sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

Февраль пахнет тревогой, талым снегом и чем-то ещё — неуловимым, как разряд электричества в воздухе перед грозой. Запах этот не резкий, не навязчивый, но цепкий: он въедается в одежду, в волосы, в мысли, остаётся на подкорке, словно обещание, которое никто вслух не давал. Он тянется медленно, вязко, будто город застрял в полудрёме между зимой и весной. Дни проходят, не оставляя чётких отметок в расписании Элизабет Харрингтон: школа, редкие разговоры с Билли, и такие же редкие встречи — короткие, почти случайные, словно украденные у времени. Иногда ей, правда, кажется, что за этот месяц они виделись больше, чем позволяла реальность. Не так, как принято — не лицом к лицу, не в шуме школьных коридоров и не в быстрых полу-объятиях на парковке. А иначе. Смазано. Неправильно. Были моменты, которые она потом долго прокручивала в голове, не сразу понимая, происходили ли они на самом деле. Стоило ей закрыть глаза, и она словно перемещалась в один и тот же островок пространства — низина между деревьями, выжженная трава, странно искривлённая линия кустов. Там не было чёткой полосы неба, по которому можно определить фазу суток и погоду, не было чувства времени, только ощущение голой незащищённости и холода — будто мир в этом месте забывал, как нужно выглядеть. Там они не разговаривали. Не прикасались. Просто знали, что находятся рядом. Просыпаясь, Лиз каждый раз ловила себя на мысли, что это всего лишь сон. Но слишком уж отчётливым было чувство узнавания — как если бы память цеплялась не за эфемерный образ, а за реально существующую в пространстве координату. Январь и начало февраля складываются в мутную, сероватую ленту воспоминаний, где нет резких событий, но есть постоянное гнетущее предчувствие чего-то необъяснимого. А в один день Хоукинс просыпается розовым — буквально. Город будто облили расплавленной жвачкой. Витрины магазинов забиты сердцами всех оттенков красного, в школьных коридорах висят нелепые бумажные гирлянды, автоматы с газировкой и шоколадом выглядят так, словно их готовили к какому-то карикатурному ритуалу. Даже воздух кажется приторным, как если бы в нём растворили слишком много сахарного сиропа — и кислорода резко стало меньше. Четырнадцатое, мать его, февраля. Праздник тех, чьи чувства помещаются в формочку для печенья. Но утро в доме Харрингтон тягучее, словно кто-то наложил поверх этой сахарной реальности тонкий фильтр усталости. После зимних каникул здесь всегда так: слишком большое пространство, слишком много тишины, слишком много мест, где ещё недавно лежали подарки и вещи родителей. Теперь же, с их длительным отъездом всё это забыли убрать, как неуместные декорации после спектакля, оставив только пыль, отражающую тусклый свет. Элизабет спускается по ступенькам, придерживая перила так, словно это единственная оставшаяся в мире опора. Она плохо спала — опять. Слишком много мыслей, слишком много воспоминаний, слишком много того, что ощущалось, но не происходило. Февраль пахнет максимализмом и недосказанностью. На кухне уже сидит Стив. С поникшими плечами, сгорбленный над кружкой чая — не кофе, удивительно — будто решил поберечь нервы после очередных ночных размышлений. Взгляд его уткнулся в свежий номер "Известий Хоукинса", но усталые шоколадные глаза даже не скользят по буквам, а просто буравят одну точку. Элизабет садится напротив, машинально тянется к коробке с хлопьями. Она ест их редко, но сегодня тупая механика движений кажется спасительной: если не занять руки, мысли разобьют черепную коробку раньше, чем следует. Стив поднимает взгляд первым. И, конечно, замечает.       — Вижу, ты не выспалась, — произносит он тоном, который балансирует где-то на грани между заботой и осторожным уколом.       — Вижу, ты тоже, — отзывается девушка, не глядя на него. И заливает хлопья молоком, наблюдая, как они с минуту плавают на поверхности, прежде чем начать тонуть. Было бы неплохо научиться так же — держаться подольше.       — Валентинов день, — декламирует Стив, будто объявляя приговор. — С праздником, что ли. Лиз только фыркает:       — С праздником розовой истерики и коллективного помешательства? Он усмехается краем губ — рефлекторно, почти автоматически.       — Людям это зачем-то нужно, — пожимает он плечами, точно оправдывая этих самых людей в собственных выводах. — Отмечать. Делать вид, что всё просто.       — А тебе? — спрашивает Элизабет тихо, подняв на него глаза. — Тебе это… нужно? Стив замирает. Его взгляд становится стеклянным, словно фокус сместился внутрь. Нэнси Уилер. Имя не произносится, но висит в воздухе, как след дыма от свечи, которую задул слишком резко. Лиз прикусывает язык — но поздно, слишком громкая мысль уже прорезала пространство.       — Не сегодня, — наконец говорит он. — И, кажется… не в этом году. И делает глоток из кружки — слишком долгий, будто хочет утопить в нем остатки воспоминаний. Лиз водит ложкой по миске, притворяясь, что не заметила, как его голос просел, стал ниже, тяжелее. Она знает: эта рана ещё болит. Чувствует это почти физически — не из-за какой-то сверхъестественной связи, а потому что её брат устроен просто и хрупко, как стеклянный бокал: крепкий снаружи, но трескающийся от любого внутреннего давления. Тишина между ними становится почти уютной, пока Стив не приподнимает бровь:       — А ты сегодня какая-то… собранная, — сообщает он осторожно. — Подозрительно. Лиз напрягается, не забыв по дороге расплескать из ложки молоко.       — И что это должно значить? Он хмыкает, самодовольно кивает, будто сделал важную отметку в списке дел.       — Что у моей сестры, похоже, есть жизнь, помимо спасения мира и хронического недосыпа.       — Ты сейчас звучишь, как плохой психоаналитик, — бурчит она.       — Зато бесплатный, — парирует он и улыбается, стараясь смягчить тревогу, которая всё равно прорывается сквозь шутку. Улыбка тёплая, но глаза — нет. В глазах у него всё та же настороженность, которую он упорно прячет за иронией. Стив всматривается в неё ещё секунду, словно пытаясь поймать фальшь, но либо не находит, либо решает не находить.       — Ладно, — говорит он, вставая и забирая кружку. — Пойду делать вид, что сегодняшний день — просто очередная дата в календаре. Проходя мимо, он легко касается её волос — жест почти невесомый, братский. Лиз вздрагивает, хотя сама не сразу понимает, почему.       — Я уже большая девочка, — зачем-то бросает она ему вслед. Стив оборачивается уже в проходе со снисходительной усмешкой.       — Ты — большая проблема, — уточняет он добродушно. — Но пока ещё моя.        Сердце Лиз ещё долго стучит слишком громко, перекрывая даже мерный рокот мотора Понтиака, который родители нехотя вернули ей после праздников. Снаружи — серый февраль с вкраплениями прянично-розовых вывесок. Внутри — тёмная, неуютная дрожь предчувствия. В школе всё кажется чересчур ярким, как плохо настроенная картинка на экране телевизора. Элизабет стоит у своего шкафчика, механически вынимая учебники, и ощущает странную пустоту. Не ту, что бывает после бессонницы. Не ту, что приходит после боёв, потерь, встречи с потусторонними тварями. А другую — менее драматичную, но гораздо более клейкую. Всюду вокруг — пары. Неловкие, шумные, счастливые, кривые, но до обидного нормальные. Мальчики, которые дарят цветы. Девочки, которые визжат от восторга. Их руки, сцепленные так, будто от этого жеста зависит устойчивость мира. А ей всё это кажется чередой ярких кадров из чужого фильма. Билли Харгроув не придёт в гости с мокрыми от снега розами. Не притащит плюшевого мишку. Не прислонится к ее шкафчику с ленивой ухмылкой, поигрывая коробкой конфет, купленных в последний момент на распродаже в Melvald's. Он, скорее всего, посмеётся. Скажет что-то едкое про «сопливую ярмарку», про «цирк для идиотов». Может, подожжёт одну из бумажных гирлянд за спортзалом — просто, чтобы «расставить приоритеты». И именно это — именно такая реакция — поднимает в груди у Лиз что-то между облегчением и плитой тяжести. Потому что Билли — не обычный парень. Не тот, с кем можно пойти на свидание в дайнер или раскошелиться «У Энзо». Не тот, кто по достоинству оценит подкинутую в шкаф валентинку. Не тот, кто умеет быть нежным без того, чтобы из-под кожи не сочилась злость. Её парень? Его девушка? Это слово — пара — слишком аккуратное, слишком обтекаемое, слишком безопасное для того, что происходит между ними. Нет. Так их назвать нельзя. Слово «пара» предполагает ясность, определённость. А у них — натянутая под ногами проволока, каждый шаг по которой — риск провалиться в собственную тень. Если бы кто-то спросил, кто для неё Билли — она бы не смогла ответить. А если бы спросили его — он бы, наверное, просто рассмеялся. И всё же, когда их взгляды сталкиваются на перемене — вдали, сквозь толпу, среди бумажных сердечек и счастливых улыбок — внутри неё что-то падает, как капля чернил в воду. Темно, густо, красиво, и опасно. В этот момент ей словно становится очевидно, что 14 февраля — это не праздник. Это лакмусовая бумажка, от которой не увернуться. Это тот день, когда становится особенно заметно, как ненормально всё между ними выглядит на фоне других людей. Выглядит — но не является. Ведь никто не знает о ночных звонках. О резких незапланированных встречах, которые происходят словно по тайным сигналам. О тишине, в которой они стоят рядом так близко, что воздух под кожей дрожит. О связи, которая дёргает их изнутри, точно за нитку, пришитую к сердцу. Никто не знает — и, что страннее всего, Лиз это нравится. Эта их симпатия, если её можно так назвать — подземная. Тёмная. Скрытная. Не для чужих глаз. На перемене после первого урока она видит его впервые за сегодня — мельком, через толпу. Билли стоит у автомата, почти лениво опершись плечом о стену, разговаривает с парочкой безликих силуэтов старшеклассников, но взгляд у него рассеянный, как будто он тоже не совсем здесь. Их глаза встречаются на долю секунды — не дольше, чем позволяет приличие, — и этого оказывается достаточно, чтобы внутри у Лиз что-то сдвинулось, сорвалось с привычного крепления. Она упорно не может избавиться от мысли: он что-то сделает. Не потому, что праздник. А потому, что это он. Слишком упрямый, чтобы игнорировать то, что происходит. Слишком прямой, чтобы прятаться вечно. И слишком решительный, чтобы пустить всё на самотёк.

