Там, где нас нет

Слава, как и наделся Мирон, понял его верно. — Эта тумба? Она все время торчала у нас перед глазами, а мы не видели! — Он подскочил и теперь как безумец смотрел на Мирона. — Вот, взгляни, тут почти все знаки, какие есть в той комнате. И расположение их, — тут Мирон замялся, — ну, почти такое же, как и там, только там они внутри стен, а тут снаружи. У нас в руках есть почти все части головоломки. Остается собрать их в нужном порядке, и мы свободны. — Теперь бы еще понять, каков этот порядок, — заметил Слава, но видно было, что он тоже воодушевлен возможным скорым освобождением. — Предлагаю перетащить эту дуру наверх, мне кажется, там ей самое место, — потер руки Мирон. Слава скептически посмотрел на него исподлобья. — Я думал, это только в армии такая забава — бессмысленно тягать вверх-вниз тяжести. Мы надорвемся и умрем, — заключил он. — От этого еще никто не умирал, лодырь. Давай, поднимай ее, и понесли, — скомандовал Мирон. Предчувствуя скорый конец мучениям, он готов был тащить эту тумбу хоть несколько километров, лишь бы помогло. Слава поплевал на ладони, тяжело вздохнул и попробовал поднять свой край. Получилось плохо, а точнее — никак. — Тяжелая, сука, — просипел он. — Слышь, Мирон, ну ее, пусть здесь стоит. Я уверен, есть способ проще, чтобы вся эта галиматья заработала. — Ну, давай думать, раз проще. Книги поищем, может, в них есть инструкции? На иностранных-то языках, а, старинные? — Мирон был раздосадован и тем, что глыба оказалась неподъемной (хотя он ни на секунду не сомневался, что Слава на самом деле пытался ее поднять), и тем, что Слава не так горит желанием, как он. — А давай спросим у этой, как ее, тульпы? Ну, выполняет же она просьбы иногда, — предложил Слава. — Может, тебе дать еще и ключ от квартиры, где деньги лежат? — разозлился Мирон. — Она или он, или оно, хер разберет, исполняет желания только по какой-то своей логике. Что хочет, то и выполняет. Разбежалась она нам книгу давать. — А вдруг? — Славина настырность бесила, но и тащить каменную тумбу наверх не было никакой возможности. — Валяй. Как ты это сделаешь? Медитацию устроишь? Ом-м-м-м, — Мирон карикатурно изобразил буддийского монаха, желая позлить Славу, но внезапно прямо за его спиной рухнула полка с книгами, открывая тайник. — Ни хуя себе, да ты колдун, — ошарашено проговорил Слава, переводя взгляд с Мирона на нишу за его спиной и обратно. — Ну, не все же тебе хвастаться, — глубоко дыша ответил Мирон и обернулся: в нише, в тайнике, на полке стояли книги. Всего в один ряд, но оба сразу поняли, что это именно то, что они искали. — «Изида», «Век смерти Будды», ого, «Зогар»! Слушай, да тут целая библиотека для повернутых на мистике и оккультизме! — восхищенно произнес Мирон, перелистывая страницы. — Ну, если ты в этом соображаешь, это хорошо. Потому что я — ни черта. — Ну-ка, «Ясновидение», «Невидимые помощники», «Человек видимый и невидимый», все одного автора, Чарльза Ледбитера, — Мирон словно не услышал Славиного замечания и продолжал перебирать книги. — А знаешь, всех по одному, а этого — три. Может, это знак? — Может, и знак. Ты их читать все собираешься? — Слава заглянул ему через плечо. — Почему нет? — Мирон обернулся и чуть не столкнулся с ним нос к носу. — Эй, осторожнее! Слава неопределенно пожал плечами и отошел. — Кстати, — продолжил Мирон, — этот иностранный язык вполне себе английский, а книги все уже двадцатого века. Эх, ты! — Вообще-то, стыдно должно быть так хвастаться, — набычился Слава. — Кто бы говорил, — весело парировал Мирон — теперь он чувствовал себя почти в своей стихии и был уверен в себе как никогда. — А вот это что такое — «Зогар»? — Слава вертел в руках потрепанный том. — А, это, — небрежно ответил Мирон, — Ну, наши еврейские сказки, что ли. Священная иудейская книга, в общем. — Ты что, еврей? — вытаращился на него Слава. — А ты по мне не догадался? — недоуменно смотрел на него Мирон. — У тебя предубеждения какие-то? — Никаких, просто не ожидал, вот и все. У нас обычно там никто, ну... Уехать стараются за границу. — Ну, если никаких, тогда продолжим? — Продолжим. Только от меня толку чуть, — расстроенно заметил Слава. — Я могу только морально поддерживать. — Сгодится! А пока ты меня