписывались, но Сынмин не часто отвечал на сообщения, писал что-то первым, или наоборот, отвечал только спустя три-четыре часа.              — Если расскажу, то ты попытаешься отомстить, хён, а потом он ещё больше мне надаёт. — Сынмин, как самый одомашненный кот, прильнул к обмёрзшим красным пальцам, потрескавшимся без долгого ухода. — Не переживай, скоро я съеду от них и всё закончиться.              — Даже наше общение?              — Не знаю, хён. Я хочу уехать довольно далеко. Уехать туда, где этот мудак не достанет меня.              Сынмин отпрянул от ладони и облокотился на перила, опустив голову к воде. Хёнджин повторил за ним, и они молча смотрели на тихие волны.       Прошло некоторое время, а Хван то и дело кидал взгляды на синяк, злость закипала в нём. Раньше такого не было, были только руки, ноги и болезненно худое тело, но, чтобы лицо — никогда. Парень нервно набрал полной грудью воздуха, повернулся к другу, и на одном дыхании проговорил.              — Сынмин-и, пожалуйста, расскажи, кто над тобой издевается, обещаю, я не буду мстить, мне просто очень интересно, я буду утешать тебя, когда он снова изобьёт тебя, я постараюсь залечить твои раны, только расскажи, умоляю!              Сначала Хёнджин сам удивился своей храбрости и такого не свойственного ему поступка — добровольной попытки помощи такому разбитому человеку, как он сам, но пытающемуся бороться, плыть против течения, отстаивая свои идеалы. Его взгляд наполнилнился настолько сильным отчаянием и умалением довериться ему, что Сынмин не выдержал. Слёзы сами текли, накопленные за десять лет жизни с монстром в одной комнате.       Они текли, даже когда паренёк убирал их ладонями и продолжали течь, ещё с большей силой, когда его прижали к груди, сильно-пресильно обнимая.              Хван Хёнджин, поступив на первый курс начал жить отдельно. У его бабушки очень удачно была квартира, как раз рядом с местом обучения парня. Слишком большая для одинокого Хёнджина. И он впервые привёл кого-то к себе. В свою полупустую, простую квартиру, которая была в серых тонах, как и сам парень до недавнего времени.        Первый раз в жизни он впустил в своё личное пространство человека, не кошку, собаку или рыбок, а настоящего человека, с успокаивающим голосом, со времён школы. С голосом, который напоминает ему о молоке с какао и мёдом, которое он часто пил зимой в детстве, когда гостил у бабушки. С момента знакомства с Сынмином у Хёнджина перестали чесаться запястья, а лезвия лежат в дальнем ящике за ненадобностью.              Сынмин долго молчал и пил тот самый напиток, который решил повторить Джин. И, как ему показалось по слишком сладкому вкусу, — он облажался.       Мама Сынмина умерла при родах, пожтому отец растил его самостоятельно до одиннадцати лет. Они были дружны, со своими шутками и историями. Но потом появилась мачеха, а с ней и её сын. Это был своевольный мальчик, со слишком строгими глазами для своего возраста, Мину он не понравился сразу, в отличие от его мамы.       То была славная женщина. Она пыталась найти общий язык с будущим сыном. Сынмин предпринимал попытки сблизиться с парнем ради мачехи, наладить, хотя бы, минимальный контакт и вроде всё наладилось. Мин часто пел придуманные им песни для него, показывал высшие баллы, всегда советовался, сын мачехи стал для мальчика настоящим авторитетом. Но толчок с лестницы, разрушил все его надежды.              Дальше их отношения стали ухудшаться в геометрической прогрессии, учась в одном классе, после выписки Сынмина, все в классе перестали с ним общаться, резко, без ненависти, его игнорировали даже лучшие друзья. Только сын мачехи по-прежнему широко улыбался, всячески ухаживал за ним, ссылаясь на то, что у Сынмина ещё не до конца зажила нога и, что ему нужно тщательное наблюдение. Улыбка широкая, словно неживая, смех слишком пластиковый, а опека сына мачехи была чрезмерная, можно даже сказать излишне дотошная.       Однажды, когда перелом полностью зажил, Мини решил прямо, но вежливо сказать этому парню, что он перегибает палку, и пора остановиться, а также Сынмин хотел по возможности игнорировать его в школе. Ответом стал сильный толчок и удар об угол, собственного комода на своей половине. Потом снова душащее наблюдение. Каждый день на протяжении десяти лет был адом.       Когда они перешли в старшую школу, то попали в разные классы. Мальчик был так счастлив, ведь теперь он наконец сможет завести хороших друзей на века, но это не случилось. Спустя неделю общения, его опять начали игнорировать. Зато сын мачехи…              На этом моменте своего рассказа, брови Сынмина опустились к переносице и появилось несколько складок. Хёнджин, обратил на себя внимание лёгким прикосновением к кулаку, в который превратилась левая кисть Мина. Хван аккуратно встал, подошёл к другу и крепко обнял его, приподнимая, а потом заставил обхватить себя ногами, чтобы не упасть.              — Ч-что ты делаешь?! Опусти на пол! — жар, что исходил от шеи, уткнувшейся головы напротив, нежно опалял шею Джина.              — Ты такой лёгкий! Как тебя ещё ветром не сдуло? — посмеявшись над своей же шуткой парень получил совсем не сильный удар по спине и понёс Мина к себе в комнату, где и продолжился рассказ.              Спустя некоторое время Сынмин стал замечать странные взгляды в свою сторону, стало тихо, но он знал, чувствовал, что это затишье перед бурей. Так и случилось…       После Сынмин замолчал и расплакался. Хёнджин крепко обнял его и медленно, со всей присущей ему нежностью поглаживал по спине, поговаривая:              — .не рассказывай, если эти воспоминания доставляют такую боль. всё хорошо. пропусти этот момент.я рядом…я выслушаю.              Подобные (по)пытки продолжались до нынешнего времени и в тот раз, когда Хёнджин впервые повстречал этого паренька, был очередной пыткой. Поэтому и взлохмаченные волосы, почти нет одежды и такие испуганные глаза.              Они лежали в обнимку уже второй час.              — Сынмин-и. — сонно губами произнёс Джин, он решился сказать это.              — что, хён.              — Может. Ты сбежишь ко мне, Мин-и? У меня довольно большая квартира, ты можешь жить во второй комнате или со мной, в моей, спокойно найдёшь работу и будем делить счета, ты с отличием окончишь университет. — дыхание спёрло, а голос дрожал, у него самого глаза были на мокром месте. — Я помогу тебе. — слово, которое так боится произносить Хёнджин, когда снимается маска шута.              Долгая тишина булыжником вдавливала парня в кровать. Он уже успел придумать альтернативы, возмутиться, отчаяться и принять, что ему откажут. Но тут прозвучал ответ:              — ..я согласен. Тогда, я стану для тебя опорой, избавлю от неудач и заставлю смотреть на мир с оптимистичной стороны, помогу начать доверять людям. Так, мы станет квиты. — Сынмин поднял голову к Хвану и улыбнулся, той самой любимой улыбкой Джина, всякий раз при виде которой он растворялся в собственной реке, которая теперь больше походила на небольшой пруд. — Но нам придётся вернуться ко мне домой, забрать вещи. — он посмотрел с блеском в глазах. — Хочешь со мной?              Тот самый блеск, который мечтал увидеть Хёнджин в дорогих глазах уже долгое время. Он сильнее прижал худого Сынмина к себе, а сам быстро закивал, постепенно зарываясь в плече.