***

После физкультуры на большой перемене толпа разгорячённых десятиклассников высыпает на улицу — после душного спортзала припорошенная лёгким последним снегом игровая площадка на заднем дворе школы выглядит спасением. Лиз выходит в числе последних, уже держа в зубах сигарету и злобно прикусывая её край. Как всегда приторможенный, но некстати зазевавшийся придурок Эмерсон на уроке сбил её с ног, и теперь образовавшаяся на лбу шишка противно ноет. Сквозь сверкнувший фитилёк пламени зажигалки она видит издалека размытую, но такую же огненную копну волос, выбившуюся из-под шапки с помпоном — довольно чужеродную в этом месте и в это время. Макс, пользуясь расчищенными дорожками площадки, сидит верхом на скейтборде, катаясь вперёд-назад, словно не решаясь полноценно объездить излюбленный транспорт. Элизабет подходит ближе, не здороваясь, и просто присаживается на ближайшую низкую трибуну. Ей отчего-то кажется, что Мэйфилд рада её видеть, хоть и не спешит завязывать беседу. Робко прогревающийся воздух раскрашивает их дыхание белыми облачками.       — Готовишься к сезону? — осторожно интересуется Лиз через пару мгновений. Девочка бегло кивает, смахивая тающие снежинки с гладкой поверхности борда.       — Не привыкла делать… перерывы, — она нервно дёргает губой, не отрывая взгляда от глянцевых разводов. — Так и навыки можно растерять. Харрингтон только хмыкает, задумчиво сминая в пальцах так и не подкуренную сигарету. Рыжеволосая скейтерша наверняка знает, что за пару месяцев простоя не утратит умения, которые с детства уже буквально вросли в её не раз переломанные кости и впитались сквозь бесчисленное количество ран.       — Знаешь, — выдержав паузу, вдруг роняет Макс, прищурившись на старшеклассницу. — Ты с ним выглядишь по-другому. Элизабет осоловело моргает и напрягается, вынужденная резко встрять в задуманный девочкой контекст.       — С кем — «с ним»? Макс картинно закатывает глаза.       — С моим братцем, конечно. Ну, давай, делай вид, что я слепая.       — У тебя богатое воображение, — механически выдаёт Лиз, неловко одёргивая шарф повыше. Сопротивление выходит вялым, скорее просто привычным.       — Угу, — рыжеволосая скептично фыркает. — А ещё я умею считать. Каждый раз, когда он исчезает, исчезаешь и ты. И возвращаетесь вы оба с одинаковыми лицами — такими… как будто только что кого-то прибили. Или поцеловали. Элизабет открывает было рот для возражения, но тут же закрывает обратно, так и не найдя, что сказать. Макс смотрит на неё внимательно, и в это одно бесконечное мгновение на её густо веснушчатом лице нет ни насмешки, ни бравады — только искреннее беспокойство, забившееся во вздёрнутые лохматые брови медного оттенка.       — Ладно, — выдыхает Харрингтон, вскинув ладони в примирительном жесте. — Ты победила. Девчонка напротив скрещивает руки на груди с видом заправского детектива, страшно гордого раскрытым делом.       — Ну так что, когда ждать свадьбу? — в шутливо-игривой манере интересуется она.       — Господи, Макс, — Элизабет закатывает глаза. — дай мне хоть пережить первый поцелуй в школьном туалете. Мэйфилд прыскает громко и заразительно — так, что едва не падает с доски и невольно привлекает внимание кучкующихся в сторонке одноклассников Лиз. Но, когда затихает, её взгляд становится чуть вдумчивее, резче. Она даже прекращает нервно колесить туда-сюда на скейте.       — Слушай, Лиз, я не против. Правда. Ты — первая, с кем он ведёт себя не как полный мудак. Ну… эээ… почти, — тут же поправляется Макс.       — «Почти» — это щедро с его стороны.       — Я серьёзно, — повторяет Мэйфилд уже без хитрости и ухмылки, поправляя перчатку, словно ищет, куда бы переключить волнение, и тщательно подбирает слова. — Просто… он может быть жёстким. Очень. Я… я это видела, и… не хочу, чтобы тебе досталось так же, как другим. Лиз выдыхает и впервые за весь разговор смотрит ей прямо в глаза — большие, круглые, водянистые, серьёзные. Странно, что, несмотря на отсутствие кровного родства, они с Билли умудряются иногда быть очень похожи внешне — особенно, когда вот так сосредоточенно хмурятся, невольно подавшись чуть вперёд.       — Я справлюсь, — роняет Харрингтон на пару тонов тише. — А, если не справлюсь… ты мне скажешь. Договорились? Макс заговорщически кивает, натягивая шапку на уши.       — Договорились. Только знай: если он сделает что-то реально тупое — я буду на твоей стороне. Элизабет прячет лицо в шарфе, и хриплый смешок вырывается сам собой. Облегчение накрывает её неожиданно — приятно, почти непривычно. Хоть с кем-то не надо играть в тайну и давить серьёзную мину. Смех её выходит мягким, негромким, почти благодарным.        — Ты — единственная адекватная из Харгроувов, — замечает она с улыбкой.       — Эй! — Макс вскакивает, подхватывая скейт. — Без спойлеров, а то испортишь мне репутацию. И, крайне довольная продуктивно прогулянной частью урока, отправляется в сторону корпуса средней школы, оставляя Лиз со странным открытием: другие могут видеть её выбор, и при этом принимать его как что-то… нормальное и даже естественное.