поддерживаешь, вспоминай вслух, когда и какие твои желания эта штуковина исполняла. — Ну, во-первых, когда мне надоел паек и я подумал о сосисках, то буквально сразу же нарисовались те туристы, — начал перечислять Слава. — Во-вторых, когда мне стало скучно и опять голодно, я загадал себе товарища, и появился ты. В-третьих, с пожаром эта ерунда. — Да уж, ерунда что надо вышла, — под нос буркнул Мирон. — Не перебивай. В-четвертых, этот твой, — он осекся под тяжелым взглядом, — Ну, ладно, не твой, просто Ваня. — Все? Четыре раза всего? Слава замялся, как будто не хотел говорить, и Мирон заметил это: — Не темни, выкладывай уже все, как на исповеди. — Пообещай, что не убьешь, — потребовал Слава, и Мирон вынужден был пообещать ему жизнь и здоровье. — И пальцы покажи, чтоб не крестиком. Мирон закатил глаза, тяжело вздохнул и выставил вперед раскрытые ладони: — Давай уже, жги. — Короче, еще раз я подумал, это когда мы в первый раз на озеро пошли. Подумал, что вот если бы ты начал тонуть, то я бы тебя спас. Красиво вышло бы. — А ты не зря подстраховался, Славочка, — ледяным тоном наконец произнес Мирон после продолжительного молчания. — Как знал, что захочу тебя укокошить. Значит, это по твоей вине я чуть два раза ласты не склеил? — Но и спас тебя тоже я, — возразил Слава. — Один раз. Вчера я тебя спас, ты меня благодарил даже, помнишь? А вот теперь скажи, зачем тебе это было надо? Я понимаю, когда есть охота и скучно. Про Ваньку еще понять могу. Но, блядь, озеро и пожар на фига? — Не спрашивай, все равно объяснить не смогу. — Слава опустил голову, и Мирону на мгновение даже показалось, что он сейчас разрыдается. — Это все так... тупо. — Точно! Тупо! Вот единственное и неповторимое слово для всей нашей ситуевины, — Мирон не мог перестать злиться на Славу. — А у тебя? У тебя, кроме того, что сейчас полка грохнулась, было что-то подобное здесь? Мирон задумался. А ведь точно! В его первую ночь здесь встреча с суккубом. Ведь она была плодом его фантазий о сексе со Славой. — У меня только насчет рассветов-закатов получалось с ней договориться. Когда спать сильно хотел или наоборот, хотел, чтоб солнце долго не садилось, она выполняла, — про свое маленькое ночное приключение Мирон трусливо умолчал. — Как-то мелко ты мыслишь, — прищурился Слава, — полета нет. — Мне вчера хватило полетов, — огрызнулся Мирон и резко сменил тему. — Книги с собой заберем или здесь читать будем? — Давай заберем. Я еще помыться хотел. Кстати, может, душ пожелаешь? Горячий, — предложил Слава со смехом. — Я скорее пожелаю, чтобы ты помолчал хотя бы пять минут, — отозвался Мирон, сгребая книги в охапку. — Вот тебе стопочка, пойдем. Пока они шли до избушки, Слава не проронил ни слова, только возмущенно сопел, а на все обращения Мирона кивал или мотал головой в зависимости от вопроса. В доме, сгрузив книги на стол, Мирон снова обратился к Славе с каким-то вопросом, но тот снова лишь без слов покачал головой. Мирона осенило: — Блядь, неужели опять сработало! И как тебя обратно теперь разговорить? Молчащий ты еще хуже. Пиздец какой-то. Он сел на табуретку и в отчаянии уронил голову на скрещенные руки. Хотелось выть, казалось, что все здесь против него. Против них обоих. И тут раздался громкий, просто-таки оглушительный смех. — Бедненький! Мирон, ну не убивайся так, ты же так не убьешься, — ржал Слава, сгибаясь от хохота пополам. Мирона охватило бешенство. Он вскочил и, несмотря на разницу в росте, схватил Славу за шкирку и выпрямил, держа, как нашкодившего кота: — Смешно тебе, идиот? Да это же умора просто! Пранкер хуев! Слава усилием воли подавил смех, но губы все равно разъезжались в улыбке: — Прости. Прости, пожалуйста, Мирон, но ты бы себя видел. Слушай, ну грех было тебя не разыграть. Мирон резко разжал руку и оттолкнул Славу: — На хуй иди, шутник, — и вышел из домика, на прощание долбанув от души хлипкой дверью. На озере был солнечно и тихо. Ни ветерка, ни облачка. Мирон, кипящий от злобы, сначала скинул ботинки, потом со всего размаху бухнулся на траву. Ушиб задницу и подумал, что вот еще один косяк Славы перед ним — синяк на жопе. Потом подумал, разделся до трусов и вошел в прохладную воду. Мелькнула дурная мысль доплыть до середины озера и проверить, утащит