мы

— Знаешь, я думал об этом, вообще-то. В каком-то смысле это даже благословение, оказаться в мире, который о тебе понятия не имеет. — Да ну. — А что? Начать все с чистого листа, невинным, как попка младенца. Это же как второй день рождения! — Твоей попке уже никогда не стать попкой младенца, Паркер. Просто смирись, окей? Так будет жить проще. — Я почти оскорбился, — деловито отмечает Паркер, ткнув в его сторону расслабленным пальцем. — Тебе повезло, что ты мне так нравишься. Паучья чуйка неуверенно тикает где-то в груди, по плечам проносятся мурашки. Питер небрежно стряхивает их и хмыкает. Нравлюсь, конечно. — Но я серьезно, эй. Я как попал к тебе, словно… обмылся, знаешь? Как в источнике молодости, только без всей этой дряни с проклятиями на крови. — Питер хмыкает еще раз. Паркер подскакивает с кровати, поднимает задвижку на окне и высовывается на улицу, подставляя щеки ночному ветру. — Чист и свеж, как день морозный! — Паркер, закрой окно. — Как ты успел в свои семнадцать превратиться в деда? — Когда сляжешь с ангиной на свой смертный одр, имей ввиду, кроме меня поднести стакан будет некому. Паркер почему-то замолкает. Еще секунд десять он торчит в окне, потом как-то невольно задвигает форточку и еще какое-то время стоит, так и не убрав руки́. Обернись Питер в эту самую секунду, излом широких бровей выдал бы все с головой — но он для этого слишком занят своим проектом. Паркер думает, оно и к лучшему. Он по-кошачьи мягко подходит к столу из-за спины и какое-то время ничего не говорит. Разноцветные строки кода бегут по экрану. Паркер бездумно гоняется взглядом вслед за ними, хотя ему, вообще-то, совершенно плевать. — Ты же в курсе, что я в курсе, что ты там стоишь? — Ага. — Уже минуты три. — Угу. — И это немного давит, знаешь ли. — М-м? Питер захлопывает крышку ноутбука и разворачивается на стуле. — Что? — Что «что»? — Паркер растерянно хлопает ресницами и прикидывается ветошью. — Что? — Питер поднимает брови. Тишину можно резать ножом. У Питера почти такие же впавшие глазницы, как у скелета в кабинете у того травматолога, к которому Паркеру не посчастливилось попасть однажды в детстве — ему было пять или шесть тогда, честное слово, травма на всю жизнь! — под глазами залегли серые тени, а взгляд как у мертвой рыбы. Только белки налились слишком живой краснотой. — Так я могу продолжить? — меланхолично спрашивает Питер и, не дожидаясь ответа, хочет крутануться на стуле обратно — Паркер подпирает его ногой в последний момент и смотрит побитой собакой. Питер даже отшатывается, не ожидая столь резкой смены настроения, и шарит рукой по столу в поисках… чего-то? — Ну не смотри на меня так. У тебя все на лице написано. — В горле вдруг застревает ком. И да, вот он. Тот самый излом бровей. — Но я, что ты, я же… Я совсем не, вообще-то… — Да, да, да. Ты жалеешь меня, окей, я понял. — Питер закатывает глаза. — Пытаешься подбодрить и все такое. Но знаешь что? Нет, это не жизнь с чистого листа. Это гребаное болото, помойная яма, из которой ты хоть как-то выгребал, пока с тобой рядом на плоту были бли… был кто-то еще. А теперь бум — и ты один, и ты тонешь в этом дерьме с головой. Оно держит тебя руками за горло, вот так держит, — Питер стискивает пальцами собственную шею, на руке выступают жилы. Паркер сглатывает. — И тянет, тянет обратно. Кажется, что прошлое давно в прошлом, но это не так. Оно здесь, понимаешь ты?! — Питер вдруг вскакивает со стула, хватает ладонью собственную футболку за грудь. — Здесь, — срывающимся голосом шепчет он. Паркер делает нетвёрдый шаг назад. — Мне никогда от этого не отмыться. В гробовой тишине комнаты всхлип кажется оглушающим, как выстрел в голову. — Я понимаю… — осторожно начинает Паркер, но Питер обрывает его на полуслове, вскидываясь: — Нет. Ничего ты не понимаешь. Тебя закинула сюда случайность, злой рок, называй как хочешь. Ты просто выкручиваешься, ищешь выход из сложившейся ситуации. Пляшешь под дудку вселенной. — Его губы складываются в улыбку безумного