День за днем

      Приношу тарелки в гостиную, где Тянь сидит на полу перед панорамным окном, и занимаю место рядом. Из источников света — огни города, развернувшегося перед нами.       Тянь принимает из моих рук тарелку и усмехается:       — Мда, согласен. Эта еда выглядит просто ужасно, — он критически осматривает реанимированное мной блюдо, наклоняя его перед собой, то вправо, то влево. Я обжарил переваренные дамплинги с двух сторон на сковороде, из-за чего они слиплись в хрустящий блин. — Для следующего свидания я лучше что-нибудь закажу.       Закатываю глаза:       — У нас не свидание. И вообще-то, я старался исправить то, что ты сотворил с едой.       Отламываю кусочек от своей порции и отправляю его в рот. Из-за того, что я ничего не ел со школы и весь тот стресс, что я пережил сегодня, нужно было заесть чем-то жирным, получившееся кажется мне вполне сносным.       — Ну, как? — уточняет Тянь, с подозрением косясь на меня.       — На вкус не так плохо, как на вид, — сообщаю я.       — Ха! Я могу воспринимать это как комплимент?       — Пошёл в жопу! Всю магию этому блюду добавил я.       — Магия за стенами Хогвартса запрещена.       — Ой, знаешь что? Пошёл ты дважды! В сюжетах книг куча дыр, нам показывали как Гарри колдовал при Дурслях, потому что «они не знают про правило». Это при том, что мать Гарри, Лили, училась в Хогвартсе и уж о том, что нельзя колдовать вне школы, Петунья должна была знать. А Хагрид? В курсе, сколько раз он нарушил это правило? Были и другие взрослые волшебники, которые колдовали при маглах…       Одна сторона губ Тяня расплывается в ухмылке, и я бью себя по лбу кулаком и отворачиваюсь в сторону окна.       — Блядь, что тебя так удивляет? Да, я читал эту популярную книжку для детей и подростков. Что с того?       — А что ты ещё читал? — Тянь надкусывает свой блин, констатируя: — И правда вкусно.       — Немного того, немного сего. Разное.       Тянь подозрительно косится на меня.       — Что? — взрываюсь негодованием.       — И когда ты успевал?..       Я смотрю на него, и в его взгляде, как и в его вопросе, больше от озабоченности, чем от насмешки.       Кажется, это нормально для нас — вот так сидеть рядом друг с другом и болтать? Будто это что-то будничное, а не интимное: наедине, в его спальне, перед большим панорамным окном, с романтичным, мать его, видом на ночной город. Механически продолжаю жевать, хотя вкуса еды почти не чувствую.       Когда проглатываю, решаюсь всё-таки ответить:       — Начал читать еще когда папа был дома, продолжал, пока не начал работать. Раньше я даже неплохо учился, знаешь ли.       Думаю, что мой ответ вызовет только больше вопросов, но Тянь отвечает лишь:       — Верю.       И я мысленно его благодарю.       Тема отца была не тем, что хотелось сейчас обсуждать, да и вообще думать о родителях, заботах и переживаниях…       Тянь, будто почувствовав мое настроение, решил съязвить:       — Хотя на самом деле довольно трудно представить тебя с книгой.       — Иди ты, — толкаю его коленом, и Тянь толкает меня в ответ.       Мы продолжаем болтать о том, что я рассказал ему накануне. О выступлении с Цзыцзы, о моих легальных и нелегальных подработках, хотя про последнее я не рассказываю многого. Тянь выслушивает меня даже когда я начинаю откровенно жаловаться на тетушку Фэй: про её отношение ко мне на работе, про серьги, на которые она косилась, про мой макияж.       — Постой, Цзы накрасил тебя перед выступлением, и ты дался? — Тянь буравит меня взглядом, а когда я утвердительно киваю, чуть-ли не причмокивает от огорчения. — И я этого не видел! И я это пропустил!       — Честно говоря, перед тем как умыться, я хотел сделать фотку… — смущенно отвожу глаза в сторону. — Короче, я этого не сделал. Так что можешь не смотреть на меня так.       Поднимаюсь, забираю пустую тарелку из его рук и уношу на кухню, чтобы помыть посуду. Тянь следует за мной, усаживается на свое привычное место и закуривает. Я присоединяюсь к нему несколькими минутами позже. Мы не говорим, но молчание с каждой секундой становится все более наэлетролизированным.       