your strange patient

***

      Патрик уехал в город, толком не объяснив причину. Он позволил Зонтику остаться наедине в своих собственных мыслях. Конечно «наедине» это довольно условно, учитывая то что он никогда не будет одинок: ни во время сна, ни во время бодрствования и тем более, ни даже если Пику надоест отрицать что он находит женоподобную задницу парня сексуальной и захочет её; всё это потому что обе стороны Зонтика дадут понять, что они в этом участвуют. Возможно парень будет против, возможно они будут сопротивляться, ведь в любом случае, они — это единственное, что позволяет Зонтику совершать выбор своих решений, они - это единственное, что дают жалкой оболочке душу, они — это друзья, на чьих несуществующих ногах, этот несчастный пустой полуразбитый сосуд держится. Дружбой это называется лишь потому, что никто из троицы не придумал достойное название их жалкого симбиоза, первоначально созданного Зонтиком, они понимают лишь собственный концепт, у каждого есть своя функция, и если отделить Феликса или Вару от Зонтика, то в конце концов система разрушится.       Как можно понять Вару и Феликс — это нечто вроде персональных ангела и демона, которые существуют только в голове у создателя. Возможно он их придумал, чтобы не нужно было нести ответственности за свои решения: если старшие наказали за плохой поступок, то виноват Вару, а если тебя предаст кто-то кому Зонтик доверял, если этот кто-то сделает ему больно, то виноват будет Феликс. Хотя Феликс в этой сумбурной иерархии личностей занимает положение ниже чем Вару. На это есть свои причины.       Зонтика действительно предавали. Зонтику действительно делали больно. По вине Феликса, которого он же и выдумал. Поэтому проще не обращать внимание на добрые позывы своей души, чем привязываться к кому-то, а после страдать в плену собственной тоски. Иронично, что единственное, что Зонтик способен делать самостоятельно — это испытывать грусть, так что даже если этот сосуд и полуразбит, то очевидно что он наполовину пуст. Должно быть это омерзительно осознавать что всё что ты можешь делать в этой команде — ходить, есть, спать, а так же чувствовать ответственность за систему, которую ты придумал чтобы не чувствовать ответственность. Уморительно, не правда ли?

***

      — Не правда ли это уморительно, Хирш? — по щекам Джейми стекало что-то горячее. Он был далеко от зеркала, так что сложно было сказать наверняка слёзы ли это или кровь истекающая с ссадины на лбу, так любезно оставленной Эндрю. Однако ссадина заживет, возможно оставит шрам, но шрамы, гематомы и порезы полученные непосредственно травматизацией, это однозначно не то же самое, что и травмы, полученные горечью.       Джейми всегда пытался отбиваться. Как и все, чья участь была такой же как и у Джейми: Эрик, Венди, Ализа, Джессика, — столько имен, верно? Возможно этих людей больше, но какая разница, если они ничего не значили в жизни Зонтика. Никто никогда не придёт на помощь. Всем этим детям пришлось столкнуться с самыми ужасными вещами в их не менее ужасной сиротской жизни. Почти каждый из них не помнит свои родные семьи, поэтому иногда откликается на «Джон или Джейн Доу». Часть этих детей получила свои имена уже в этом доме. На деле тут не всегда было столь ужасно, до перевода Эндрю уж точно. В прошлом одного из таких ещё незрелых сироток Доу было место поистине взрослым, должно быть самым мерзким, вещам. Нет смысла утруждаться в представлении того, что бы это могло быть, однако утрудитесь представить, что чувствовал Зонтик. Его лишили собственного достоинства просто потому что ему было уготовано это, боль была настолько сильна, что в конечном итоге он в свои 13 познал что такое холод и пустота. Рано или поздно его должна была забрать новая семья. Семья Джейми подарила ему фамилию Хирш, и добрые люди должны были заполнить его пустоту, однако им это сделать не удалось. Джейми был настолько потерян в себе и замкнут для мира, что было принято достаточно сложное решение отдать его на лечение в Леннокс, после того, как приёмная мать Джейми заметила ужасающие ссадины, оставленные им же. Младший из семьи Хирш пытался заполнить пустоту чем-то, он пытался почувствовать, и пришёл к решению, что проще всего ему даётся чувствовать физическую боль. Ощущение того, как лезвие проходит гладкой линией по твоей живой плоти, а секундой позже ты чувствуешь жжение, вид крови, словно выводили Зонтика из транса. Снова и снова. Порез за порезом.       Вывести Джейми на разговор в первое время было очень сложной задачей для его приёмных родителей и для большинства врачей, работавших с ним. Однако собственные мысли хотели, чтобы Хирш делал хоть что-то, и в один день поникший мальчик начал чувствовать эйфорию. Ему было приятно, что медперсонал заботится о нём, ему было весело слушать истории медсестёр, он смеялся, и привязывался. А после вновь впадал то ли в ступор, то ли в транс, чувствуя пустоту, не помня ничего, что было на прошлой неделе. Спустя ещё время Зонтик опять выходил на контакт, но был он уже совершенно другим человеком. Не возможно описать словами, насколько он вёл себя хаотично и агрессивно. Иногда его заинтересованность была маниакальной. Зонт ощущался как слизь… Или токсины.       И так из периода счастья, до периода пустоты. А из периода пустоты в период ярковыраженного агрессора. Затем по кругу, который невозможно предсказать. Явным признаком того, что у Зонтика переменится настроение был невероятно длинный сон. Иногда он мог проспать целый день, иногда 2, но он всегда превращался в кого-то другого. Кто уже не был Зонтиком.       Однако, может ли у патологической смены настроения быть собственное сознание или больной разум Джейми пытается создать такое впечатление, каждым днём давая ему новые поводы настораживаться? С наступлением новой недели или месяца что-то старое меняется, сознание корректирует это что-то, иногда это галлюцинации в форме теней, иногда Зонтик слышит собственные голоса, однако в другой тональности, словно его первоначальный голос пытается кто-то переозвучить, добавляя от себя что-то новое: игривость, хаотичность, веселье, агрессию. И в один день разум Зонтика породил окончательные версии себя самого же, только иного: добрый и доверчивый Зонтик — уже знакомый ранее Феликс и что-то более бессистемное? Нет, более анархичное — Вару.