шляпника. — А я сам сделал это с собой. Отсюда нет выхода. Я в гребаном дне сурка. Дурак, дурак, Паркер. Какой же ты дурак! Сам-то за три года едва оклемался, а парень должен за пару недель в себя прийти? Держи премию «Психолог года». И дернул его черт за язык заговорить об этом… Еще и на фоне хронической усталости, двух с половиной часов сна в сутки и студенческой диеты на рамене — вот это коктейль. — Тошнит, — кривится Питер. Паркер нерешительно переступает с ноги на ногу, бросает взгляд на окно. — Так мне… Я могу уйти. — Пожалуйста, скажи, чтобы я остался. — Меня тошнит. — Питер вдруг заметно зеленеет в лице и опирается о стол, сгибаясь. — А, оу. Оу. Так может… — Только когда Питер заслоняет рот ладонью, едва ли в силах сдерживать рвотные позывы, Паркер отмирает наконец и кидается к нему, подхватывает под руки и помогает добраться до ванной. Там они сидят следующие полчаса. Паркер на полу, задницей прямо на холодном кафеле, упирается спиной в ящичек под раковиной, наплевав на потеки ржавчины и намеки на проклевывающуюся плесень. Питер — на коленках рядом, обнимая унитаз и содрогаясь от бесконтрольных рыданий. Паркер разглядывает потускневших уточек на шторке для душа и вспоминает себя. Свои первые месяцы. Что бы он делал, не будь рядом тети Мэй? Не будь рядом никого совершенно? Ответ простой как двери. Что бы делал Питер, не окажись они здесь вдвоём? Паркер косится на покатую спину над унитазом. Хм. Раз они — варианты друг друга, варианты одной и той же сюжетной линии, возможно ли… А вдруг у вселенной именно такой план? Каждому Питеру Паркеру нужен кто-то в моменты наибольшего отчаяния. Второму — ЭмДжей. Ему самому — Мэй. А у Пита, выходит, никого не осталось? Или всё-таки Питер Паркер Номер Три — кто-то? Он стучит костяшками по корпусу унитаза. — Эй, малец, живой? Унитаз раздраженно ворчит в ответ. Паркер кивает. — Вот бы регенерация влияла не только на физуху, да? Питер бросает в него рулоном туалетной бумаги. Паркер, конечно, успевает подставить локоть, и бумага печально откатывается в лужу расплескавшейся на полу воды. — Ладно, знаешь что. Я дурак. — Из унитаза хрюкают. — Глупо с моей стороны было сводить все в шутку. Потому что все же только, ты только… Воспоминания еще совсем свежие, и конечно ты не смирился, понял-принял и вся прочая чепуха — я-то знаю, это не так работает. Я-то должен был понять. — Да ладно, — Питер наконец показывается из-за керамического бортика. Вид у него помятый, конечно, но Паркер с удивлением находит в себе облегчение при взгляде на его лицо: щеки налились румянцем, пускай лихорадочным, губам вернулся цвет, а главное, что в глазах, где-то на самом-самом дне зрачков, загорелось что-то безошибочно живое. Это был Питер, его Питер. Боже, он ведь еще совсем мальчишка. И зачем ему понадобилось так рано повзрослеть? — Давай, не сдерживайся. Я готов принять заслуженное наказание. — Паркер театрально прикрывает глаза и вздыхает. Питер издает неразличимый булькающий звук. — Хватит с нас наказаний, — мрачно гнусавит он. Паркер приоткрывает глаз. Питер отряхивает коленки, опускает крышку унитаза и, кряхтя, поднимается на ноги. Паркер открывает оба глаза и таращится на него снизу вверх, как на второе пришествие. И это что, все? Он протягивает руку. — Давай уже. Паркер с сомнением сжимает обманчиво вялую ладонь, и тут его резко дергают на себя. Он, фактически, валится прямиком в объятия. — Расслабься, не съем, — устало бормочут над ухом, и только тогда Паркер обхватывает чужую спину. — Я вообще-то очень рад, что ты здесь, — Питер шепотом прерывает затянувшуюся паузу. Паркер хлопает его по спине широкой ладонью. — Мы здесь. Тесная старая ванная вдруг кажется самым уютным местом на земле. — И с каких пор я малец? — С этих самых. — Ты всего на четыре года старше. — Четыре с половиной. И у-у, ты время вообще видел? — А ты проект недопиленный видел? — Спать страшно хочется, пожалуй, пойду я… — Паркер! Кровать сегодня моя, если что, ты же помнишь? Паркер! Паркер?..