Тянь, уже докуривший, опирает щеку на кулак и скашивает глаза на меня. Смотрит из-под своих густых ресниц. Думает о чем-то мечтательно.       Это начинает действовать на нервы.       — Хочешь что-то сказать — говори, — произношу я и тушу сигарету в пепельнице.       — Просто думаю, что наконец-то не придётся ночевать одному.       Я закатываю глаза.       — Придётся, если у тебя не найдётся лишней зубной щётки.       Тянь хмыкает, будто наличие таких вещей в его доме само собой разумеющееся.       В комнате Тянь вручает мне ещё одно полотенце, сообщает, где я смогу найти принадлежности для умывания, и дает волю побыть одному. В ванной предупреждаю маму, что в очередной раз буду ночевать вне дома, чтобы вместе сделать уроки, и по её ответу понимаю, что она уже начинает беспокоиться. Даже факт того, что я буду ночевать у Тяня, которого она знает лично и который ей «нравится» — не спасает ситуации. Для убедительности делаю фотку с зубной щёткой во рту, чтобы она поняла — эта ночевка не что-то криминальное. Её это вроде успокаивает.       А вот меня нет.       Мысль о том, что я проведу ночь с Тянем, вызывает у меня какое угодно чувство, но только не спокойствие. Я то и дело возвращаюсь к своим словам и действиям тогда, в гостях у тётушки Ли, и мои уши, как впрочем лицо и все тело, начинают пылать.       Когда я выхожу, мы меняемся с Тянем местами, и я остаюсь ждать его в комнате. К моему удивлению, и сожалению тоже, он нашел для меня дополнительный комплект постельного белья и разложил диван. Всё как я и просил.       Вот, пожалуйста, Шань — теперь ты будешь спать отдельно. Ты же этого хотел?       Хотел, да… Но теперь не уверен.       Расстилаю простыню, поправляю подушку и сажусь в нерешительности. После такого дня должен спать как убитый. Разве мне не хочется?       Не хочется.       Обращаю внимание, что на своей кровати Тянь переместил подушку от изголовья — в ноги, так, чтобы можно было видеть меня. В груди скребет, но я пока не уверен, что с этим делать.       Слышу, что Тянь выбирается из ванной, и притворяюсь, что уже лёг. Он проходит мимо, не задерживается и не говорит ничего, просто ложится в кровать, не выключая ночник. С минуту я терплю, держу глаза закрытыми, но потом открываю и вижу его внимательный взгляд.       Ожидаемо, но внутри все равно всё обрывается.       — Ты спать вообще планируешь, нет? — напускная раздражённость в голосе звучит как-то совсем фальшиво. Киваю на лампу, чтобы Тянь перевел свой взгляд, но он продолжает смотреть на меня. — Свет не мешает?       Хэ моргает, будто до него только сейчас дошло:       — Нет, — отвечает спокойным ровным голосом. — Но если тебя раздражает, могу отключить.       Он садится в кровати, но я останавливаю его.       — Расслабься. Я просто спросил.       Хэ расслабляется и ложится обратно. Его наблюдение теперь взаимно.       — Тебе снятся кошмары.       Это не вопрос, но Тянь кивает. Я продолжаю:       — Поэтому ты плохо спишь и достаешь меня каждую ночь.       — Я достаю тебя не только поэтому, — поправляет он.       В его голосе столько уверенного спокойствия, что у меня мурашки расползаются по телу. Но взгляд не отвожу. Я готов продолжать.       — А когда ты это понял?       Ожидаю, что Тянь начнет торговаться за ответ, как тогда в ванной, но он выдыхает лишь:       — Не знаю.       — Не знаешь? — переспрашиваю я.       Подпираю голову подушкой и укладываюсь так, чтобы удобно было его видеть и слушать. Хэ накрыт одеялом только наполовину, вторую он сначала обнимал, а теперь сжимает крепче.       — Кажется, это врожденное, знаешь, вот у пингвинов…       — Ты серьёзно? — обрываю его.       Хэ зарывается лицом в одеяло.       — Нет, конечно, — прячется он не долго, но когда выныривает, на его щеках замечаю легкий румянец. Меня почти ведёт от этого. — Хотя это научно доказано!       — Я ложусь спать.       — Ох, хорошо, — Тянь избавляется от одеяла, спихнув его в сторону. — Помнишь, я как-то рассказывал тебе, как из-за температуры пару дней ничего не ел, и…       — И я был тем, кто оставил тебе поесть, — заканчиваю я. — Только не говори, что ты настолько банален? Да и тот рис был не настолько вкусным.       Тянь издаёт лёгкий смешок.       — Ну, тогда я только обратил на тебя своё внимание.       — Мне пора бы усвоить урок, что доброта наказуема.       — Повезло, что ты так и не научился, — Тянь улыбается, и это даже не обидно. — Потом я стал замечать тебя в школе. Вечно невыспавшийся, вечно на велике, угрюмый и брови ещё эти.       Я нахмурился.       — Да, — подтвердил Тянь. — Они самые.       Мои уши снова начали краснеть.       — И что? Ты описал сейчас любого среднестатистического школьника.       — Я бы поспорил, — Тянь вздохнул, явно собираясь с мыслями. — Не каждый школьник общается с Шэ Ли и делает для него грязную работу.       — И это ты тоже заметил, пока сталкерил за мной?       Хэ кивнул.       — Признаюсь честно, после той ситуации с Цзянем и Чжэнси, мне просто хотелось поддразнить тебя. Проучить, наказать, называй как хочешь. Даже тот поцелуй…       Его взгляд непроизвольно скользит к моим губам, а я почти физически ощущаю, как в воздухе повисает призрак того старого прикосновения — колкого, дерзкого, незавершенного. Кажется, я даже чувствую его вкус, мятный и чуть горьковатый.       — Но сейчас я понимаю, что делал это не просто так.       Повисла тишина, в которой мы с Тянем тупо уставились друг на друга. Пожираем друг друга взглядом. Я жду и думаю, кто из нас первый решится, и, внезапно даже для себя…       — Обещаешь не распускать руки? — спрашиваю. И, сглотнув, добавляю: — За себя обещать не буду.       Посерьёзнев, Хэ перекладывается на бок и отпихивает одеяло еще подальше. Я поднимаюсь и направляюсь к нему. Ложусь в его постель, подрагивая от волнения, с жаром льну к его телу, обняв и почти сразу забравшись под пижаму. Тянь, как и обещал, держит руки при себе, хоть я и чувствую, что его сердце колотится как сумасшедшее.       Когда мне захотелось его раздеть, я не стал себя удерживать. Он помогает мне избавить его от верхней части пижамы, и покорно ложится, ожидая продолжения. В свете ночника его тело хорошо видно, и теперь я могу исследовать не только руками, но и взглядом. Когда я касаюсь плеча, Тянь выдыхает и откидывается на подушку, закрывая глаза. Словно догадываясь, что его пристальный взгляд меня смущает.       Сначала провожу ладонью по его плечу, ощущая твердость мышц и напряжение, скопившееся в теле. Затем скольжу к ключицам и шее.       Тянь не двигается, лишь тихо вздыхает, когда моя ладонь переползет ему на грудь — и ниже… Его кожа покрылась мурашками вслед за моим прикосновением.       Когда я добираюсь до живота, он начинает дрожать.       — Скажи, если будет неприятно, — прошу я, но Тянь только закусывает губу и отмахивается, прижав кулаки к глазам. Это вызвает у меня улыбку.       Я глажу его по животу, как будто успокаивающе. Мне почему-то хочется пожалеть его. Всегда до этого именно я реагировал, а он был главным. Даже тогда, у бабули Ли, у меня не было полной власти, но сейчас я её ощущаю. Я его вижу, а он меня нет. Я в одежде, а Тянь — беззащитен.       Вернувшись к груди, глажу ложбинку между мышцами и медленно веду руку вниз. К паху.       Я не думаю в этот момент, где у меня кнопка стоп и на чём я захочу остановиться. Я просто делаю то, что считаю нужным. И когда моя рука спускается под резинку его пижамных штанов, Тянь ёрзает, поджимая пальцы на ногах. Хорошо… а ещё лучше становится, когда я его касаюсь. Тянь сильнее откидывается назад, вжимаясь в подушку, становясь горячим и твердым под моей ладонью.       Я сипло выдыхаю.       Наблюдать, как его мышцы напрягаются в слабом свете, как он часто и неглубоко дышит, слышать его шипение, когда я сжимаю его чуть сильнее. Всё это дает такое опьяняющее чувство власти, что меня не волнует забота о себе.       Когда я решаю, что нужно немного притормозить, Тянь охает и ёрзает ещё сильнее. Он беспомощно дергает бёдрами, прося о продолжении. Но я уже чувствую — моя шершавая ладонь становится наждаком для его раскалённой кожи. Его отклик, его сдавленные, прерывистые вздохи заставляют мою руку двигаться быстрее, резче, жаднее. Инстинкт и опьянение властью ведут к одной цели, но я знаю: ещё мгновение — и ему станет больно.       — Пока это всё, — выдыхаю я.       И, не став объяснять причину, вытаскиваю руку из тяневских штанов.       Он разлепляет глаза и смотрит на меня так же остекленело и пьяно, как и я на него. Его губы — красные и искусанные.       Ожидая укора, сразу же перехожу в защиту:       — Извини, — сползаю с кровати, отодвигаясь от него, давая ему пространство, но Тянь хватает меня раньше, чем я успеваю совсем сбежать.       Он обнимает меня, и я чувствую, как его потряхивает от напряжения.       — Всё — так всё, — выдыхает куда-то в мою макушку.       Несмотря на жар, исходящий от Тяня, меня начинает бить озноб. Пальцы заледенели, а мозг поднимает тревогу, что мне пора убираться отсюда. Точно я отхожу от чего-то тяжелого.       Я выворачиваюсь у Тяня из-под рук, отворачиваюсь и встаю.       Тянь хохочет:       — Тень Мо-джуниора-джуниора выглядела устрашающе!       Замечаю собственную тень на противоположной стене. Из-за удаленности от источника света всё так, как Тянь и сказал — я там гигант, с гигантским… Впрочем, неважно — эту проблему я точно не собираюсь сегодня решать. Усталость накатывает волной, и я, даже не ответив Тяню, сваливаю под одеяло на своём диване и практически сразу же засыпаю.       На утро я просыпаюсь и не сразу понимаю, где я. Ещё в полусне чувствую, что свет падает иначе, и постель чужая. Шевелиться не хочется — тело ноет так, будто меня всю ночь били, но боль эта странная, не от кулаков, а от сведенных мускулов и забытого в теле напряжения. Предполагаю, что я, наверное, у Цзыцзы. Напился после драки в бойцовском клубе, а он меня подобрал.       Но потом до меня доходит запах. Не перегара, нет — чего-то чистого, свежего, с оттенком дорогого геля для душа и… Тяня.       Осознание обрушивается на меня лавиной. Вспоминается всё: ужин, ванная, его жестокость в попытке меня удержать, а потом нежность, наш разговор перед сном и…       Его кожа под моей ладонью. Мои прикосновения, и его доверие.       Зажмуриваюсь, пытаясь прогнать из головы картины предыдущей ночи. Гладкость его плеча. Напряженный пресс, вздрагивающий под пальцами. Его сдавленные вздохи, когда он, закусывая губу, откидывался на подушки, позволяя касаться его, давая мне власть, показывая, что ему нравится…       И чем больше я пытаюсь избавиться от воспоминаний, тем ярче они предстают.       Поднимаю голову дерзко, с вызовом, вглядываюсь в сторону кровати, словно это Тянь виноват — не моё желание, а его открытость и готовность отдаться мне целиком. И, пока я смотрю на него, Тянь спит. Его глаза закрыты, грудь мерно вздымается, а волосы растрепаны по подушке.       В чём же он виноват, Шань? В том, что доверился тебе? В том, что ты опьянел от власти и не смог остановиться? Ведь если бы ты не касался его там, если бы вообще не лёг на его постель, не было бы сейчас ни этого чувства стыда, ни страха, что ты его кинул.       Он был обнажён, открыт и уязвим, а ты не мог словами через рот сказать, что остановился, лишь потому что испугался, что твоё прикосновение принесёт не наслаждение, а боль.       Идиот, испортил такой идеальный момент!       Теперь Тянь, наверняка, оскорблен. Да, он сказал, что ему этого достаточно. Ради тебя он готов был остановиться. Но, что он чувствовал на самом деле? С его стороны всё выглядело так, будто ты не хотел продолжать. И хотя, по-правде, дело было в том, что ты не хотел делать ему больно — в итоге, всё равно, сделал.       Тихо, как вор, — которым я никогда не был, — я поднимаюсь с дивана и начинаю собираться. Стягиваю с себя пижаму Тяня, ощущая на коже призрак его запаха, который теперь будет преследовать меня как улика. Переодеваюсь в свои, ещё влажные после ночных купаний, вещи. Ледяная ткань холодит тело под кондиционерами мажорской квартиры.       Вопрос «Что я делаю?» беспокоиит меня меньше, чем то, что я уже наделал.       Уничтожая следы своего присутствия и кидалова, я складываю постельное бельё идеальной, ровной стопочкой и в последний раз бросаю взгляд на спящего Хэ. Он тихо посапывает, руки раскинуты в позе звезды…       Что бы я ему сказал, если бы он сейчас проснулся? Очередное «извини»?       Я мог вчера остаться. Позволить ему продолжить обнимать меня. Объяснить, почему остановился. Но я не сделал ни-че-го. Я отгородился. Думал, что защищаю его, но защищал лишь свои страхи. И сейчас любые слова про то, что «ладонь была слишком сухой», прозвучали бы глупо.       Поэтому я заранее выношу себе приговор. Не нужно было и начинать, если не готов довериться в ответ. А я готов не был, и теперь Тянь это знает.       Чувство вины прошивает меня насквозь: я не заслуживаю его, не имею права быть здесь и потому не могу остаться.       Тихо обувшись и отворив дверь, я выбираюсь наружу и сбегаю.       Ещё очень рано, а с учётом того, как поздно мы с Тянем легли, он не скоро проснется и заметит мою пропажу. Это разочарует его, но так будет правильнее. Я готов к тому, что он обидится, что будет меня ненавидеть. Но… Пусть уж лучше он сейчас поймет, какой я придурок, и это закончится, чем я буду цепляться за то, на что не имею права.       На улице, наконец, начинаю отогреваться. Но тело как будто согревается только снаружи. Солнце жарит кожу, а изнутри меня бьёт озноб. Наверное, из-за майки, которая не успела как следует высохнуть и превратилась в ледышку дома у Тяня.       Дома у Тяня… Даже не верится, что я был там. Ночевал. Был к этому всему допущен.       Прохожу красивыми улочками, мимо парков с фонтанами и аккуратно подстриженными газонами, и думаю — его мир, не мой. Решаю, что до школы можно и прогуляться. Полюбуюсь на красоту, так сказать, в последний раз. А ещё время убью, которого у меня с избытком, и деньги сэкономлю, которых как всегда нет.       Пока внутри меня что-то умирает, у других жизнь идёт своим чередом. Птички поют, собачники выгуливают питомцев, а автобусы спешат по маршрутам уже набитые людьми. Смотрю на них и чувствую себя бездельником. А мог бы тоже сейчас… Раскладывать продукты в унылом сером «Кейрмолле», зарабатывать деньги и слушать нелепого шутника Цзы.       Вспоминаю, что вечером наверняка его увижу, и настроение немного улучшается. Что ж, будет чем поделиться, хотя мои новости его наверняка не обрадуют.       Добравшись до школьных ворот, делаю фотку и посылаю маме. Смотри, восемь утра, до занятий полчаса, а я уже тут. Мама в очередной раз выражает восторг по поводу благотворного влияния на меня Тяня — лучшего ученика школы. Конечно. Пусть думает так и дальше. Ей необязательно знать, что я всё уже испортил и теперь Тянь вряд ли захочет со мной говорить.       Прохожу внутрь. Несколько классов уже открыты, в том числе и мой. Спрашиваю у учителя разрешение войти, и он удивленно приподнимает брови. Не часто среди первых учеников можно увидеть меня.       Успеваю только швырнуть рюкзак на парту, как слышу оглушительный окрик:       — Рыжик!       Цзянь, проходивший мимо с Чжэнси, уже мчится ко мне.       — Ты чего так рано?       В одной его руке ворох каких-то бумаг, а в другой «завтрак» — в его понимании этого слова. Купленная в забегаловке шаурма едва начата. Мой желудок сжимается, но я не даю ему издать неприличного звука. Привычное, почти автоматическое движение — поджимаю мышцы живота и плюхаюсь на стул, словно от сытой тяжести в желудке, которой на самом деле нет.       — Чего тебе?       — Я за ночь сценарий написал! — Он сует мне в лицо смятые листы. — В обед будем репетировать!       Отмахиваюсь от его творчества и предложения в целом. Ещё бы — это же означает встречу с Тянем, к которой я не готов.       — Не интересно. Я занят.       Но Цзянь воспринимает это как личное оскорбление. Шаурма мгновенно перекочёвывает к Чжэнси, а Цзянь с размаху толкает меня вместе со стулом.       — Ты идиот? Я тут не просто так стараюсь! Победителям в конце семестра добавляют баллы! А ещё денежный приз! Ты забыл?       — Эй! — успеваю крикнуть, пока заваливаюсь на пол в компании школьной парты и всего её содержимого: мятых тетрадей, ручек, рисунков, которые никто не должен был видеть.       Но падает и кое-что ещё. Что-то, чего я тут не оставлял. С глухим стуком на пол шлёпается аккуратная чёрная коробочка с рыжим сердечком на крышке, внутри которого выведено «Мо». Она мгновенно приковывает всеобщее внимание.       — Гхм… — произносит Чженси, мохнатыми бровями изображая вопрос — рот у него уже занят шаурмой.       — От кого это? — сладенько тянет Цзянь, пристраиваясь ко мне поближе и будто собираясь заглянуть в душу.       Но мой взгляд прикован к коробочке, лежащей в мусоре из моего стола, пока вчерашнее сообщение от Хэ обретает физическое воплощение. Кое-что оставил в твоем столе.       Об этом я совсем позабыл.       — Откуда мне, мать его, знать?! — вырывается у меня, и я хватаю коробочку с пола.       Этой вещи не место здесь — на полу среди мятых тетрадей и фантиков. Пока я сжимаю её в руке, эти двое неотрывно сверлят меня взглядами. Я знаю, чего они ждут — чтобы я вскрыл это при них, утолил их свербящее любопытство. Но то, что лежит внутри, не для их глаз.       — Отъебитесь! — толкаю Цзяня плечом и ухожу из класса, даже не потрудившись собрать остальные вещи.       — Рыжик, не уходи! — несётся вдогонку И, но я уже сворачиваю за угол.       Запираюсь в ещё пустой комнате студсовета — тут эти двое точно не будут меня искать — и, прислонившись к двери, на всякий случай оглядываюсь. Тишина и покой. Я один. Рассматриваю свою находку на свет и теряюсь в догадках, что же это могло быть. Может быть, серёжки? Тянь уже дарил мне их однажды, наверно, и на этот раз в коробке лежит какая-то бижутерия. Кольцо? Нет, этот придурок обязательно бы воспользовался предлогом, чтобы подарить мне его лично. Тогда что? Чёрная коробочка, лежащая на раскрытой ладони, начинает жечь кожу.       К чему эти догадки, Шань? Всё равно, что внутри — ты не имеешь на это никакого права. По-хорошему, тебе и открывать её не стоит. Надо вернуть и забыть. Сжечь мосты окончательно.       Но почему это так сложно?..       Когда осторожно, будто разминируя бомбу, я поддеваю ногтем крышку, во мне говорит не любопытство. Во мне шепчет жалость к себе. Я уже окрестил эту коробочку его прощальным подарком. А перед концом… Всем положено что-то хорошее.       Внутри не кольцо и не серёжки. На бархатной подушечке маленький серебряный ключ, который я с перепугу принимаю за ключ от байка. Только потом замечаю брелок с подписью: «Студсовет. 02». Не байк, а просто доступ к шкафчику. Я даже выдыхаю с облегчением — от байка мне бы точно не хватило духу отказаться. Затем замечаю кое-что ещё — листок с карандашным рисунком. Корявый скетч, на котором я изображен как надутый и хмурый шар, в то время как ко мне тянется рука, очевидно, Тяня, так как она протягивает сэндвич.       Что это, насмешка? Знал разве, чем закончится наша ночь? Что я сбегу, не позавтракав, и решил подкормить?       В голове до абсурдности тупая картина: как я поворачиваю ключ, и на меня обрушивается лавина бутербродов. Подхожу к шкафчику медленно и с опаской, открываю дверцу, но на меня ничего не выпрыгивает и не выпадывает. Только медленно накатывает осознание, что этот придурок для меня сделал.       Там стоит электронная гитара. Красная, броская, с яркой белой подписью «Мо». Тяню всегда подписывали вещи его именем. Даже на той коробочке с сережками, которую он вручил мне, значилось «Хэ Тянь». Но об этой вещи он позаботился, чтобы обозначить — она моя. За гитарой обнаруживается подходящий чехол, а под всем этим — фотография.       На ней Тянь с хитрой ухмылкой показывает «виктори» у меня над головой, пока я сплю, прижавшись к стене в жалкой, детской позе. Обхватив себя руками и полностью отключившись. Когда был сделан этот снимок? Я не знаю. Могу только предположить, что за день это был. Шутка с сэндвичем на рисунке… На фото он тоже есть. Торчит у меня из-за пазухи, будто его сунули туда, пока я спал. И ведь это Тянь его туда и сунул…       — Кретин.       Припоминаю, как проснулся и недоумевая обнаружил эту находку. Тогда мы ещё даже не общались, я и подумать на него не мог. Это было ещё до… До отработки с Цзянем и Чженси? Тянь говорил, что наблюдает за мной какое-то время, но чтобы вот настолько давно?       Мой взгляд скользит к подписи внизу, выведенной твёрдой рукой: «Занимайся тем, что нравится. А я тебя поддержу».       И этого оказывается достаточно, чтобы смести всё — и стыд, и злость, и жалкие попытки оправдаться. Единственное, что мне хочется сейчас, — увидеть его.       Не найдя Тяня в классе до первого урока, решаю, что он, наверное, опоздает. Когда ложились, мы даже не поставили будильник. Значит, сейчас он либо ещё спит, либо уже проснулся и, — горячая волна стыда накатывает на меня с такой силой, что аж уши горят, — и видит, что меня рядом нет.       Может, написать этому придурку что-то такое же придурковатое, как и он сам?       Телефон становится липким от пальцев. Кручу его в руках первые пару уроков, а к третьему сдаюсь и начинаю набирать разные варианты. «Ты как?» «Доброе утро!» «Привет…» «Я уже в школе. А ты всё проспал.» «Цзянь И написал сценарий к сценке, так что приди хотя бы к обеду — будем репетировать» Каждая строчка выглядит фальшиво и кричаще тупо. Стираю всё.       На большой перемене отмазываюсь от Тоу, который ожидал, что я пойду с ним в столовую, и снова суюсь в класс Хэ. Его парта всё так же пуста, и от этого в груди ноет.       Краем уха слышу разговор двух девчонок:       — Хэ Тяня не было на занятиях сегодня?       — Да, странно…       И будто удар током мне в ухо раздаётся звонкое:       — Чего это ты тут притаился?!       От неожиданности и от того, что меня застукали на месте преступления, вскрикиваю «Бля!» и влепляю Цзяню подзатыльник.       — Хуле ты пугаешь? Жить надоело?!       Цзянь, как может, защищается, строит из себя невинность и мягонько уговаривает:       — Рыжик, ну чего ты быкуешь? Может с нами на репетицию?       — Нет! — рявкаю я и сваливаю.       Ухожу во двор и плюхаюсь на ступеньки возле ворот. Тяня нигде не видно. Сообщений он мне не писал — оно и понятно. Смотрю на фотографию — ту, что он мне оставил, — и взгляд снова и снова цепляется за подпись, словно в ней спрятано спасение, которое я не могу принять. От отчаянья я сжимаю голову и прячу лицо в коленях.       — Тупая псина…       Голос срывается в шепот. От собственного недоверия и отрицания становится противно до тошноты. Ну почему он выбрал меня? Сломанного, ненормально, того, кто причиняет ему боль. Разве он не понимает, что если бы мы продолжили… Если мы продолжим…       — Ты вообще ничего не понимаешь… — выдыхаю я в пустоту.       Я же сломаю тебя вслед за собой.       Но тут прямо надо мной раздаётся его голос:       — Думаешь?       Поднимаю голову. Передо мной Тянь. Лицо не злое, но серьёзное, почти незнакомое. Он смотрит на меня, замечает фото в моих руках, и в его глазах мелькает понимание. А затем звучит фраза, что висит в воздухе ясным и беспощадным ультиматумом:       — Тот, кому не хватает смелости измениться, не достоин иметь мечту.       Он — прямо передо мной. Смотрит на меня. Говорит со мной. И сейчас, после всего, что я натворил…       Тянь касается моих колен, притягивает к себе и поднимает на руки.       — Блядь! — вырывается у меня, пока я цепляюсь за его одежду. — Ты?..       Рядом, после всего, что я сделал?       — Ты!.. — выдыхаю я уже яростнее, когда его рука уверенно ложится мне на задницу.       Тянь с улыбкой в голосе провозглашает:       — Братец берёт тебя с собой на обед!       Хэ обращается со мной также шутливо и легко, как если бы мысленно мог передать — я знаю, какой ты идиот, но никуда не уйду и тебе не дам. Он просовывает руку под бёдра, перехватывает так, чтобы мне было удобно сидеть. Он не удерживает силой — он просто держит. Твёрдо и неотвратимо.       И в этот миг не чувствую ни самоуничижения, ни страха. Редкий момент, когда в голове наконец пусто.       — Отпусти меня, а не то разобью твою тупую башку, — бормочу я, и прячу лицо спортивкой.       Конечно, на нас же все пялятся!       — Видимо, ты плохо меня знаешь. Но ничего, — его голос обретает бархатистые, интимные нотки, — у нас еще будет время, чтобы узнать друг друга поглубже…       Моё лицо мгновенно начинает пылать. Он не просто остался рядом. Он хочет быть ближе. Глубже…       Он хочет меня.       На протяжении всего дня Тянь крутится возле меня в школе и даже навязывается проводить до «Удобного». За моими плечами — подаренная гитара, а на шее его рука. Он приобнимает меня всю дорогу, но я ничего не возражаю ему.       Перед расставанием Тянь трётся головой о мой висок и спрашивает:       — Завтра же увидимся? — в его голосе ясно слышна лёгкая, несвойственная ему неуверенность.       Это не игра и не шутка. Это желание всё прояснить. Получить твёрдое «да».       — Ладно, — выдыхаю я, сдаваясь, и выскальзываю из-под его руки. — Свали уже.       Тянь уходит, а меня ждёт очередная скучная смена. Тётушка Фэй, как обычно, ворчит, — ей не понравилась моя гитара, — навязчивый джингл «Удобного» проедает уши, но сегодня всё это остается на втором плане. Не цепляет.       На перерыве замечаю сообщение от Цзы. Он интересуется насчёт того места, о котором не нельзя говорить. Но я отвечаю короткое: «Не сегодня». Смотрю на чехол с гитарой, прислонённый к стене в подсобке, и думаю, что притащить её в бойцовский клуб — все равно что взять святую реликвию в бордель.       «Всё в порядке?» — почти мгновенно уточняет Цзы.       «Всё ок. Просто… у меня есть кое-что поважнее.»       Затемно добираюсь домой, по дороге покупаю для себя и мамы по лунному прянику, и встречаю её уже дома.       — Привет, — раздаётся с кухни. Затем она появляется в прихожей, вытирая влажные руки о полотенце. — Что это у тебя?       Мама с сомнением поглядывает на чехол за моей спиной, пока я разуваюсь.       — Автомат, — отвечаю я серьёзно. — Захотелось стать гангстером. А вот тут лунные пряники.       Протягиваю ей пакетик из магазина, и мама закатывает глаза и смеётся.       — У тебя появилась гитара? — переспрашивает она, уже догадываясь.       — Да. Тянь отдал… — Мешкаю, не решаясь уточнить, но всё же произношу: — Подарил. Цзянь И хочет создать свою группу.       — Ага, — тянет мама, и в её глазах вспыхивает знакомый, подкалывающий огонёк. — Так значит, вы с Тянем занимались не только уроками?       Вся ночь — мои прикосновения, его тело, тихие прерывистые вздохи — пролетает перед глазами калейдоскопом. Горло перехватывает, и я откашливаюсь, совершенно ошеломлённый.       — Ну, да, — отвечаю и прохожу в комнату, чтобы она не видела, как пылают мои уши. — А чайник поставишь?       Когда умываюсь и добираюсь до кухни, мама уже выложила пряники на блюдца. Мы пьем чай, обсуждаем её и мои рабочие будни. Заходит даже речь про группу.       — И ты будешь только играть на гитаре или ещё и петь? — заинтересованно уточняет мама, отламывая кусочек теста.       — Я буду с лайт-стиками за сценой.       Мама смеётся.       — Нет, это буду я!       Под конец, собрав посуду, я встаю из-за стола, но мама поднимается следом и кладёт тёплую руку мне на плечо.       — Оставь, я сама.       Она заглядывает мне в лицо, поправляет спадающую на лоб прядь волос. Её взгляд становится мягким, почти жалеющим.       — Ты выглядишь таким уставшим… — говорит она тихо. — Иди ложись спать. Похоже, ночь у вас с Тянем и правда была… продуктивной.       — Ма-ам!       Она довольно смеётся, глядя, как я сгораю со стыда, а я, прикидываясь оскорблённым, ухожу в комнату.       Наконец-то я один. Плюхаюсь на родную кровать — кажется, могу провалиться в сон сию же секунду. Но всё же заставляю себя подняться, достать гитару из чехла и провести пальцами по струнам.       Тихий, нестройный звон отзывается в тишине комнаты. Достаю телефон и набираю сообщение.       «Эй, Цзы, ты там, о чём…»       «Ты там, где…»       «Короче, в том месте, о котором нельзя говорить?»       Ответ приходит почти мгновенно.       «Хаха. Как же ты в этом плох. Я тоже не пошёл. А что?»       «Найдётся лишний медиатор?»