Ты не можешь прожить без маленькой обезьянки в голове

      Я прихожу в себя среди груды камней, вокруг никого, даже Эш не видно. Голова гудит и раскалывается, я совершенно не помню трёх последних дней. Конечно, бывало, что мы не виделись и дольше — это нормально, когда оба понимают и не против, но меня беспокоит моё состояние. Голова, кажется, никогда так не болела, руки и ноги ломит, во рту великая пустыня. Кажется, это похоже на…       Я нащупываю в нагрудном кармане пакетик с белёсым порошком. Так и есть. Даже если он образовался там только что — само подсознательное желание употреблять наркотики очень хорошо перекликается с моей разбитостью. Дело дрянь, похоже на то.       Конечно, зависимость мне не грозит, организм человека с лёгкостью переборет тягу к любому наркотику, когда у него есть доступ к удовлетворению сознания любой силы ощущениями, самой разной гаммы. Наркотики давно уже используются только для антуража — многим нравится традиция связывать сильные переживания с употреблением какого-то физического вещества. Но сейчас больше не хочется. Отбросить пакетик, видеть его не могу.       Присев на один из камней, я обхватываю голову руками и пытаюсь привести себя в порядок. Тело всегда само избавлялось от любых мешающих ему ощущений, что это за боль, которой я не хочу? Что за беспорядок? Может быть, на самом деле мне это нужно? Иначе как это смогло случиться? Или… я зависим от ощущений вообще, и это моё наказание — за то, что в выпавшем из памяти промежутке я ничего не испытывал? Но как такое возможно? Ответ-мантра «так есть» сейчас, увы, никак не помогает. Впервые то, что есть, настолько расходится с тем, что должно быть. Впервые вообще такое понятие как «должно быть» появляется не в рассуждениях на горе в цветах, а на практике. И я не знаю, что с ним делать.       Противно дёргается тело. Мелкие непроизвольные движения, которые никак не унять и не получается не обращать на них внимания. Если я захочу выпить стакан воды, я не смогу этого сделать, не разлив половину. Взвыв от досады и обиды, я пытаюсь отыскать взглядом хоть кого-то живого вокруг. Кажется, это точно настоящая, общая реальность, где тогда Эш-Аки? Где Моер, которого я как раз встречаю в самых неожиданных местах и моментах, и Зин, которая вечно крутится вокруг него? Как назло, все, наверное, углубились в свои фантазии и предаются удовольствию, когда здесь человеку плохо! Может быть, стоит закричать, вдруг кто-то услышит? Шансы, конечно, невелики, но…       Я пробую, исторгая из себя хриплый вопль на пределе сил, так долго, как могу. Мне очень страшно. Заканчивается это только тем, что перенапряжённые лёгкие начинают саднить, как будто изнутри по ним прошлись наждаком. Но странно, это приводит меня в чувство и даже каким-то образом придаёт сил. Даже тики на время успокаиваются. Кажется, боль, которой ты ожидаешь, хотя бы немного приближает привычное ощущение равенства «есть» и «должно быть». Мне нужно что-то ещё, проверить, подтвердить…       Я кусаю до крови губу. Вкус тёплой жидкости отвратительный, и приходится долго отплёвываться, но это срабатывает так же, как и боль в лёгких, успокаивая и сознание, и тело. Становится легче ещё и от того, что теперь понятно, чем можно спастись. Мне обязательно нужно прийти в норму, обязательно. Восстановится контроль над реальностью, я легко найду Аки и остальных, я снова уйду в цветочные горы, там полегчает, там всегда хорошо, спокойно и безопасно, там можно лежать на склоне долго, очень долго, пока всё снова не станет нормальным. Я должен справиться, и я справлюсь.       Со стороны, наверное, я казался бы безумцем, если бы было, кому наблюдать. Снова закусив губу, наклонив вперёд голову и дико сверкая зрачками исподлобья, я иду, шатаясь и спотыкаясь, между валунов и время от времени останавливаюсь, чтобы удариться об один из них головой. Чёртова стекляшка на лбу даже не поцарапалась, наверное, всё так же мерно гудит, но теперь я её не слышу из-за звона в ушах. Плевать. Этот аксессуар всегда был бесполезен на практике.       Зато вокруг шестиугольника всё уже в крови. Кровь толчками вытекает из ссадин, волосы, на которые она попала, слиплись и болтаются уродливыми комками, глаза пока спасают густые брови, но скоро, наверное, зальёт и их. Плевать, Ни. Вытрешь, вытрешь и пойдёшь дальше. Главное, что легчает с каждым ударом. Главное, что звон в ушах перекрывает страшную неправильность действительности, от которой нужно спрятаться, убежать, уйти как можно дальше. Главное, что это, кажется, получается.       Ещё удар. Три неровных, неверных шага. Ещё удар. Четыре шага. Ещё. Упасть, подняться и снова шагать. Мне нужно попасть в горы. Мне нужны Эш. Мне нужно, чтобы было так, как было. Моя гора… она меня ждёт. Удар… Камни вокруг всё не кончаются, и не думает кончаться проклятая дорога. Но так даже лучше, я всё равно иду вникуда, а так есть, обо что твёрдое биться головой.       Я уже не понимаю, возвращается ли это умение манипулировать реальностью, или реальность сама слилась с сознанием в одну цель — получить как можно больше боли. Дышать уже слишком тяжело, и я не дышу. Идти получается, но кажется, что движение стало иллюзорным, таким же, как гора, как снежная равнина или подземелье с факелами. Хотя камни выглядят более чем реалистично, и главное, что выполняют свою основную задачу, порождать болевые импульсы. Я почти вижу их, эти маленькие, острые белые вспышки, колючие, как снежинки, они залетают прямо внутрь моего распахнутого сознания, и я ловлю их, как люблю ловить языком снежинки настоящие. На камнях остаются кровавые отпечатки с какими-то ошмётками. Плевать. Так есть. Так снова есть, и я среди этого, как мне и должно быть. Я дома. Я человек.       Снежинки боли сливаются в огромный снежный ковёр, устилающий дорогу с валунами. На нём едва виден след от снежного ангела, ровно точь-в-точь такой, как оставила Аки. Затем белизна до горизонта на поверхности расползается вверх, превращаясь в искрящееся зарево, и всё исчезает в последнем, уже вряд ли физически реальном, ударе головой о совершенно точно не физический камень.