***

      — Почему ты при нашем знакомстве представился мне как «Зонтик»? — Ульберг спрашивает это ещё со второго дня знакомства, — извини, если это нагло, но, я хочу знать тебя лучше… Ты и правда не помнишь своё имя? — Не знаю, — Зонтик пытался не вызывать подозрений, интонация его голоса была спокойной и милой, как всегда… Как всегда, когда в разговоре участвовал Феликс, — «Зонтик» это моё прозвище. Мой папа называл меня так, ведь это первое слово, которое я произнёс. — Обычно у всех это «мама» или «папа». Тебя что в «Passoti» рожали? Когда тебя рожали, зонты дрожали? — Патрик вел себя игриво, ведь знал, что его друг не обидится, Зонт хоть и поёжился, но всё-таки подобие улыбки выдавил. Удивительно, что младшему вообще удаётся одним лишь видом заставлять Пика шутить о чём-либо. Он нравился Ульбергу. Ещё с самого первого дня, когда Патрик посмотрел на это жалкое подобие мужчины, и захотел заботиться о нём. Патрик увидел в этом слабом мальчишке что-то что напоминало ему Эмму, он захотел спасти Хирша с момента как подстрелил и так что-то что через день могло умереть от или истощения или от инфекции, захотел чтобы что-то плохое опять не случилось с человеком, к которому он привязался. Эмма…              — И где твоя семья, Зонтик? — Патрик смотрел в прицел, он или она спряталось в кустах, стараясь не шуршать листвой. Младший присмотрелся, кажется, что он смог заметить очертания чего-то более крупного чем дикий кабан. Лань. — Тебе станет легче, если я скажу, что я не убивал её? — голос Зонта стал более нахальным. Ответ прозвучал синхронно с выстрелом. Пик повернул голову, не понимая, как ему реагировать на столь резкий ответ; он заметил, что в глаза его собеседника, как ему казалось, поменяли свой привычный нефритовый отблеск на более тёплый — вердепомовый. Охотник списал эту находку либо на воображение, либо на освещение.       — Молодёжь сейчас так уходит от ответа про трудных родителей? , — он потрепал необычные волосы юноши, — ты славный парень, знаешь? Как и я. Мне бы не хотелось спать в одном доме с убийцей. Как и тебе, верно? Будешь честным с тобой и я буду любезен, запомнил? — мужчина слегка нахмурился, к такой реакции Зонтик привык, однако после того как Патрик ушёл в сторону своей свежей добычи, младший вновь остался на промежуток, хоть и на короткий, времени наедине со своими мыслями.       Стоит ли сказать ему? Как быть честным, если правду сложно объяснить взрослому, который может посмотреть на ситуацию под другим углом. Что если Зонтик расскажет и в итоге Патрик предложит возобновить лечение? Что если он поставит ему условие? Абсолютно всё в этом мире стало ощущаться сложнее после того как Пат открыл тему прошлого.       — Ты бы съел карри из лани? — этот вопрос вывел голубоволосого парня из транса собственных мыслей. Не долго рассуждая над ответом Зонтик парировал риторическим вопросом на вопрос друга: — Тебя смешит шутка «мой дед убил Гитлера»?