Часть 2. Цветочные горы
31 января 2022 г., 04:42
Как же замечательно лежать в тишине на склоне горы и слушать пение птиц. Особенно, когда на тебя то и дело падают цветочные лепестки всех оттенков, наполняя воздух волшебными ароматами. Особенно, когда ты — всемогущее существо, и когда это всемогущество не делает тебя ни злым, ни жестоким, ни постоянно страшащимся потерять свою власть. Да и от власти этой тебе ничего по большому счёту не нужно — она не есть самоцель, всего лишь приятное и удобное дополнение к состоянию, когда ты и так ни в чём не нуждаешься, ни от чего не зависишь и ни о чём не беспокоишься.
Особенно, когда каждый вокруг — такой же, и у всех единая жизненная идеология, которая никак не складывает в конфликт ничьи сферы интересов и потребностей. Ты даже не можешь быть уверен, что когда ты с кем-то споришь или ссоришься, ты на самом деле контактируешь с ним, а не с крайне реалистичным фантомом, которого он оставил, уйдя от ненужной ему конфронтации. Мир и спокойствие царят во вселенной уже очень много лет, дольше, чем способна охватить память. Так было всегда? Так и должно быть?
Так есть. Это всё, что вообще тебе требуется понимать в мире, когда ты существуешь подобным образом. Особенно, когда ты существуешь в данный момент на склоне горы и желаешь пуститься в философские рассуждения. Такое настроение находит на меня не часто, на кого-то другого и того реже, но что-то чувствуется в этом манящее, притягательное и даже… жизненно необходимое? Иногда, конечно, нужно полежать и порассуждать на вольные темы. Иначе, мне кажется, загнётся и потускнеет вольность духа, то самое ценное, что есть у меня, у Аки и у каждого, кого я знаю. Как с этим справляются остальные — я понятия не имею. Возможно, так же уходят в какое-то своё место. Возможно, даже в свои горы. К своим цветам. Хотя, конечно, вряд ли такое совпадение где-то будет. Несмотря на то, что нас довольно много, мы, люди, невероятно уникальные существа. Набор ощущений друг друга нельзя прочувствовать и перенять полностью — мало того, что он почти безграничен, так ещё и если пытаться кого-то до конца ощутить, ты станешь им, потеряешь себя. Так вот мне кажется, и кажется мне, что это неспроста. Да и все остальные это тоже в какой-то форме понимают, судя по тому, что ни у кого нет особых претензий к моментам, когда твой собеседник решает отключиться от тебя и от мира в процессе разговора. Или кто-то этого просто не замечает? Оставленные фантомы очень реалистичны. Они поддерживают разговор так, как поддержал бы его ты, делают всё то же самое, что ты должен был бы в той или иной ситуации сделать, и единственное, чего у них нет — это свободы воли, свободы духа.
Хотя Аки иногда замечает моё отсутствие. Неудивительно, я провожу с ней куда больше своего времени, чем с кем бы то ни было другим. Мне с ней нравится, нравится её напускная беззаботность, её огромные глаза, её смех, прокатывающийся приятными мурашками по всему моему телу каждый раз, когда ему удаётся застать меня врасплох. Это она не меняет почти никогда; у меня тоже есть черты, которые я мог бы изменить, в порядке эксперимента, но с которыми я слишком плотно соотношу себя и свою самость, чтобы отказаться от них на ощутимо долгое время. Такие, кажется, есть у каждого, и по ним мы узнаём знакомых, сколько бы имён, обличий и повадок они ни сменили. Это свойствено человеку с самого его появления, древнее даже, чем раскол… Или нет? Было ли так до раскола? Будет ли так через миллионы лет? Сложно ли миру быть таким?
Неважно. Так есть.
Я подцепляю пальцем пастельно-кремовый лепесток, подношу совсем близко к ноздрям и смакую тонкий, нежный запах. Не знаю, как называется этот — цветок, дерево? — и не хочу знать. На сегодня, кажется, достаточно. Я в любой момент могу вернуться в это место, которое останется неизменным, и меня будут ждать лепестки, уютно стелящаяся подо мной шершавая гладь прогретого солнцем камня, само закатное солнце и возможность снова стряхнуть с себя тину моментных эмоций, контактов с Аки и другими, чересчур сильных ощущений, таких, что в них растворяется всё моё естество. Эта тина, конечно, очень приятна и затягивает. Я могу жить в ней годами и десятилетиями. Да я всё, черт побери, могу! Всё, чего мне захочется. И иногда хочется закрутиться в суете переживаний, а иногда — полежать и отдохнуть от всего.
А сейчас время возвращаться наружу. И это тоже — хочется, иначе бы я этого не сделал. Я лениво потягиваюсь, для начала сгибаю ноги в коленях, и медленно выплываю из окружения, которое — только моё, в окружение, которое общее. Выплываю, чтобы ощутить пощёчину и услышать возмущённый крик.
— Ты где был?! — крик Аки сотрясает, кажется, всю комнату, и я не могу быть уверенным, что это не метафора, а наэлектризованный воздух между нами грозится изжарить меня, как цыплёнка на вертеле.
