Ты не можешь прожить без маленькой обезьянки в голове

      Ты не можешь прожить без маленькой обезьянки в голове.       В наше время, в наше чудесное время — совсем не можешь, это не модно, неудобно да и никто так не живёт: у каждого человека есть внутренний компаньон, скрытый от посторонних глаз или красующийся на виду, например, сквозь голубоватую прозрачную пластину в форме шестиугольника — как у меня.       Я шумно выдыхаю свежий воздух и набираю полные горсти снега. Снег ощущается почти не холодным, только снежники покалывают пальцы. Аки улыбается, лёжа в центре снежного ангела рядом, и посылает мне воздушный поцелуй. Я поспешно разжимаю ладони, чтобы снег не успел растаять и слипнуться в плотный комок, и разбрасываю его веером в направлении подруги. Та притворно вопит и уворачивается, как будто боится снега — но это чушь, ерунда, мы оба совершенно не мёрзнем, несмотря на то, что почти никакой одежды на нас нет.       Пластина в центре лба едва ощутимо прохладная — причём прохлада исходит изнутри, не от зимнего воздуха вокруг меня — и из тесного пространства за ней доносится мерное жужжание и пощелкивание. Обезьянка сидит за небольшим столиком и торопливо переключает тумблеры, бегает заросшими жёсткой шерстью пальцами по кнопкам и, прищурив слезящиеся глаза, следит за огоньками. Огоньки, тумблеры и кнопки покрывают как столик, так и почти всё пространство вокруг неё, заставляя время от времени проворачиваться на крутящемся кресле и, смешно вытягивая лапку, дёргать рычажки и тумблеры на задней стенке внутричерепной каморки.       Аки вскидывается вверх шаловливой кошкой и прыгает на меня, воспользовавшись моей рассеянностью. Комок из двух тел, потеряв равновесие, хлопается вниз, выталкивая в разные стороны фонтанчики белых брызг снежного покрова. У меня перехватывает дыхание, частью из-за внезапного погружения в холодные хлопья, а в основном от неожиданности и возмущения, но, быстро сориентировавшись, я перекатываюсь, оставляя за собой выгодную позицию сверху. Аки теперь придавлена моими коленями, но смотрит хитро, явно не собираясь сдаваться, и, кажется, выискивает способ извернуться и достать меня зубами. Впрочем, поняв, что я просчитываю её планы, она ненадолго затихает и вопросительно смотрит на меня огромными голубыми глазищами — просит пощадить, забыть и начать какую-нибудь другую игру.       Я смутно помню, что когда-то мы с обезьянкой были единым целым, очень и очень давно — тысячи? сотни тысяч? — лет назад, составляя один разум в куда менее совершенном, чем сейчас, теле. Затем какая-то часть сознания по собственной воле откололась и углубилась в вычисления, полностью отринув все остальные аспекты мироздания. Так и сидит посейчас, обретя материальное воплощение, но не бросив свою бессмысленную обезьянью работу ни на секунду.       И так у всех. В наше чудесное время совсем не осталось тех, кто не раскололся бы. Они вымерли, вымерли много поколений назад, уступив место более совершенному виду, расе людей, состоящих из чистой человечности, не обременённых никакими заботами, кроме собственных чувств и ощущений. Ведь это и есть сущность человека, разве не так? Всё же остальное — удел низших созданий, приматов, обезьян. Таких, как та, что сидит и щёлкает своими тумблерами за стеклянной пластиной.       Обезьянку Аки не видно снаружи — сейчас она выбрала более традиционный вид, без открытых и прозрачных полостей, зато поверхность тела то там, то здесь отливает изумрудными и бирюзовыми пятнами, отражая рассеянный свет в самых невообразимых узорах и оттенках. «В каждой женщине должна быть загадка», говорит она, начисто забыв, что не далее чем позавчера она была в плохом настроении и все её конечности были изрешечены червоточинами, дырами и кавернами, и сквозь них внутри были явственно видны все сосуды и жилы. Я ловлю себя на мысли, что загадка, скорее, в том, насколько этот комок нервов и противоречий умудряется быть цельным в такой же степени, в какой и несовместимым с самим собой.       Впрочем, таковы все мы и каждый из нас. Но иначе и не получится, когда ты представляешь собой практически чистые эмоции, и даже твоё тело научилось послушно трансформироваться, подражая твоим желаниям; да что там тело — сам окружающий мир зажигает солнце, когда тебе хочется солнца, засыпает снегом, когда тебе приятен был бы снег, и выстраивает причудливые пещеры, здания и деревья, стоит только тебе того захотеть. Даже не приказать, не повелеть мысленно, лишь туманно, неоформленно захотеть! — хотя некоторые, которым нравится ощущать себя волшебниками, творят реальность по своему слову, иногда даже изрекая нагромождения слов и звуков, которые им кажутся более уместными здесь и сейчас.       Мы оба, я, а за мной с небольшим отставанием Аки, пробегаем несколько десятков шагов по поскрипывающему под ногами снегу, излучая вдохновение и энергию. Это быстро надоедает, и, послав неуловимый сигнал спутнице и получив молчаливое согласие, я выключаю зиму и земля под ногами превращается в тяжёлые каменные плиты, а над головой нависает мрачный свод подземелья. Мы несёмся сквозь смертоносные ловушки, мимо коптящих факелов на стенах, легко перепрыгиваем огромные ямы, и уже не просто бежим без цели, а всерьёз стремимся обогнать друг друга на пути к чему-то, что должно быть скрыто в самой глубине катакомб. Кого-то из нас впереди ждёт приз, но без приятных ощущений, я уверен, не останусь ни я, ни она.