Пища Богов

Лайт скучал, пока сидел на диване, возложив руку на спинку. Лайт скучал, но не как прохожий из романа Достоевского, а как слушатель посреди лекции о нем. На столе работал ноутбук и блестела россыпь леденцов. L печатал одной рукой, когда другой — подцеплял фантик. Края обертки неприятно шуршали. Лайт рассматривал L, пока влажные темные глаза не поймали его в ответный взгляд. Такой, будто он сидел перед ним не на диване. На электрическом стуле. Легкий заряд уткнулся в ткани миокарда — гнев, конечно. Всё это время L печатал слепым набором. Его обкусанные пальцы раскрыли обертку, обнажая зеленую карамель. Попробовали ее на ощупь. Лайт проводил взглядом, как она легла на язык. Зеленый — цвет кислоты. Зеленый — вкус яблока. В углу хихикнул Рюк, будто в этом было что-то смешное, а не раздражающее. Шел вечер, позднее — впустую растраченное — время, в которое они могли писать и фантазировать о лицах. Но L провел с ним дуэль взглядов и не опустил свой. В свете экрана его лицо мистически побелело, под веками блестела чернота, и линия позвоночника складывалась в полудугу. Тонкие паучьи пальцы плели сеть, а в свободное время сжимали сильно. Это Лайт помнил по мини-матчу. Где тонко, там рвется. Отслонившись от спинки дивана, он встал и подошел к нему. L вопросительно приподнял голову. Конфета замерла за щекой. Приходилось делать вид, что за ним приятно наблюдать — что он нравился, — чтобы не вызвать подозрений. Ну же, что ты скажешь, что сделаешь? Ничего? L ждал, тихий и наблюдательный ублюдок, и таким он и правда нравился. Стоило попробовать разыграть комбинацию… Лайт нагнулся, оперся о кресло и запустил пальцы ему за щеку. Кромка зубов задела кожу, напоминая: этот рот — мышеловка. То, как L открыл губы, не значило, что он не откусит пальцы по полфаланги. Подушечки обожгла влага, будто запечатлев каждый отпечаток. Но они вышли свободно. Забрали липкую добычу. Внутри екнуло сладкое, как конфета, предвкушение. Не гнушаясь, Лайт закинул ее на язык, чтобы увидеть реакцию: — На сколько процентов я сейчас понизил твою эффективность? — не смог удержаться. У леденца вкус яблока, а боги смерти очень любят яблоки. У леденца химический вкус плода с древа познания, и Лайт не собирался быть змеем — он собирался быть Богом, который это древо посадил. На чужих беспристрастных губах выросли кристаллы сахара. — Спроси, на сколько процентов ты увеличил мои подозрения, — L невыразительно пожал плечами и потер стопу о стопу. Они должны быть холодными, но не как лед — как кладбищенская земля ночью в июне. — На три. На три — это на все сто. Лайт усмехнулся, но под ребра уткнулся страх, не гнев. Одну секунду или меньше. На языке растаял сладкий вкус леденца и слюны L. Это могло бы быть мерзко — но это просто L. Лайт укусил карамель, чтобы по ней прошел острый скол, и проглотил меньший кусочек. Репетиция. По стенкам желудка осело удовлетворение. Да, боги любят яблоки, а Бог раскусит кости L, вытянет оттуда суставную жидкость и сплюнет наземь. — Я просто хотел отвлечь тебя от работы, прости, — тронув языком скол конфеты, извинился Лайт. Ему не было жаль. Ему хотелось, чтобы L порезал нёбо, и зеленый смешался с красным. — Кажется, ты решил, что людям отдых нужен только в могиле. Он наклонился снова и вынул изо рта конфету, чтобы вернуть на место. Пальцы прилипли к ее бокам. Можно было передать без рук — но они недостаточно тесно подружились. L подставил широкий язык, который потемнел от пищевого красителя. Довольный, будто ему дали подсказку. — Ты просто хотел, — изучив глазами, он опустил голову к экрану и затолкнул конфету обратно за щеку. По слизистой должен пройти порез. — Я запомню. Запомнит. Какая трогательная честность, если L думал обезоружить ей Киру, он проиграет. Честность не чета справедливости. Лайт залез бы пальцами в его рот, чтобы собрать кровь и размазать по сладким губам. Сахар и кровь. Однажды ее испортил бы диабет. Не успеет. L играл с ним в свои игры, но он забывал, насколько смертен. Скоро придет время напомнить. Пройдя по комнате, Лайт нашел салфетку и вытер ею пальцы. На белой ткани остались прозрачные — не зеленые — следы. В ушах отдавался стук клавиш на клавиатуре. Сегодня он не стал бы писать L: «Боги смерти едят яблоки». Он написал бы: «Бог пожрет тебя».