его на дно в этот раз или нет. Мирон взвесил все за и против и решил, что в тот раз это было идиотское Славкино желание выпендриться, а теперь, среди бела дня ему ничего и не должно угрожать. И он поплыл. Быстро достиг середины, обернулся. На берегу показался Слава. Даже отсюда было видно, что ему не по себе — брел он понурый, ссутулившийся. Но увидев Мирона опять на середине озера, весь выпрямился и заорал: — К берегу греби давай, я тебя второй раз тащить не буду! Мирон отрицательно замотал головой: ему хотелось позлить Славу, тоже как-то зло над ним подшутить, а выходить на берег, наоборот, не хотелось. Да и вода была классной, теплой. Внезапно потянуло левую икру, потом ступню свело судорогой, следом другую. Мирона охватила паника, и он попробовал действительно грести к берегу, как только что просил его Слава. Получалось плохо. Мышцы не слушались, его затягивало все глубже, а берег наоборот уходил дальше. — Слава! Слава, сюда! — начал звать он, но вода попадала в горло и выходили невнятные бульки. Вот сейчас он потонет по-настоящему, не из-за кого-то, а сам по себе. И винить некого будет. Вдруг вспомнилось, что надо прикусить губу или уколоть мышцу булавкой, но где ее возьмешь. А закушенная до крови губа облегчения не принесла. И опять, как несколько дней назад, его подхватили сильные руки, но теперь Мирон не терял сознания, а Слава не болтал, молча тащил его за собой, потом на руках, припадая на больную ногу. Мягко опустил на траву, шлепнул разок по щеке для профилактики: — Повторение — мать учения, да, Мирон? — Он тревожно смотрел ему в глаза, удерживая за руки, будто бы Мирон мог дать пощечину ему в ответ. — Мышцу свело. Бывает, — через силу улыбнулся Мирон. Слава бесцеремонно полез к Мироновым штанам, вытащил пачку сигарет и зажигалку. — Последние. Будешь? — протянул он пачку Мирону. Тот молча вытащил одну и закурил. С удовольствием втянул дым, а потом выпустил его долгой струей. — Я же на самом деле подумал, что ты шутишь. Ну, в отместку мне. А потом смотрю — не, по-настоящему тонешь, — намокшая сигарета в Славиных руках дрожала. — Разденься, обсохни. Я подержу, — предложил Мирон и вынул сигарету из его пальцев. Слава встал и неловко стал стягивать мокрую одежду. Бросил ее на траву рядом, а сам остался в широких армейских семейниках. Потом забрал у Мирона свою сигарету и глубоко затянулся. — Я твои все выкурил, извини. У меня только «Прима» осталась. Я пачку где-то тут, в траве бросил. Сначала думал — перекурю потихоньку, а потом уже некогда было — тебя вытаскивал, — тихо объяснил он. — Не страшно, у меня в доме вторая есть. Нам отравиться хватит, — улыбнулся Мирон. Повисло молчание. — Я из армии знаешь почему сбежал? — спросил он через пару минут и, не дожидаясь реакции Мирона, сам же ответил: — Ты про неуставщину говорил. Вот из-за нее. Но меня не били. У нас часть вообще образцово-показательная была. Только я не мог там. Я вообще в армии не мог. Боялся по сто двадцать первой заехать. — Это что за статья? — не понял Мирон. — Для пидоров. Кто с мужиками спит. Пять лет дают. В худшем, конечно, случае. Но в армии, там по-другому немного: могли и темную устроить, если бы узнали про меня такое. А я каждый день видел, понимаешь? В казарме, на плацу. В бане, чтоб ее. Слава затушил бычок и нашарил в траве свою «Приму». Закурил еще одну. — Ты знаешь, какая сила воли нужна, чтобы не вставал? Кругом столько мужиков. А я не железный же. Думал, крыша съедет. Год продержался и сбежал. Мне нельзя попадаться, туда — нельзя. Срок дадут, а зона все равно что смерть. Мирон растерялся. Вот оно как, оказывается. Подкатить-то вроде и можно, получается, но теперь, после Славиных откровений, это будет свинством. — Так не призывают же? — осторожно спросил он. — Кого? Пидоров? Ты как думаешь, пришел я в военкомат и говорю, так, мол, и так, ребята, у меня на мужиков стоит, не берите меня в армию, — Слава горько усмехнулся. — Почему так грубо — пидоров? Геев, — поправил его Мирон. — У нас сейчас не призывают. Но и к открытым геям не то чтобы лояльны. Скорее, враждебны. — Сажают? — За то, что спишь с мужиком — нет. А если открыто где-то говоришь об этом, то за пропаганду могут. Даже если за руки держишься или обнимаешься, нервы потреплют знатно, — Мирон усмехнулся. — Слушай, я еще ночью подумал, что ты тоже такой, когда ты звал, ну... — Слава осекся и опустил глаза. — Тоже, ага, — вздохнул Мирон. И они опять замолчали. Вдруг Мирон почувствовал, как ему на плечо легла рука, а потом перед ним возник и сам Слава. Он стоял на коленях, и так они были примерно одного роста. — Не врешь? — зашептал он Мирону в лицо. — Ты... правда, да? Это не чтобы я отвязался? Мирон кивнул. Сердце застучало, как бешеное, ладони вспотели. Что он творит, этот Слава? Они знакомы всего ничего, а он уже сделал так, что Мирон начинает сходить с ума. Плечи его, глаза шалые, губы. Славка что-то говорил ему, а он только на губы и смотрел. Смотрел завороженно, вожделеюще и чуть не пропустил момент, когда эти губы прижались к его собственным в требовательном поцелуе. Слава целовался по-подростковому жадно, настойчиво, схватившись ладонями за предплечья Мирона, чуть наваливаясь. От него крепко и пьяно пахло сигаретами, и язык был такой наглый, бесстыдный, как будто Мирону снова было пятнадцать, и он целовался с парнем впервые в жизни. Слава напирал все сильнее, все откровеннее прижимался, и в конце концов они упали на траву. Его армейские семейники совершенно ничего не скрывали, и когда они еще сидели, Мирон чувствовал легкие, как будто случайные прикосновения чужого члена к своим бедрам, а теперь стало теснее и сильнее. Теперь Славы стало мало, хотя он находился гораздо ближе, все так же цепляясь за Мирона где-то возле локтей. И все целовал его, целовал так, как будто трахал языком. — Слава, нет, подожди, — наконец смог оторваться Мирон. Уперся руками тому в грудь, немного отодвинул от себя. — Сядь, погоди, не так быстро. — Первый раз с мужиком целовался, — тихо и восхищенно, словно сам себе повторял Слава. — Блядь, да ради этого я готов еще месяц здесь торчать. Мирон молчал, не зная, что и как говорить. Самое паскудное в такой ситуации — начать извиняться и строить из себя такого злодея-соблазнителя. Порадоваться за парня тоже не вариант, будет выглядеть как неуместная жалость. Он же не виноват, что жил в такое время, когда заявить о своих сексуальных предпочтениях равно поездке на лесосеку или в солнечный Магадан. Надо ждать — сам заговорит, первый. Мирон не ошибся. — Я до этого только с девчонками целовался. Ну и это еще, ты понимаешь... — Слава показал руками, что именно еще он делал. — Но такого со мной никогда не было. Как с ума сошел. Наколки эти твои еще. Смотрю, и трогать хочется, облизывать. Прикинь? У меня так даже в школе не стоял. — Через трусы он потер член и сдавленно охнул. — Слав, я все понимаю, но давай не будем сейчас. У меня такое чувство, что я тебя насилую, — признался Мирон. — Чушь собачья. Насилуешь, — фыркнул Слава. — У нас все по согласию. По согласию же? — неуверенно спросил он. Вот что ему сказать? Если бы только другие обстоятельства, если бы встретились они со Славой этим где-нибудь в его, Мироновом, настоящем, он даже не задумывался бы, но не теперь. — Слав, слишком много «но». Самое главное — нам выбраться надо. Каждому — в свое время. В конце концов, все это так мимолетно. Наверное, этот парень нужен был ему, чтобы окончательно Ваньку забыть. Вот зачем неведомая сила затянула его сюда. Ну, вот он забыл его, теперь можно в свое настоящее выбираться. Там, в его Питере, сколько еще таких Слав будет. А этот... ну вкусил парень запретный плод, пусть возвращается к себе. У него точно будет возможность уехать туда, где все это нормально, девяностые впереди. Надо сказать ему. — У тебя это от стресса. Я тонул, ты меня вытащил. У нас обоих стресс, — продолжал уговаривать непонятно кого Мирон. — Какой еще, нахер, стресс? — проворчал Слава. — Принцесса тоже мне. Спас и вытащил из омута. Теперь отведу в твой сказочный город и женюсь. Еще полцарства отхвачу и сам королем стану. — Ну, от волнения, ладно. Ты переволновался, тебе показалось, что поцеловать меня — неплохая идея, — ответил Мирон. — У меня однажды на бабу не встал. Тоже от волнения, да. Она такая мне говорит: «Ты, Славушка, переволновался сильно. Да еще водки много выпил. Давай так уже ляжем, поспим», — Слава пискляво передразнил эту незнакомую женщину, и у Мирона внутри что-то неприятно царапнуло. