sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

Остаток зимних каникул смазано пролетает мимо Билли, оседая только свистом отцовских воплей в ушах и терпкой липкостью машинного масла на руках. Его ещё пару раз зовут на ежедневные местные сходки — какая уж вечеринка без Харгроува и его залитого пивом и следами помады торса! — но он отказывается, ссылаясь на хреновое самочувствие. Оно и правда хреновое, но далеко не только саднящее горло и гудящая голова грозят испортить настроение. За порогом дома призрачным шансом маячит перспектива встречи с Харрингтон. С любым из них. После той злополучной поездки они больше не пересекались, как-то рвано завершив приключение на пороге их дома, где уже поджидали родители, совсем не обрадованные отсутствием обоих детей и обоих машин. Элизабет тогда ещё издалека помрачнела, уловив чужую волну шипящего гнева, неуютно заёрзала на пассажирском сидении, и не сводила тревожного взгляда со Стива до самого гаража. Там она скомкано распрощалась с Билли, почему-то виновато поджав нижнюю губу, и больше не оборачивалась. Сам Стив отделался хмурым кивком, и так же без особого рвения скрылся в угрожающей темноте коридора следом за сестрой. Может, им дали нагоняй, закрыли на домашний арест, а может, была другая причина того, что с тех пор уже несколько дней они не выходят на связь и нигде не отсвечивают. Билли не делает шагов навстречу. Ему, в целом-то, всё равно. По крайней мере, должно быть. Ещё он банально не знает, что сказать, и отчасти поэтому не ищет встречи. Никаких решающих разговоров так и не состоялось, никаких судьбоносных решений не было принято. Их ночная беседа в мотеле продлилась ровно до того момента, пока хронические недельные пьянки и недосып не взяли верх, оборвав Лиз на полуслове, и она почти без смыслового перехода просто отключилась посреди фразы, привалившись к плечу замершего в этот момент Билли. Билли, который разом забыл, как дышать. Который пару часов так и лежал, созерцая рассеянный танец облаков пыли под потолком, и боялся неосторожным движением потревожить хрупкий покой мирно спящей девушки. А поутру вся атмосфера утонула в возмущенном бубнеже трезвеющего Стива, в поспешных сборах (среди которых, впрочем, вполне нашлось место беспорядочной драке сиблингов за ванную комнату), и рокоте мотора, вдоволь подкормленного бензином из купленной на ресепшене канистры. Если бы последние дни Билли поменьше собачился с Нилом и закапывался в мелком ремонте тачек по товарищам и соседям, он бы понял, что всё это время боялся. Боялся прийти на тусовку и обнаружить её там, как ни в чем не бывало хохочущую и хмельную, в окружении толпы фриков. Боялся, что даже тогда не найдёт, что сказать, потому что до этого боялся обозначить границы и внести ясность в их более, чем странные отношения. А бояться — нельзя. Бояться — это сдаться. Бояться — это признать, что проиграл. Кому и во что — вопрос уже десятый, но липкое и мерзкое ощущение уязвимости накрывает с головой раньше, чем успеваешь задаться им. Может быть, его корни остались где-то там, закопанные в залитых багряным закатом песках калифорнийских пляжей.       — Почему тогда ты не остался там? — доносится до него голос Элизабет, сдавленный монотонным тиканьем слишком громких мотельных часов. — Более интересная жизнь, друзья… Тусклая лампа над кроватью периодически мигает, когда за её стеклянным пузом медленно потрескивают случайные мошки. В комнате душно, пахнет застоявшимся ковролином и машинным маслом, которое Билли будто таскает прямо на себе. Стив на соседней кровати крутится, кашляет во сне, и время от времени пинает стену — его хриплое дыхание хотя бы делает паузы в разговоре не такими глухими. Билли криво усмехается краем рта. Вместо ответа на секунду сжимает пальцы, будто проверяя ногтями целостность ладони, а потом всё же бурчит:       — На твоём фоне, конечно, незаметно, но я всё ещё несовершеннолетний, — почти снисходительно констатирует он, наставительно покосившись на девушку. — И должен находиться там же, где мой официальный единственный опекун. Элизабет задерживает дыхание, прежде чем рискнуть следующей репликой:       — А твоя мама… Она… умерла? Плечи Билли подрагивают, словно от удара, но он быстро маскирует это под очередной резкий выдох. Закидывает руки за голову, и в потревоженном воздухе закручивается сноп пыли.       — Я не знаю, — сухо выдавливает Харгроув. — Для меня — да. Лиз секунду растерянно моргает, а потом всё-таки осторожно уточняет:       — Она тебя обидела?       — Я не девка, чтобы обижаться, — Билли только фыркает, скрещивая руки на груди и явно испытывая дискомфорт от этой темы. — Она меня… оставила. В комнате на мгновение становится ещё тише, и даже ход стрелок под грязным стеклом часов словно увязает в спертом воздухе.       — Это действительно должно быть очень дерьмово, — мягко говорит Элизабет, не отводя взгляда, хотя Билли старательно не смотрит в ее сторону. — Могу понять. Как её звали? Пауза тянется мучительно долго. Харгроув поджимает губы, будто сам себе запрещает это сочетание букв — но всё же роняет его, почти шёпотом:       — Элизабет. Харрингтон приподнимает брови и только хмыкает, будто смиряясь с причудой судьбы, откидывается на смятую подушку и почти сразу отключается от реальности. А Билли остаётся лежать с широко раскрытыми глазами, вслушиваясь в вязкую тишину помещения. Утром первого учебного дня он обнаруживает себя за столом на маленькой кухне, уперевшись локтями в не самую свежую скатерть дурацкой цветочной расцветки, и с не меньшим удивлением видит напротив себя Макс, которая неловко ковыряет остатки завтрака. Они косятся друг на друга исподлобья, как будто прицениваясь, не спеша заводить разговор. Девчонка первая не выдерживает сильно затянувшегося натужного молчания.       — Ну, и что ты уже с утра как говна поел? — решительно идёт в наступление Макс: за последние месяцы борзости в ней заметно прибавилось.       — Не говна, а стряпни твоей мамаши, — огрызается Билли, не меняя позы. — Хотя, впрочем, большой разницы не вижу. Названная сестра фыркает, как ему кажется, даже с облегчением, и собирает свою опустошенную посуду.       — Понятно, Билли Харгроув на месте. Я уж думала, ты там у себя в гараже преисполнился мудростью… но это, походу, уже диагноз.       — Да пошла ты, — без энтузиазма отмахивается парень, переключив внимание на попытки подпалить зажигалкой края раздражающей его скатерти.       — Буду ждать во дворе у машины, — как ни в чем не бывало сообщает Мэйфилд, звонко грохнув пустой тарелкой о металл раковины и направляясь к выходу из дома.       — Что же тебя твой парень не подвозит? — саркастической булавкой укалывает её вслед Билли, с ребячьим торжеством созерцая обожжённый лоскуток скатерти. Макс теряется, но только на мгновение, и уже с порога оборачивается с ехидной усмешкой.       — А ты что за своей девушкой не заедешь? — бойко отбивает удар она, задорно дёрнув плечами. — Лох-Нора по дороге…       — Макс, ты нарываешься! — угрожающе рявкает Билли, но та уже воровато выскальзывает на улицу. Он швыряет рядом с мойкой тарелку с нетронутыми останками опостылевшей каши, зная, насколько Сьюзен не любит отмывать присохшую еду от посуды. Заливает в требовательно урчащий желудок пол-бутылки молока из горла, зная, что мачеха приберегла его для пудинга и просила не трогать. Насрать. Билли едет в школу, по привычке пресекая любые попытки диалога оглушительным рёвом из динамиков и плотным смогом сигаретного дыма в салоне. Но даже сквозь него невольно косится в сторону района Лох-Норы и манерно возвышенных над равниной особняков.       — Опоздаешь — пойдёшь пешком! — наставительно гаркает Харгроув в спину Макс, высадив её у корпуса средней школы, и резко выруливает на подъездную площадку старшей. Пока он неторопливо вышагивает ко входу, машинально оглядывает плотные ряды парковки: в первый день после каникул народ ещё старается хотя бы сделать вид, что в наступившей четверти будут исправными паиньками, посещающими все занятия. Но уже после обеденного перерыва половину «паинек» сдует обратно к гаражам или в чей-нибудь удачно пустующий дом. Может, и самого Билли сдует — надо же оправдывать отвоёванное потом и кровью звание «Короля». Сейчас стоянка забита до отказа, но он не примечает там ни одной вычурной красной тачки. Это уже странно.

***

Смятение его позже разбивается о чертыхания ввалившегося в кабинет с опозданием взъерошенного Стива, который, ни на кого не глядя, пробивается к задним партам, брякнув беглое «Извините».       — Могли бы хоть в первый учебный день сделать вид, мистер Харрингтон… — укоризненно тянет из-за своего стола уже начавший лекцию химик Хенсли. — За успеваемость под конец школы взялись, а на поведение не хватило? — подкалывает язвительный учитель. Вспышка ехидных смешков проходится по рядам учеников, но так же стихийно затихает под недовольным замечанием преподавателя. Однако, вести свой урок спокойно ему сегодня явно не судьба — не проходит и трети лекции, как нестабильное спокойствие аудитории тревожат настойчивым стуком со стороны входной двери.       — Да? — раздраженно окликает вновь отвлекшийся от ионного обмена учитель, но его только подзывают из-за призывно приоткрытой двери. Ученики стандартно для такой ситуации пускают взволнованный любопытный шепоток по рядам, а те, кто поближе к выходу, старательно вытягивают шеи, чтобы разглядеть происходящее в коридоре. Слышно двоих — недовольного мистера Хенсли, отрывисто бормочущего что-то про «неуместно» и «не положено», и второго, зычный глас которого не спутать ни с чьим — директора Хиггинса.       — Окно в расписании следует тратить на подготовку к предметам, по которым Вы не успеваете, а не на курение на территории школы — что, к слову, не только вредно, но еще и запрещено, — наставительно гремит директор.       — Харрингтон, подойди сюда, — заглянув обратно в аудиторию, требовательно рявкает химик, и юноша подрывается, как подстреленный, не забыв предусмотрительно хлопнуть дверью за своей спиной.              До любителей погреть уши долетает теперь только приглушенная возня и какие-то обрывочные фразы извиняющимся тоном.              Потом многострадальные створки снова жалобно скрипят с непривычки.        Сперва в кабинет, как ни в чём не бывало, вплывает Элизабет Харрингтон со скрещенными на груди руками и отсутствующим взглядом густо накрашенных глаз, а уже следом вкатывается пристыженный за них обоих Стив, который явно не знает, куда деться от нежеланного повышенного внимания к своей персоне. Цепочку замыкают суровые надзиратели в лицах взрослых.       — С любезного разрешения господина Хенсли, Вы побудете пока здесь, под хоть каким-то присмотром своего старшего брата, — почти торжественно заявляет директор, смерив провинившуюся ученицу почти презрительным тяжёлым взглядом, и переводит его на упомянутого молодого человека. — Мистер Харрингтон, при всем уважении, информация будет передана вашим родителям. Примите меры, пока этим не занялись мы, — бросает Хиггинс и уходит, оставляя на авансцене сиблингов, к которым теперь приковано всеобщее внимание.       — Тебе денег дали на новые учебники, а не на спонсирование рака лёгких, — шипит Стив сестре на ухо, под моросью любопытствующих взглядов дефилируя к «галёрке», где лысеют проплешины свободных мест. Билли усмехается им вслед, машинально обернувшись вместе со всеми и качнувшись на стуле. Краем глаза наблюдает за тем, как суетливо и раздражённо плюхается на стул старший Харрингтон, и как невозмутимо усаживается рядом младшая. Учитель недовольно осаживает взбурливший класс призывным стуком пластикового колпачка ручки о столешницу. Десятки любопытных физиономий отворачиваются от задних парт и диковинной, непривычной гостьи.       — Тупо спалилась, Харрингтон, — посылает ей мысленный укор Харгроув, глядя через плечо наугад — сработает ли? Срабатывает.       — Может, я специально спалилась, чтобы погреться под бочком у братца, — непринуждённо щекочет его мысли Лиз, показательно прильнув к сосредоточенно нахмуренному Стиву.       — На меня пришла посмотреть, так и скажи, — снисходительно усмехается парень.       — Не льсти себе. Старичок Хенсли тоже ещё вполне бодренький. Билли невольно прыскает, поспешно и удачно маскируясь под приступ кашля. «Вполне бодренький» преподаватель мечет из-за кафедры испепеляющим взглядом, но не отрывается от нудного бубнежа по учебнику. Билли, вообще-то, интересна химия, но от тягучей, унылой подачи Хенсли любопытство мрёт, как и его вялый наждачный голос, заевший на одной и той же интонации. Остальным слушателям тоже есть, чем заняться, помимо тягомотной лекции — кто-то кромсает многострадальную тетрадь на бумажные самолетики, Томми Хаген под столом рубится в карманную приставку; девчонки, развалившись на локтях, чиркают в тетрадях узоры и записочки друг другу, а пара особо смелых сачков вовсю прихрапывают на задних партах. Элизабет вполголоса переговаривается со Стивом, который, в отличие от сестры, усердно изображает учебное рвение, конспектируя и кивая в такт учительским репликам. В какой-то момент ей, правда, надоедает, и она, улучив минуту, что-то быстро рисует или пишет в тетради старшего. Когда тот поворачивается обратно, то едва не прыскает в голос — опять же, в отличие от Лиз, чей звонкий смешок проносится по некстати стихшим рядам прямиком к столу мистера Хенсли.       — Вы, очевидно, настолько хорошо знаете материал, что можете позволить себе отвлекаться, мисс Харрингтон, — сварливо, издевательски цедит преподаватель, вальяжно откинувшись на стуле в ожидании публичной расправы. — Что ж, поразите нас своими знаниями — расскажите, что образуется вследствие необратимой реакции ионного обмена?       — Вода, газ, или осадок, — Элизабет звенит в напряжённо заинтересованной тишине, не глядя на удивленно выдыхающих старшеклассников, глядя прямо на оторопевшего Хенсли — спокойно, уверенно, насмешливо. Его это раздражает.       — Тогда, может, запомнили и химическое уравнение для сжигания газообразного метана? — подавив откровенную растерянность злостью, тут же ядовито продолжает химик.       — CH4 + 2O2 -> CO2 + 2H2O, — не сморгнув, самоуверенно чеканит Элизабет, скептично приподняв одну бровь. — Вы уверены, что вы здесь учитель, мистер Хенсли? Тот отбивается от колкости и только больше распаляется в попытках докопаться до подвоха, но не замечает его, и злится на это тоже.       — Объясните мне процесс электролиза, — выцеживает сквозь зубы преподаватель, угрожая просверлить дыру в несносной девчонке. Элизабет снова вычерпывает ответ из десятков чумных голов вокруг, из поблёскивающих недобро широких зрачков Хенсли, снова произносит его с напускной небрежностью.       — Электролиз — это процесс использования электрического тока для расщепления соединения на отдельные элементы. Он используется для очистки металлов и получения газообразного водорода. Я думала, вы знаете…       — Прекрати! — отрезвляюще шипит возле сестриного лица Стив, неприятно ущипнув за бедро. Но осаживать надо уже не её.       — Молекулярная формула бензола? — почти выкрикивает учитель, напрочь забыв об уроке, об ошалевших студентах, и даже, кажется, о том, что он ведет этот самый урок.       — C6H6. Билли, как и добрых полтора десятка других оторопевших учеников наблюдавший сцену экзекуции, ощущает болезненное давление в висках. Решительная ярость приливает к покрасневшим щекам, покалывает на кончиках пальцев. Второй раз в жизни он физически чувствует, что значит «руки чешутся». Первый раз был в детстве, когда Нил Харгроув впервые ударил жену в присутствии их сына. Звук той оглушительно звонкой оплеухи долго трещал в ушах мальчика, и теперь, кажется, отдаётся эхом из прошлого. В один момент Билли кажется, что он угодил в эпицентр рьяной белой волны посреди штормового океана. В его резко защипавших глазах и сознании всё плывет — размывается дрожащий от злости Хенсли, отчаянно суфлирующий сестре Стив, замершие и затихшие в оцепенении одноклассники, которые только крутят головами от одного обезумевшего участника стычки к другому. И она, упёртая и несломимая Элизабет, размывается тоже, несмотря на то, что каждое её действие глухим набатом отдается в его мозге. Мир Билли тонет в оглушительном ритме зашумевших капилляров, разгоняющих кровь с невыносимой для простого смертного силой. Кажется, что собственная голова сейчас разлетится с сухим хлопком, как скорлупа перезрелого ореха. В этом пространстве сейчас, как и во всем мире, существуют только две полярности — она и учитель. Со всем возможным химическим и физическим напряжением, натянутым между ними. И, если вдруг кто-то из них сдастся, затормозит — Вселенная взорвется к чертям, поглотит этот класс, здание школы, Хоукинс, и весь остальной мир на сдачу. После очередного яростного вопроса Лиз вдруг не отвечает, а запрокидывает голову к потолку, густо и хрипло закашлявшись, хватая ртом недостающий кислород. Вдоль ее подбородка уже струятся шустрые бордовые змейки. На этом Элизабет вылетает из кабинета, швырнув в лицо преподавателя ответ на последний вопрос из программы университета, словно пятицентовик нищему, который уже достал своими причитаниями с пыльной обочины. Билли кашляет, на сей раз уже непритворно, по-настоящему, с булькающим хрипом и горечью на дне гортани.       — Эй, ты чего? — учтиво шелестит Энн — очередная примостившаяся рядом одноклассница с большими наивными глазами и мягкими влажными ладонями, которыми будто невзначай касается его каждый урок. Харгроув наконец нащупывает равновесие в безумной свистопляске размазанных картинок и звуков, невпопад отмахивается от настойчивой соседки, и только теперь замечает, что плывшие перед глазами красные всполохи — это пятна крови, сорвавшиеся на белый тетрадный лист с кончика его носа. Не утруждаясь разрешением выйти или хоть какими-то объяснениями, он порывисто толкает парту и буквально выпадает в коридор — благо, сидит недалеко от выхода. Назойливый рой жужжащих на все лады голосов разбивается о его спину, когда он оказывается снаружи и приваливается к отрезвляюще холодной стене — просто, чтобы не потерять ускользающее сознание.

***

Влажная прохлада обжигает раскалённые щёки, едко щиплет в кровоточащем носу, смешивается с солёной кислотой под веками. Элизабет цепляется пальцами за холодный фаянс раковины, будто за край обрыва, и только сейчас ощущает, что её трясёт: от шока, перенапряжения, клокочущей ярости, и… страха? Это было по-настоящему страшно. Причем страшно не обнародовать свою ненормальную сущность перед кучей зевак, а страшно… не остановиться. Провалиться в чёрную бездну без контроля и границ, куда она не рискнула бы даже заглядывать издалека. Осторожные, но уверенные шаги по надтреснутому кафелю за спиной Элизабет чувствует раньше, чем слышит.       — Стив, уходи, — бросает она через плечо, не оборачиваясь.       — Обязательно выдворю его, и всем расскажу, что он на досуге ломится в дамский сортир, — хрипло констатируют сзади, и Лиз невольно вздрагивает: не то от еще большего испуга, не то от облегчения.       — Зачем ты здесь? — почти безнадежно спрашивает она.       — Вышел освежиться, — Харгроув демонстративно указывает на своё лицо, ниже носа щедро забрызганное кровью, как и её собственное.       — Прости, — роняет Элизабет, которую запоздало догоняет виноватое осознание. Но Билли только усмехается, подходя ближе, словно показывая, что ничего страшного не произошло.       — Если тебя это успокоит, то кабинет Хенсли теперь больше похож на «Хрустальное Озеро», — сообщает он, на что Харрингтон досадливо морщится.       — Ты же знаешь, что это неважно…       — Вот именно, — авторитетно заявляет Билли. — Важно то, что этот говнюк выёбывался, а ты не сдалась. И отхлестала его по морде тем же хером, которым он пытался перед тобой махать. Лиз слабо дергает уголками губ, скорее из вежливости реагируя на попытки её успокоить. Выдержка изменяет ей, вильнув хвостом на прощание, и она всхлипывает, не таясь, не пряча заметно увлажнившихся глаз. Харгроув делает несколько шагов навстречу, а она не отстраняется. Скрип двери в этот момент ощущается вторжением в какое-то очень личное и очень болезненное пространство. Неизвестно, ловит ли Билли её волну, или думает так же, или банально осознаёт, что стоит посреди женского туалета. Но в одно мгновение он оказывается в дверном проёме, недвусмысленно угрожающе нависая над растерянной одноклассницей Лиз, которую то же самое окно в расписании привело к месту внезапного рандеву.       — Сюда нельзя, — безапелляционно заявляет он.       — Это, вообще-то, женский туалет, — возражает девушка, сложив руки на груди и скептично озираясь.       — Да?! — Харгроув возмущается так искренне, что десятиклассницу саму невольно разбирает сомнение. — Тогда с каких хуёв я бы здесь стоял? Уж поверь мне, детка, здесь тебе точно не место. Девушка отчаянно хлопает глазами, а Билли уже от души шарахает дверью перед её оторопевшим лицом прежде, чем снова повернуться к Элизабет с торжествующей ухмылкой на лице.       Всё под контролем, видишь. Лиз снисходительно усмехается, и этот звук отдается перезвоном колокольчиков где-то в желудке у парня. Билли трясет головой, чтобы избавиться от странного ощущения щекотки под ребрами, и вместо этого плещет на лицо водой, смывая остатки крови с губ и подбородка.       — Слушай, не парься, — подводит итог он, игнорируя существование бумажных полотенец и ограничиваясь резким встряхиванием головы, щедро раздав брызги вокруг.       — О, тебе случайно карьерный консультант не советовал стать психологом? — саркастично интересуется Элизабет и вытирает рукавом долетевшие капли.       — Вообще-то, он советовал мне работать в продажах, — деловито ворчит Харгроув и поворачивается к ней. — Но я учту твое предложение. Её заметно попускает, а вместе с этим попускает и Билли       — Ты дурак, — со смешком заявляет она.              — Довольно убедительный дурак, согласись? — горделиво подбоченившись, точно как Стив в свои лучшие годы, уточняет он. Лиз смотрит открыто, доверчиво, и улыбается с такой искренней неловкостью, что у Билли вновь что-то вздрагивает в груди. В ее невозможно синих глазах он видит зелёный свет. И это все, что ему нужно, чтобы уничтожить дурацкие сантиметры расстояния и накрыть её губы поцелуем — почти спокойным, само-собой-разумеющимся. Не на пике раздирающих напополам эмоций ярости и страсти. Не в отчаянном порыве. Для Элизабет время растягивается, утягивая ее в водоворот, хотя поцелуй длится всего миг. Он не торопливый и не жадный — скорее пробный, как будто оба проверяют, не схлопнется ли планета, если они перестанут пытаться друг друга уничтожить. Билли отстраняется первым — резко, как будто спохватившись, что позволил себе лишнего. Поджимает губы, с которых ещё не до конца смыта кровь, и держит прямой взгляд, пытаясь выглядеть расслабленным, но плечи выдают его: слишком напряжённые, будто он ждёт удара в ответ.              — Что, Харрингтон, теперь будешь всем рассказывать, что я приставал к тебе в сортире? — хрипло роняет парень с кривой ухмылкой, стараясь утопить неловкость в привычной браваде.        Элизабет моргает, не сразу возвращая себе голос. А потом вдруг смеется — тихим, чуть дрожащим звуком.       — Расслабься, Харгроув. Чтобы всем рассказывать, для начала нужно, чтобы было, чем хвастаться. Он ухмыляется, и на миг уголки его губ поднимаются чуть выше — ближе к чему-то настоящему.       — Да ладно, признай, ты этого ждала, — почти уверенно заявляет он.       — О, конечно, — отзывается Лиз с таким театральным сарказмом, что у него снова дёргается что-то под рёбрами. — Каждая мечтает о поцелуе в школьном туалете с парнем, который только что пугал десятиклассниц. Билли фыркает, и напряжение рассеивается так же стремительно, как и сгущалось. Он снова подходит ближе, почти прижимая её к стене, но уже без угрозы — скорее с той ленивой уверенностью, которая всегда окружала его плотным шлейфом.       — Ну, тогда тебе повезло. Уникальный опыт. Элизабет улыбается снова — на этот раз спокойнее, с оттенком смущения. И Билли, сам того не желая, смотрит на неё дольше, чем позволяет себе обычно. Внутри него всё ещё тлеет привычная злость на мир, но рядом с ней сейчас, в этот максимально неподходящий момент в максимально неподходящем месте — что-то другое. Что-то слишком живое, слишком уязвимое, чтобы назвать его. Билли первым открывает дверь, выглядывает наружу, будто проверяет, не засекли ли их на месте преступления. Коридор тянется вдаль пустыми рядами шкафчиков, издалека доносится только глухое завывание школьного звонка.       — Давай, Харрингтон, — бросает он через плечо с нарочито серьезной интонацией, — не отставай. А то подумают, что я тебя похитил. Элизабет закатывает глаза, но идёт за ним. Кончики пальцев всё ещё покалывают, щёки всё ещё горят, но она изо всех сил старается придать лицу обычное скучающее выражение.       — Ты умеешь всё испортить, знаешь? — тихо шепчет она, когда они выходят в коридор.              — Это мой особый талант, — парирует Билли, бросая на неё быстрый взгляд через плечо. Его ухмылка выглядит привычно вызывающей, но взгляд задерживается дольше, чем должен. Они проходят мимо парочки учеников — те оглядываются с любопытством, но Билли хмурит выразительные брови так грозно, что чужие глаза тут же упираются в пол. Элизабет не выдерживает и почти в голос хохочет, привлекая и без того усиленное внимание к их нетривиальной компании.       — Что смешного? — цедит Харгроув сквозь зубы.              — Ты, — сквозь смех заявляет Лиз. — Ты похож на сторожевого пса, который лает на всех подряд, но всё равно идёт рядом. Билли фыркает, но губы его предательски подергиваются. Он щёлкает пальцами по металлическому шкафчику, словно сбрасывая напряжение.       — Не обольщайся, — с вызовом сообщает он. — Просто не хочу, чтобы кто-то видел, что ты красная как помидор.        Элизабет хмыкает и отвечает почти шёпотом:       — Спасибо, Билли. Он оборачивается к ней, и на миг его взгляд становится серьёзным, совсем без ухмылки. Но в следующую секунду он заныривает обратно в свою манеру: обтянутые джинсовкой плечи расправлены, шаг резкий и громкий, решительный напор в каждом движении. Только рука, обхватившая её пальцы уверенно, но осторожно, выбивается из непоколебимого образа.

***

К последствиям утреннего инцидента Элизабет подходит весьма дипломатично — просто удаляет это досадное недоразумение из памяти свидетелей, точно острым росчерком белой корректирующей ленты. Неугомонный Хенсли сперва порывается довести дело до директора, родителей, и верховного суда, но не доходит дальше порога своего кабинета, встречая безапелляционный аргумент в виде сверкающих глаз несносной ученицы. Элизабет стирает ему память, хотя хочется стереть это противное выражение со сморщенного в извечной гримасе лица. Школьный день тянется, как прилипшая к пальцу жвачка под партой. Элизабет ощущает лёгкую оторопь после случившегося утром — будто всё было не по-настоящему: ни кровь, ни испуг, ни… поцелуй. Всё растворилось в дневной рутине, в скрежете мела по доске и треске флуоресцентных ламп. Она ловит себя на том, что всё время прислушивается — не к мыслям, нет — к шагам. Как будто тело само знает: он где-то рядом. Дневная суета уже стихает, а Лиз механически отсчитывает мелочь для автомата с напитками, когда Стив появляется рядом, будто из воздуха — руки в карманах, лицо слишком спокойное, чтобы быть равнодушным.       — Что это вообще было утром? — спрашивает он без прелюдий. Голос низкий, с хрипотцой. Лиз чуть дёргается, но не поворачивается сразу, делая вид, что внимательно изучает ассортимент жестянок.       — Ты о чём?       — О маленьком… ну, знаешь… шоу на химии, — на пару тонов тише отвечает Стив, наклонившись ближе к сестре. . Элизабет пожимает плечами, стараясь, чтобы руки не дрожали.              — Он сам нарывался. Я просто… поставила его на место.       — Лиз, — брат срывает её имя коротко, почти шёпотом, — ты не понимаешь, как это выглядело со стороны. Я видел, как ты… выходила… из класса. Тебя шатало.       — И что? — спокойно, но с упрямой ноткой отбивает удар девушка. — Я же жива, как и этот придурок. Всё нормально. Стив на мгновение застывает, вглядываясь в ускользающие черты ее лица, будто ищет в ней трещину.       — «Нормально» — это не совсем то слово, которое приходит в голову, когда у моей сестры совершенно стеклянные глаза, а из носа хлещет кровь, — наконец заявляет он. Младшая Харрингтон не отвечает, демонстративно отворачиваясь и закидывая монетки по одной в узкую ненасытную прореху автомата.       — Ли-из… — юноша сдерживает раздражение, но в голосе прорывается тревога. — Ты могла просто выйти. Зачем доводить до того, что… что произошло?       — Всё под контролем, — произносит она быстро, будто выстреливает эту фразу, чтобы поскорее закрыть тему. Стив удручающе качает головой.       — Вот это меня и пугает. Каждый раз, когда ты говоришь, что всё под контролем, — это значит, что ты лезешь туда, куда не стоит. Лиз морщится, забрасывая последний цент, оборачивается к нему, и теперь в её взгляде уже откровенная усталость.       — Может, хватит считать меня ребёнком?       — Может, хватит вести себя как ребёнок? — резко обрывает Стив, но тут же, заметив ледяной отблеск во взгляде напротив, опускает глаза, жалея о своём тоне. — Я просто… просто не хочу, чтобы ты повторяла ошибки. Мои, в том числе. Воздух густеет, и между ними на секунду становится по-настоящему тихо. Только автомат за спиной выплёвывает банку с сухим глухим стуком. Элизабет берёт её, открывает — шипение внутри алюминия разрывает тишину.       — И, между прочим, меня не покидает чувство, что ты начинаешь наследовать мой… сомнительный вкус на компании, — ещё тише роняет Стив, подобравшись, словно заранее знает, какой будет неизбежная реакция.              Лиз ожидаемо закатывает глаза.       — Не начинай.       — Я и не начинаю, я констатирую, — Харрингтон поднимает руки в защитном жесте. — Я серьёзно, Лиз. Этот долбанутый псих тебе не ровня.       — И кто ровня мне, по-твоему? — с наигранным интересом уточняет Элизабет. Стив неопределённо ведёт плечами, так же притворно задумавшись.              — Ну, например, кто-то, кто хотя бы не избивает людей в качестве хобби. Она только фыркает.       — Тогда без шансов. Мы же в Хоукинсе, не забывай. Стив тяжело выдыхает, прищуривается, будто не знает — смеяться сейчас или ругаться. Долго смотрит, а потом тихо добавляет:       — Просто… будь осторожнее, ладно?       — Ладно, папочка, — нарочито дерзко отзывается Элизабет, натягивая на лицо ухмылку.              — И учти, если он хоть пальцем тебя тронет, я снова запру его в багажнике, и на этот раз...              — Навсегда? — с тихой усмешкой уточняет Лиз.              — Навсегда, — мрачно подтверждает Харрингтон-старший. Они оба выдыхают — наконец-то появляется место для воздуха. Стив поджимает губы в безмолвном прощании, а Элизабет задерживает взгляд на его ровной спине — и чувствует, как испуг и раздражение внутри неё перемешиваются с тёплой благодарностью. Когда Стив уходит, тишина кажется слишком громкой, несмотря на привычный гул шумной толпы где-то на фоне. Лиз стоит, глядя на банку в руках — та уже остыла от жара ее ладоней, и пузырьки газа лениво лопаются на поверхности, будто отсчитывают ускользающее время. Она знает, что брат прав. Знает, что снова сорвалась, позволила себе слишком много — и теперь он тревожится, памятуя об их не столь давних приключениях. «Будь осторожнее» — звучит в голове, как перезвон, затянувшийся после выстрела. Но вместо страха приходит другое: воспоминание о взгляде Билли, о том коротком мгновении, когда он стоял в дверях женского туалета, будто точно чувствовал, что с ней происходит и что ей нужно. И это воспоминание — неправильное, неуместное — почему-то согревает. Она прикусывает губу, злится на себя, но всё равно усмехается — тихо, в пол-дыхания. Похоже, ни у кого из них «всё под контролем» так и не выходит.

***

Остаток дня проползает сквозь вязкое, тягучее чувство. Каждый раз, когда Элизабет ловит силуэт Билли на другом конце коридора — рукава закатаны, ухмылка усталая, взгляд на ней ровно секунду дольше, чем следовало бы, — у неё сердце проваливается куда-то в район желудка. Когда звонок с последнего урока наконец обрывает этот долгий день, она чувствует странную необходимость остаться. Не ехать домой, не искать Стива. Просто — задержаться. Она нашаривает легальную причину впопыхах, вместе со смятой пачкой сигарет в кармане, и выныривает на заднем дворе школы — туда же, где её утром поймал вездесущий Хиггинс. Свет мигает, отражаясь в грязных лужах из-под размокшего снега. Воздух пропитан запахом дорожной пыли, мокрого бетона, и талых окурков в забитой доверху мусорке. Когда сзади нее скрипят створки двери, Харрингтон не оборачивается. В этот раз она просто знает.       — Ты всё время крутишься рядом, — начинает Лиз, не глядя на него, будто между делом. Голос её звучит ровно, но в интонации — тонкий укол. — Уже начинают спрашивать, кто ты мне. Билли хмыкает, прислоняется плечом к стене, скрещивает руки на груди, будто заведомо защищаясь.       — Ответь, что никто, — с вызовом, плохо замаскированным под равнодушие, бросает он.       — А если не хочется врать? — она стреляет быстрым взглядом поверх плеча, не меняя выражения лица.       — Тогда соври красиво.       — Например? — Элизабет, живо заинтересовавшись, делает шаг ближе, остановившись в полуметре от него. Он медленно переводит взгляд с её глаз на губы, потом обратно, но одергивает себя, хватаясь за сигарету в нагрудном кармане, как за спасательный круг. Улыбка появляется неторопливо и лениво, как и растянутые слова.       — Скажи, что у нас контракт.       — Контракт? — девушка вскидывает брови. — Серьёзно?       — Угу. — он кивает сквозь дым, не моргнув. — Ты портишь мои нервы, я — твои. Равные условия.       — Очень честно, — тянет Элизабет, будто пробует на вкус сказанное. — Только странно, что при постоянной порче нервов ты всё время рядом. Билли приподнимает бровь, мнётся ровно секунду и бросает быстрый взгляд себе под ноги.       — Может, мне просто нравится, как ты их портишь. Харрингтон качает головой, но уголки ее губ непроизвольно дрожат.              — Осторожнее, Харгроув. Так и подумают, что тебе не всё равно.       — Пусть думают, — бросает он быстро, и добавляет тише: — Я не отвечаю за чужие фантазии. На несколько секунд в воздухе сгущается тишина. Только где-то далеко, со стороны главного входа щёлкает дверь — кто-то из учеников, или скорее уже учителей уходит домой. Лиз опускает глаза на его руку, что будто невзначай касается её запястья.       — Значит, контракт? — шепчет она. — Без срока, без правил, без гарантий?       — Без выхода, — уточняет он. Она невесело усмехается:       — Звучит как что-то очень опасное.       — Я и не обещал, что будет безопасно, — отвечает Билли, глядя на неё слишком прямо, слишком долго. Её дыхание чуть сбивается, но она всё ещё держит оборону:       — Тогда считай, что я подписала.       — Без права на расторжение, — предупреждает еще раз парень.       — Тогда и без права на обжалование, — парирует Элизабет, усмехнувшись на прощание, и уходит первой — привычно резко, с тем самым независимым разворотом плеч, будто ничего не произошло. Только шаги её звучат чуть мягче, чем обычно, не звенят вызовом. Билли выдыхает, не сразу понимая, почему лёгкость в груди вдруг тянет болью. Привычный его мир — жёсткий, прямолинейный — будто сдвинулся на пару сантиметров. И теперь уже не встанет обратно. Он запускает руку во влажные от мокрого снега волосы, нервно хмыкает — сам себе под нос. Никаких признаний, никаких обещаний. Только «контракт». Без права на расторжение. Харгроув ухмыляется вслед смелой фигурке, докуривая, щелкает ключами от своей тут же запаркованной машины, и догоняет ее, перебегающую дорогу на выезде с территории школы.       — Садись, отвезу домой, — опустив стекло, весело окликает он. — Пока Харрингтон, чего доброго, не запер меня в багажнике.              — Эй! — с возмущением вскрикивает Элизабет, но нервный смешок все же пробивается в салон, когда она опускается на пассажирское кресло.              — А ты думала, это только твои шпионские приколы? — издевательски хохотнув, Билли наклоняется к ней слишком близко, опалив горячим дыханием с привкусом ментоловой жвачки. — Не забывай, ведьма, мы пиздец как повязаны.