***

      Проклятая комната. Она была просторной и разделена на две половины. Левая: полностью тёмная, мрачная, словно у человека, который жил в ней, был таким же мир, который он видит своими глазами, большой шкаф, что стоял у стены со стороны двери, односпальная кровать с металлической основой расположилась с боку окна, только письменный стол был единственной не чёрной вещью в его половине, он был серым, длинным, и разделён на две части. Плакаты, баскетбольный мяч, несколько гантелей, валявшихся по середине его половины, и скомкано-заправленная кровать очень сильно негативно влияли на мнение Хёнджина о сыне мачехи Сынмина, которое и так было ниже земной коры.       В правой части было так просторно, что Хван немного испугался. Светлая кровать с деревянным каркасом расположилась у стены. Белый лакированный комод стоял рядом с зеркалом в полный рост около окна, только какое-то странно бледно-коричнево-бардовое застывшее пятно было на угле комода. Хёнджин покосился на Мина.              — У меня остался шрам, я уже говорил тебе об этом инциденте.              — Я точно ударю, если встречу.              — Не стоит, он запросто изобьёт тебя. Вы в разных весовых категориях. — спокойно сказал Сынмин, складывая самые важные вещи в сумку.              Хван косо и ненавистно ещё раз глянул на чёрную кляксу смешанных всевозможных красок в левой части помещения и прошёл к Мину, а следом ближе к комоду. Он провёл пальцами правой руки по углу, закусил нижнюю губу, чтобы сдержать закипающую злобу.       Снизу послышался звонкий стук двери. Парни переглянулись, а глаза Сынмина испуганно расширились, а зрачки сузились, как у жертвы перед медленной и мучительной смертью.              — .я с тобой. — шёпотом произнёс Хёнджин, готовясь ко встрече с сыном мачехи, сжимая его ладонь.              Громкие шаги становились всё ближе и ближе, а Мин быстрее складывал вещи в сумку, закрывая её. В комнату вошёл сын мачехи. Хёнджин, обомлел от вида этого парня. Он был настоящим чёрным пятном, грязным смешением, полностью подходящим под свою комнату.       Его аура была давящей и устрашающей, не дающей возможности дать отпор. Сын мачехи неотрывно смотрел на Сынмина, не удостаивая хотя бы малейшим вниманием Хвана. Гнев наполнял Хёнджина всё больше с каждой секундой, если бы не крепко сжимающая его ладонь, ладошка Мина, то точно набросился, и был бы избит до смерти.              Сын мачехи отвернул голову и прошёл свою часть комнаты, с силой откинув спортивную сумку. Повернувшись обратно, его лицо сильно расслабилось: брови поднялись, глаза чуть прищурились, а руки он развёл в стороны.              — Мин-и~, младшенький, так вот к кому ты начал сбегать от меня последние месяцы. Геолокацию ты отключил, я не смог тебя выследить. — его голова наклонилась на бок, и вкупе с натянутой улыбкой — он выглядел, как один из персонажей психопатов из ужасов. — Почему ты не отвечаешь на мои сообщения и игнорируешь звонки, хм?~ Мама бесится, я — тем более переживаю, за своего любимого младшенького.              Сын мачехи застыл в ожидании ответа. Парень презрительным взглядом окинул Хвана и вернул прежнюю улыбку, как только посмотрел на немного дрожащего Сынмина.       Хёнджин не выдержал, схватил сумку и потащил его за руку прочь из этого дома. Но Мина из комнаты Хван не вытащил. Его, с большой сумкой вещей во второй руке, отпихнули прямо в последнюю секунду и дверь с хлопком закрылась. Джин начал неистово стучать и биться в дверь, но безрезультатно.              — Ах ты, сын мачехи, живо открывай!!!       

***

      Сынмина сильно прижимали к себе, пока тот не мог пошевелиться от шока. Хватка сжималась всё уже, становилось тяжелее дышать. Это привело паренька в чувство, и он начал стучать по рукам сына мачехи.              — Почему ты уходишь? — Сынмин впервые слышит подобную интонацию от него.              — Мгм! М-мм! От-пусти! — кое-как оттолкнув от себя ненавистного человека, Мин зло смотрел на него и тяжело дышал. — Потому что ты превратил мою жизнь в ад!!! Ты не даёшь мне нормально жить! — изо всех сил кричал он, чтобы до парня дошло, что он ненавидит его. Ненавидит всем сердцем.              — Нет, нет-нет, давай ты подумаешь, х-хорошо? — отчаянный тон наполнил голос сына мачехи, брови застыли домиком, а глаза забегали по лицу Сынмина. — Ч-что я н-не так с-сделал? Я-я же забочусь о т-тебе, пер-реживаю, у-хаживаю, я же лучший старший брат? С самого детства я защищал от поганых людей, что лишь хотели использовать тебя! Я твой единственный друг и человек, который полностью поймёт тебя, только я могу сделать это! — парень медленно приближался и попытался сплести их пальцы, но Сынмин отскочил от него, как от огня с ошеломлением в глазах. Он просто не верит этим словам.              — Ты дебил?! Ты хоть сам себя слышишь, сын мачехи?! Эй?! Быстро отпусти Сынмина! — кричал и отважно бил Хёнджин за дверью.              — Ты даже не сказал ему моё имя?              — У тебя нет имени для меня. Ты — никто для меня, сын мачехи. Отпусти мою руку, и я уйду. — Сынмин впервые мог уверенно посмотреть в эти глаза. — Твоя опека и зацикленность на мне делают только хуже, зачем ты всё это сделал? Зачем наставлял против меня моих же друзей, не давал мне свободно общаться с людьми, следил за каждым моим движением??! А если я пытался сопротивляться или делал хоть малейшее отклонение от того, что ты себе напридумывал — калечил меня?! Отпусти меня, слышишь? Я не домашняя зверушка, чтобы ты мог держать меня на привязи! Я хочу быть свободным.              — Прости! Прости-прости-прости-прости-прости… — вместе с бормотанием сын мачехи начал покрывать ладонь Мина беспорядочными поцелуями, он выглядел слишком жалко и отчаянным, что у Сынмина полностью пропал столь великий страх перед ним, который был раньше. Сейчас сын мачехи не более чем больной на голову для него. — Я обещаю, что изменюсь, только останься… Ты не можешь уйти… — взгляд парня стал серьёзным и устрашающим — …с тем оборванцем…              — Хёнджин-хён не оборванец! Он тот, кто по-настоящему заботится обо мне и всегда старается помочь. — Сынмин впервые так сильно кричит, силы сразу же покинули его и так слабое тело. Кисть сильно сжимали, как будто вот-вот сломают её. — А ещё он любит меня!              — Ах, ты… — мальчика опять чуть не ударили, поэтому он дёрнулся уже привычке. — Я тоже забочусь о тебе! Я тоже помогаю тебе! И поверь, Я люблю тебя уж точно по сильнее какого-то серого пятна!              — Отпусти. Это не любовь, это ненормальная одержимость, дай мне уйти и не пытайся больше контактировать со мной. Ты мне противен, я ненавижу тебя. — по слогам чеканил Сынмин с твёрдым и злым тоном. Он ещё раз дёрнул руку, и она наконец-то освободилась, посиневшая от нехватки кислорода.              Сын мачехи долго жалостливо смотрел в глубокие глаза, выискивая в них, ту самую искру, с которой он смотрел на него, когда подходил в детстве или когда показывал свои рисунки, написанные и сыгранные на гитаре мелодии. Но искры не было. Была лишь пустота, полностью заслуженная. Он опустил голову.              — Назовёшь меня по имени?              — Нет.       Дверь захлопнулась за спиной Сынмина и он ослаблено скатился вниз. К нему подорвался Хёнджин, аккуратно взяв любое лицо в ладони, и начал выискивать следы повреждений, облегчённо выдыхая, когда их не находит.              — Ха-ха-ха! Щекотно, хён! — рассмеялся Мин, а следом слёзы крупными каплями вырвались на поверхность лица. Поцелуи во все возможные участки худого лица мальчика, наполняющие его теплом.              С адом покончено, чувство такой желанной свободы окрыляет поцелуями на губах, а тяжелейшие оковы сняты, заменяясь на честное небо вне клетки.              Река превратилась в пруд, а потом этот пруд обрёл форму неглубокой лужи, которая в последствии испарилась, вместе с серостью жизни.