Лефортово

Запись 16

Мы с Соней пошли на разведку — нужно было убедиться в том, что никто из нас не повторит судьбу Макса, угодив в лапы «сетчатых». Весь путь сопровождался угрюмым молчанием, кое-где тревожно потрескивали лампы. По одному из длинных, хорошо освещенных коридоров мы попали в небольшое помещение с сотней мензурок и пузырьков, расставленных по поверхности металлических столов. Я глянула на лабораторные часы, стрелки которых показывали половину второго, устало вздохнула и почувствовала, как руки Сони аккуратно обхватили мою талию. Она была так близко. Обнимала меня со спины. — Все наладится, — ласково прошептала девушка. — Нет, — коротко и безнадежно ответила я. — Мне жаль, Алина. В любой другой момент я бы точно растаяла, поддавшись теплу ее тела, но пока мы делили один недосекрет на двоих, это было невозможно. — У тебя правда есть дядя, живущий в Канаде? Она молчала. А после втянула меня в поцелуй, настойчивый, дерзкий, почти болезненный. Выдыхала шумно и рвано, ее теплые ладони переместились на мою грудь. И если бы я хоть слово сказала тогда Счетчику, то он бы ее убил.

Запись 17

Я любила Соню. Эту решительность, страсть, надменность, осколочный сарказм и этот грязно-голубой омут. Заботу, мягкость, огненные пряди, ее вину — багрово-красный след поступков, лесную дикость, обнаженность, плен. Но эти чувства вскрыли мне грудину. Я потеряла все, с чем начинала путь борьбы с отвратным миром, и этот чертов особняк стал моим личным капищем. Мы вышли где-то в полдень. Покинули лабораторию, предварительно обсудив план наших действий, в основном во избежание последующих потерь. Прошлая до сих пор ложилась на язык противной горечью. Подтерли сопли, снова облачились в сталь, уверенно шагнули за порог. У ряда относительно высоких зданий Дима услышал огрызки рычания, перебивавшиеся неприятным панельным скрежетом. Сообщил о шуме остальным. — Наверное, опять эти ублюдки, — сказала я, а после перезарядилась. — Похоже на то, — отозвался Доктор. — Аккуратно обступаем крайнее. Держитесь по двое, группами, не суйтесь в одного, — проинструктировал Счетчик. И мы, стараясь не шуметь, стали подбираться к зданию. Я шла рядом с Соней. Такая сосредоточенная и готовая дать отпор, она выглядела еще охуеннее, чем обычно. Но я старалась отогнать от себя эти мысли и фокусироваться на миссии. Ошибка стоила бы жизни. Мы услышали резкое «сука», потом началась пальба. Моментом залетели в дом и подключились к чистке. Спустя 10 минут все зараженные валялись на полу кусками мяса. Довольно странно применять такие фразы, ведь раньше они были живыми, не только физически, бродили по улицам, закупались в супермаркетах, ходили на работу, растили детей. А сейчас от этого осталась всего лишь сетка вен с подгнившей оболочкой. Я, Соня и Амалия притихли на втором, пока остальные бродили по цокольному. Мы молчали, опасаясь разделения, внезапных атак. Вскоре послышались тяжелые шаги, что, честно говоря, заставило напрячься. Услышав звук перезарядки, наш тайный гость сказал: «Лефортово», а после дверь открылась. За ней был Доктор. Амалия бросилась к нему, втянув того в объятия. Он успокаивающее поглаживал жену по голове, а взгляд блеснул проколом. — Где Женя? — Амалия спросила это резко, опомнившись от теплых чувств и драм-свиданий. — И Дима? — вдруг добавила я. — На первом. — Живые? — Соня вновь поласкалась в своей беспардонности, изучающе глядя на Доктора. Тот кивнул. Спустившись на этаж ниже, мы увидели довольно странную картину. У груды ящиков, с винтовкой наготове, стоял Дима. Напротив же, довольно далеко от парня, на клеточке бетонного пола ютился Счетчик. Я глянула на Доктора — искала объяснений. Но их выдал сам Счетчик, заметив нас в пролете: — Один из них содрал с меня респиратор. Чертов зараженный. Примерно 15 секунд. — Могло хватить, — заметил Доктор. — Ага. Скорее всего. Глаза темнеют? — спросил вожак. — Да, — констатировал Дима. — Постойте, может это свет. Ведь нет 100%-й гарантии. Быть может, пронесло, — засуетилась Амалия. — Родная… — обратился к ней Доктор. — Стреляй, — отрезал Счетчик, посмотрев на Диму. — Не надо, — вдруг вмешалась я. Глаза слезились, сердце колотилось, внутри все просто рвалось в клочья, затрудняя кровоток. — Малыш, сейчас проступит сетка. Я заражен, — ответил мне вожак, снимая респиратор. — Не надо, — чуть слабее повторила я. Но сетка стала проступать… Меня до сих пор трясет от воспоминаний. От смазанных картинок, на которых он звереет, теряет тот контроль, что так берег все это время. От крика, что мешался с ультразвуком и резал по живому всех. «Давай, стреляй!». «Не надо…». «Стреляй!». И димин ступор, болезненный фантомный паралич, и выстрел Доктора, видавшего и не такую хрень…

Запись 18

Амалия почти добила пачку препарата — из-за стресса ей приходилось юзать больше. Потом пошли и судороги, тремор, бессонница, озноб. Ее последнее «Лефортово» держалось на весьма хлипкой способности шевелить губами, а после женщина погибла в перестрелке уже с другой группировкой мародеров, принявшей нас за инфицированных. Спросите, как же так вышло? Она ведь была отменным стрелком! О да, была. Но смерть Счетчика и обезболивающие эффекты смеси Дьявола в синей картонной коробке здорово ее подкосили. Потом убрали Диму. Убили буквально одним выстрелом, пока он помогал мне выбраться из канавы, в которую я угодила в суматохе перестрелки. Когда мы наконец добрались до пункта назначения, то практически ничего полезного в логове мародеров не обнаружили. Никакого канадского дяди никогда не существовало. Но оборудование все же помогло нам выйти на связь с США, и где-то через неделю за нами прислали самолет. «Я люблю тебя всем своим грязным сердцем. И мне жаль, мне чертовски жаль», — Соня шепнула мне это по возвращению в особняк, когда все карты были уже на столе, а гниющие тела моей семьи украшали просторы улиц. И мне казалось, что она ненавидит меня, раз смогла так поступить. Но когда я начинала задумываться о наличии других выходов…

Запись 19

Я знаю, что Тимоти думал о смерти. Он не мог смириться с потерей жены и, наверное, не сможет уже никогда. Будь он другим человеком, все определенно закончилось бы еще на моменте той перестрелки приставленным к собственной голове стволом. Но он чувствовал за меня ответственность. И он хотел довести это дело до конца: толкнуть меня на обочину, желательно оказавшись под машиной во благо. Только сука-жизнь не дала ему и этого. Так что, теперь, находясь в Нью-Йорке, он мог бы спиться или начать юзать препараты, которым отдала душу его жена, или торговаться с Дьяволом, постепенно переходя на повышенный тон, но Доктор выбрал другое. Стабильность — признак мастерства, верно? Так вот, он стабильно посещал специализированные встречи, не те, в рамках которых ноют о потерях, но те, в рамках которых поддерживают, ищут причины справляться. Даже подумывал завести пса. Иногда мы с ним встречались в кофейне, где Доктор стабильно заказывал свой любимый наполеон, и говорили о разном, но тему пережитого старались не затрагивать. Он сказал мне быть аккуратнее с Соней и вообще-то упоминал ее всего раз. А потом мы, конечно, курили. Выдыхали дым в слезящееся небо и тосковали по сладким дням непокорности. Дорогая Соня, When you get older, plainer, saner Will you remember all the danger we came from? Когда ты станешь старше, проще, разумнее, Будешь ли ты помнить о той опасности, что породила нас? Или тебя сожрут эти небоскребы, мечты о совместном будущем, каталог мебели для новой гостиной? Во мне ведь навсегда засел тот особняк, почти родной в своей болезненной рези, далекий вестник пепла, породившего нас в результате. Он снится мне по ночам и грызет изнутри, курируемый неугасающим чувством вины. Я никогда не попаду в Рай, потому что не знаю как. Впрочем, если бы оно меня волновало… Просто эта тяжесть пережитого не уходит. Я вспоминаю добрые голубые глаза Доктора, с которым мне все еще иногда видимся, хмурый решительный взгляд Счетчика, поддерживающие объятия Амалии. Меня душит шутками Макса, наперебой звучащими в голове, и мажет по стенке флэшбэками, в которых Дима протягивает мне свою испачканную сажей руку для того, чтобы помочь выбраться из канавы. А потом все это мешается в языческий хоровод, и меня так сильно кружит, что отключается не только координация, но и мое самообладание. Так давай же поднимем бокал, а может быть даже два, три, разольем этот чертов апрель по кубкам, за все то, что я из-за тебя потеряла. Ведь любовь — это самая небезопасная хрень, которая только может произойти с человеком.