***

      — У меня ощущение, — задумчиво тянет Робин, не поднимая головы от увлечённого раскрашивания тетрадного листа. — что сегодня в школе либо признаются в любви, либо плачут в туалете. Третьего не дано. Лиз фыркает, поддерживая теорию подруги. После четвёртого урока она не смогла попасть в туалетную комнату по причине того, что стайка девчонок оккупировала помещение и устроила там настоящее заседание клуба брошенных и несправедливо обделённых вниманием. Борясь с мыслью о том, чтобы присоединиться к этим скорбно завывающим особам, клянущим весь мужской род и отдельных его представителей на чём свет стоит, Элизабет под неодобрительное хмыканье Стива и за его широкой спиной просочилась в мужской ватерклозет.       — Отсутствие первого влечёт за собой второе, — заключает Харрингтон с невесёлым смешком.              Робин только бросает короткий быстрый взгляд на соседку по парте. Не уточняет, не спрашивает, не допытывается — и Элизабет бесконечно благодарна её молчаливому пониманию. При всей своей тревожной суетливости и привычке переспрашивать по десять раз, Бакли умеет быть на изумление тихой, и этой тишине можно доверить любые секреты. Даже, если они так и не озвучены. Остаток учебного дня растекается чернильной кляксой в тетради по физике — объёмно, ненатурально, как-то механически. Билли не то, чтобы избегает её, но и встречи не ищет, хотя его присутствие буквально фонит на постоянной основе. Он нигде не рядом — и везде одновременно. Шаги по коридору, которые Лиз различает безошибочно. Смех — резкий, чужой, но почему-то отзывающийся внутри. Даже запах бензина и тяжёлых сигарет, затерявшийся в воздухе, будто бы даже школьная вентиляция решила насмехнуться над обострённым восприятием Харрингтон-младшей. Аккумулируя силы на то, чтобы не поддаться искушению прогулять к чертям последний урок, Элизабет лезет в шкафчик за яблоком и сразу понимает, что что-то не так: внутри не её хаос, а аккуратная, почти чужая упорядоченность. Книги и тетради чуть сдвинуты и выпрямлены, как будто кто-то старался ничего не нарушить, но при этом не учёл, что у неё всегда всё не по порядку. Бледно-розовая открытка лежит сверху. Не торчит кокетливо из-за дверцы, не заброшена впопыхах внутрь — именно покоится, слишком аккуратно для случайности. Она берёт её и хмурится, проводя пальцами осторожно, точно сапёр, изучающий мину. Бумага чуть плотнее, чем у большинства магазинных валентинок. Без запаха духов, без лишних блёсток. Почти старая на вид, даже выцветшая — будто её купили далеко не вчера. Внутри — коротко. Почерк неровный, но старательный, словно автор переписывал фразу больше одного раза.       "Ты классная. С Днём святого Валентина." Без подписи. Лиз читает неестественно медленно, мимо нехитрых слов. Потом переворачивает картонный осколок, будто ожидая увидеть что-то ещё — пометку, ошибку, след. На сгибе листа — крошечное тёмное пятнышко, как от чернил или пальца, испачканного краской. Она вдруг отчётливо понимает: это писал человек, который слишком хорошо знает, что лишние слова всё испортят. Невесело, почти горько усмехается своему наблюдению. Вдоль и поперёк изучив находку, Элизабет складывает открытку обратно и пару секунд вертит в пальцах — прежде, чем в несколько слишком неторопливых шагов подойти к мусорному баку. Она медлит ещё мгновение и опускает фрагмент чьего-то откровения туда — не швыряет, а почти бережно кладёт поверх набитых крошками пакетов от ланчей, салфеток, скомканных тетрадных листов. Отходит в сторону гудящей толпы, почти теряясь в ней, оборачивается ещё раз на пластиковый обод бака — но невысокий уборщик в форменном комбинезоне уже бесстрастно вытряхнул всё его его содержимое в свой контейнер. Сзади кто-то задевает её плечом, бросает на ходу извинение, и это простое физическое столкновение вдруг возвращает её в собственное тело. В настоящий момент. В необходимость идти дальше, что-то делать, куда-то направляться. К концу учебного дня Лиз ощущает усталость, как после слишком долгого удержания равновесия. Не падала, не оступалась — просто всё время была на грани. Она выходит из кабинета алгебры вместе со всеми, но почти сразу отстаёт. Толпа расходится, оставляя за собой шум, следы шагов и ощущение, что все уже знают, куда идут. Она — нет. Мысль о том, что Билли сейчас, скорее всего, сядет в свою машину и просто уедет — без объяснений, без жестов, будто так и должно быть — вызывает странное, глухое раздражение. Не ревность. Не страх. Скорее неприятное, саднящее привкусом горечи и собственной ненужности разочарование. Лиз останавливается на ступеньках, наблюдая, как разной степени старости автомобили трогаются с места, как за указателем школы гаснут сигналы поворотников, как медленно темнеющий город начинает вечернюю перестройку. Стив призывно машет со своего парковочного места, прислонившись к лоснящемуся свежей полировкой боку БМВ.       — Ты как, в сторону дома? Или ещё… ммм… есть дела? — брат старается звучать непринуждённо, но последнюю фразу выдавливает с особым нажимом. Лиз награждает его попытки косой усмешкой.       — А что, хочешь позвать меня в кино? — почти издевательски интересуется она.       — Вообще-то, я думал, да, — внезапно кивает Харрингтон. — Но сегодня куда ни плюнь — попадёшь в парочку. так что есть предложение получше: засесть дома с триллером про кровавого Валентина и пережаренным попкорном. — он кривовато улыбается и тут же поспешно добавляет, прикинув, как может звучать со стороны: — Робин вроде говорила, что тоже хочет. Соберём… банду.              — Банду Валентинов-аутсайдеров, — фыркает Элизабет и пятится в сторону стремительно пустеющей школы. — Тогда пойду позову её, а то в последний раз я видела, как она дралась с питьевым фонтанчиком. Робин обнаруживается в аудитории лабораторных работ, возле единственной живой, хоть и еле пашущей электросушилки для рук. В битве с фонтанчиком она, может, и вышла победителем, но по её блузке всё равно растекается угрожающе влажное вражеское пятно.              — Вот хрень! — точно оправдываясь, бормочет Бакли, изворачиваясь, чтобы подставить под поток едва тёплого воздуха повреждённую ткань.              — Если ты не знала, то тех, кто отделяется от команды, убивают первыми, — заявляет Лиз, немало переполошив подругу, но та облегчённо выдыхает, едва заметив, кто зашёл в кабинет. — Так что поехали к нам в гости на вечерний киномарафон ужастиков про тупых подростков.       — Прям… сегодня? — с осторожным сомнением уточняет Робин, всё ещё бочком подстраиваясь к сушилке.       — Ну да, — простецки пожимает плечами Лиз. — Не сидеть же сычами по домам, пока все вокруг признаются в любви… или плачут в туалете. Обречённым вздохом проводив идею высушить пятно с помощью полудохлого фена для рук, Бакли окидывает взглядом свой плачевный вид.       — Мне бы хоть переодеться, а то неприлично как-то… — тянет она. Элизабет, в задумчивости пожевав губу, заключает:       — Кажется, у меня в ящике, кроме анонимной валентинки, завалялась ещё кофта. Сейчас принесу.              — Жду историю про валентинку! — требовательно летит ей вслед. Лиз почти уже подходит к шкафчику, когда в конце пустого коридора впереди замечает фигуру. Она видела его сегодня с десяток раз — мельком, фоном, боковым зрением, иногда пересекаясь взглядом, иногда отводя. Но сейчас Билли Харгроув не просто мерцает на миг где-то на периферии — он идёт целенаправленно прямо к ней.       — Привет, — говорит он, и из его уст это звучит странно — слишком просто и по-человечески.       — Привет, — машинально отзывается Элизабет, подмечая, что невольно резче вцепляется ногтями в хлипкий металл дверцы своего шкафчика. Билли выглядит слегла усталым, расслабленным, и звучит так же, в привычной манере — почти лениво. Выдают его разве что руки, слишком уж небрежно нырнувшие в узкие карманы джинс, нервно перебирая пальцы.       — Есть планы на вечер? — нарочито небрежно роняет парень. Элизабет хмыкает, вопросительно приподняв брови.       — А ты хотел что-то предложить? — интересуется она.       — А ты хотела просто уехать и сидеть по домам? — тут же ехидно перехватывает Харгроув, и Харрингтон прикусывает язык. На это ей, пожалуй, нечего ответить — она бы и правда уехала, даже если после сожрала бы себя с досады.       — По идее, у меня киновечер со Стивом и Робин, — прищурившись, с вызовом сообщает Лиз, отвечая на первоначальный вопрос. — Присоединишься?       — О, с огромным удовольствием, но в другой раз, пожалуй, — скептически фыркает Харгроув и добавляет с акцентом: — Не сегодня. Если ты, конечно… не против. Лиз уже намеревается уточнить, каких таких планов он настроил на сегодняшний вечер, запамятовав при этом посвятить в них её саму, когда до них доносится слишком гулкий в вакуумной тишине коридора окрик.       — Эй, я уж думала, тебя маньяк забрал по дороге, — декламирует Робин, выплывая из-за угла, и машинально прикрывает рукой пятно, заметив компанию Харрингтон.       — Ты почти не ошиблась, — одобрительно кивает Элизабет, не обращая внимания на сиплый смешок за спиной, и жестом фокусника выхватывает из недр шкафчика забытый на прошлой неделе свитшот с принтом инопланетного вторжения. — Так что я временно выпадаю из тусовки, пока побуду в плену у этого мистера. С этой же информацией, но без перехода на личности, она обращается и к брату, который всё ещё ждёт на опустевшей парковке.       — Появилось дело, — едва ли не оправдываясь, неловко выдавливает Лиз, и поспешно прибавляет с самым демоническим выражением лица: — Но Робин я пригласила, так что не упускай свой шанс — глядишь, и Валентин не будет таким уж аутсайдером.              — Ты это специально, что ли?! — давится возмущением Стив, поперхнувшись наскоро перехваченным батончиком.       — Это даже не я, так что никаких претензий, — девушка обезоруживающе вскидывает руки и добавляет куда более миролюбиво: — Я правда надеюсь, что ты хорошо проведёшь вечер.       — Ты хотя бы домой вернёшься? — обречённо выдыхает старший Харрингтон, на что Элизабет лукаво усмехается.       — Если только он не понадобится вам под более важные… хм… дела.       — Я вообфе-то шобираюсь шпокойно лечь сшпать, — с набитым ртом заявляет Стив.       — Ага, — кивает Лиз, демонстративно заглянув в пассажирское окошко на выходе. — Хотя бы трусы на дверь повесь, что ли. Не дожидаясь, пока Стив запустит в неё чем-нибудь увесистым, а Робин закончит суетливые приготовления, Элизабет быстро огибает парковку и, махнув ожидающему у чёрного выхода Харгроуву, уверенно идёт к своей машине.       — Погоди, Харрингтон, — как-то порывисто подзывает её Билли, и кивает на стоящий через пару пустующих мест «Камаро». Он открывает пассажирскую дверь почти галантно, нарочито, словно пародирует хороших вежливых парней из фильмов. Лиз уже собирается сесть, презрительно фыркнув, когда взгляд её цепляется за яркое пятно на чёрной коже сиденья. Букет. Настоящий, не иллюзорный. Красные и белые цветы, чуть примятые, как будто их прятали весь день, упорно спасая от чужих взглядов. Лента завязана неровно, а стебли торчат в разные стороны щетинистыми колючками — но всё же, это так не вяжется с Билли, с его вечным «мне плевать», с презрением ко всему, что пахнет нежностью — что Лиз на секунду забывает, как дышать.       — О… — вырывается у неё чересчур тихо и честно. — Это что? Билли всё ещё держит дверь, чуть подавшись вперёд, чтобы посмотреть. На одно короткое мгновение его привычная маска соскальзывает: взгляд мечется куда угодно — к рулю, к приборной панели, к мокрому асфальту — только бы не смотреть ей в лицо.       — Это не тебе, — вдруг бросает он. Лиз медленно поворачивается к застывшему Харгроуву, будто проверяет, не прикалывается ли он, часом.       — Не мне? — чеканит она уточняюще.       — Я сказал — не тебе. Харрингтон опирается локтем о косяк и скрещивает руки так, чтобы не слишком демонстрировать дрожь в пальцах.       — Тогда кому? Секретной девушке из другого штата? — Элизабет кивает в сторону букета, явно собранного не профессиональными руками. — Или ты собираешься подарить это машине? За верную службу и впечатляющий рёв? Билли резко выдыхает — на грани между смехом и раздражением — и Лиз кажется, что сейчас он прибьёт её этой самой дверью, которую до сих пор сжимает до скрипа кожи.       — Ты можешь просто… сесть?       — Могу, — упрямо отвечает Лиз.. — Но я обнаружила здесь чужую, как ты говоришь, флору. Это нарушает санитарные нормы. Билли проводит ладонью свободной руки по волосам, как будто пытается выжать из них собственную неловкость.       — Господи, Харрингтон… — вздыхает он, и дальнейшие слова застревают на пути к гортани. Он сжимает челюсть, словно спорит сам с собой, а потом выплёвывает быстро, почти зло: — С Днем Валентина. Лиз ощущает, как тепло поднимается внутри — не сладкое, не киношное, а странное, маленькое, упрямое. От этого хочется немедленно уколоть — чтобы не поддаться и не растаять.       — Ты решил собрать бинго из клише? — ухмыляется она. Билли показательно обводит скептическим взглядом их крайне своеобразный дуэт и вообще всю сцену, посреди которой они застыли, и недоумённо вскидывает брови.       — Если всё это — клише, то я, блядь, королева английская, — отфыркивается он и захлопывает за ней дверцу чуть резче, чем планировал, спеша обогнуть капот с водительской стороны и наконец закурить.              Пол-утра собирал и завязывал, выебал все мозги девчонке-флористу в цветочном, и в итоге забыл спрятать цветы в багажник — ну не дебил?

***

Хоук — небольшой одноэтажный кинотеатр — стоит чуть в стороне от главной улицы, как коробка из красноватого кирпича, упрямо не желающая взрослеть вслед за городом. Над входом тянется навес с выцветшими лампочками, и каждая из них светит по-своему: одна ровно, другая нервно подмигивает, третья горит слабее, будто стесняется. Большие бумажные афиши в стеклянных витринах шуршат и чуть отходят по углам, шелестя при каждом порыве ветра. Стоит лишь открыть массивную дверь — тут же наваливается жар и густой, маслянистый аромат попкорна. В фойе полутемно, и свет из двух старых бра расплывается жёлтыми пятнами по стенам, где висят рамки с фотографиями прежних премьер. Где-то в глубине шипит машина для попкорна, её дыхание смешивается с тихим гудением холодильника и щелчками старенького кассового аппарата. Люди в коридорах говорят вполголоса, будто уже боятся спугнуть фильм — этот единственный остров чужих миров посреди провинциальной текучки. Элизабет неуютно мнётся, пока Билли покупает билеты на какую-то, кажется, спортивную мелодраму, или эпизод Бондианы — она не решается заглянуть за его плечо. Ища себе место, она останавливается у потёртого прилавка со снэками, лихорадочно нащупывая по карманам куртки мелочь.       — Нужно вливание сладкого, — еле слышно шепчет она себе под нос. Билли оказывается рядом, в два движения выхватывает пожёванную, явно промасленную купюру из-за ворота своей куртки и меняет её на две плитки шоколада.       — Я не просила, — бурчит Элизабет.        — А я не спрашивал, — огрызается он и мягко подталкивает её к пыльному кинозалу. Элизабет успевает только распаковать шоколад, ощутить тень руки Билли над своим плечом, и даже не успевает толком вникнуть в происходящее на экране — полотно рябит почти сразу после заставки, с негромким, но отчётливым хлопком погружая и без того полумрачное помещение в кромешную тьму. Иногда электричество напоминает, что здесь всё держится на честном слове: лампы под потолком вдруг делают короткий поклон темноте, и вывеска с надписью «NOW SHOWING» на улице дёргается, точно оголённый нерв. В такие минуты воздух в залах густеет — слышно, как кто-то неловко шаркает ботинком, как скрипит кресло, как далеко за стеной проезжает грузовой поезд. Потом свет возвращается таким же внезапным рывком, экран оживает белым прямоугольником, и в проекторной снова ровно стучит оборудование — как сердце, которое, несмотря на перебои, упрямо продолжает передавать историю сквозь темноту. Но не сейчас, не в этот злополучный четверг, не в это трижды клятое четырнадцатое февраля.       — Ну пиздец, — ёмко резюмирует Билли, когда возмущённо гудящую на разные голоса аудиторию выпускают из безжизненного чрева обесточенного кинотеатра. — Куда-нибудь ещё хочешь пойти?              — Я была настроена смотреть на придурков на экране, с которыми происходят странные вещи, — дёргает плечом Элизабет, переминаясь с ноги на ногу возле «Камаро». — Так что киномарафон всё ещё в силе.              — Тебе в жизни их, что ли, не хватает? — бархатисто усмехается Билли, но дверь ей всё-таки открывает.        Потом он медленно опускается на небрежно отодвинутое водительское кресло, не спеша заводить не успевший ещё остыть мотор. Лиз привычным жестом выуживает из рюкзака сигарету, ожидая, что Харгроув поступит так же в повисшей паузе, но он не шарит по карманам и не тянется к бардачку — он смотрит прямо на неё. Когда Харрингтон отвечает несмелым взглядом из-под вуали чуть слипшихся ресниц, его потемневшие океаны глаз уже гипнотически обволакивают её нервно покусанные губы. Такому не сопротивляются — и Элизабет покорно ныряет в эти нераскрытые объятия, в эту бездонную пропасть, ответив на поцелуй. Теперь он уже не робкий и спокойный, а горячий, жадный, порывистый — такой же, как сам Харгроув, обхвативший её лицо сильными ладонями, будто не желая отпускать.        А она никуда и не девается — наоборот, подаётся навстречу, позволяя ему срывать с влажных губ тихие выдохи и зарываться пальцами в непослушные тёмные кудри. Судорожное горячее дыхание опаляет ей щёку, выбив остатки философских размышлений в приоткрытое на миллиметр окно, оставляя в узком пространстве только их двоих и пару граммов кислорода между вереницами ненасытных, необъяснимых поцелуев. Лиз коротко шипит, когда пальцы Билли больно сжимают её волосы, и уворачивается единственным возможным способом — резко перебравшись к нему на колени, нависая сверху и вырывая инициативу дразнящими движениями языка по откинутой назад шее. Руки его, конечно, забывают про волосы, и блуждают по телу, прильнувшему к полыхающей сквозь одежду плоти. Проходятся по изгибу бёдер, вдоль талии, ныряют под крупную вязь кофты, под майку, и замирают — на один шальной миг. Ровно для того, чтобы поймать в образовавшуюся тишину негромкий, короткий стон Элизабет возле уха Билли, когда он шершавыми подушечками пальцев цепляет мягкую выпуклость на ореолах груди. Харрингтон ныряет ладонями вниз, к тугому узлу напряжения под ремнём его джинс, и тихо-тихо усмехается утробному рычанию из-за сжатых зубов. Её пальцы воюют с металлической застёжкой, шум крови в ушах — со здравым смыслом, когда ладони соскальзывают с неподатливой грубой кожи ремешка. Харгроув впивается в эту заминку, как в последний оставшийся стоп-кран, и так же резко пересаживает охнувшую Лиз на соседнее сиденье.        Несколько мгновений заняты только их сбившимся дыханием и мажущими косыми взглядами друг на друга.       — Это что-то типа… дополнительных условий контракта? — сиплым смешком выкашливает Лиз.       — Мелким шрифтом, ага, — срывающимся голосом выдавливает Харгроув, и наконец закуривает чуть подрагивающей рукой.

***

Дом Харрингтонов встречает нетипичной тишиной и тьмой, блуждающей по всему этажу, пока её бесцеремонно не выдворяют щелчком выключателя света.       — Ну вот, а я уже собрался обольщать родителей, — разочарованно цокает Билли, щёлкая пальцем по растянувшемуся вдоль стены гостиной вееру — коллекционному сувениру Дэниела из поездки в Китай.       — Тебе не родителей надо обольщать, а Стива — он явно настроен чуть более категорично, — фыркает Элизабет, пока погружает цветы в вазу, и задумчиво тянет в пустоту, точно себе самой: — Где он, кстати…?              — Стиви просто не выдержал счастья от моего присутствия и съебался, — явно почувствовав себя свободнее в пустующем доме, Харгроув грузно падает на угловой диван и призывно похлопывает по велюровой обивке рядом с собой. — Но двое, кажется, одного не ждут. На кабельном крутятся какие-то материнские мелодрамы, но какая, к чёрту, разница, когда ты — безнадежно и безвозвратно увлечённый старшеклассник, под чьими руками трепещет тонкая кожа и бьется чужой пульс; а единственное, что может тебя одёрнуть — это гулкий топот в коридоре и до зубного скрежета знакомый возмущенный вопль.       — Ты тут какого хера делаешь? — с ходу приветствует гостя Стив.       — Проверяю, как ваша мебель держит вес, — невозмутимо отвечает Билли, даже не думая убирать ноги с кофейного столика, чей хрупкий стан явно не предназначен для такой ноши.       — Пиздец вы, конечно, быстрые, — вмешивается Элизабет, не дожидаясь эскалации между парнями и только мельком подмигнув обескураженному брату. — Почти два часа от школы ехать — это сильно.       — Мы заехали в видеопрокат, чтобы взять Кровавого Валентина, — Стив, приняв на время неназванные правила игры, демонстративно взмахивает упомянутой кассетой, после чего переводит на Робин взгляд, означающий продолжение истории: — …и зависли на два часа, потому что мадам, видите ли, решила сделать подборку всех похожих фильмов…              — Мадам знает толк, — со смешком перебивает его Бакли, и в свою очередь вываливает из рюкзака добрую дюжину коробок. — На случай, если не зайдёт первый…              — …видимо, тогда мы остаемся тут до конца зимы, — подытоживает Билли, оценивая количество плёнок.       — До конца моего терпения, — ворчливо поправляет Стив, как раз притащивший из холодильника предусмотрительно заготовленную связку пива. Они до ночи смотрят клишированные ужастики, каждый раз бурно обсуждая максимально нелогичные и непродуманные действия героев, будто запрограммированных умирать самыми тупыми смертями. Робин комментирует каждое решение, сделанное героями, с точки зрения выживаемости, и вынужденно признает, что даже она справилась бы лучше. Стив швыряет пакет с самодельным попкорном в экран, когда приглянувшаяся ему блондинка буквально сама прыгает в логово маньяка. Билли искренне недоумевает, почему пара-тройка крепко сбитых парней не могут «начистить хлеборезку» откровенно хлипкому горе-злодею. Элизабет смотрит на них с прилипшей к лицу загадочной улыбкой. И оказывается, что вовсе не обязательно быть какими-то там нормальными, чтобы хорошо проводить время. Даже в День Святого Валентина.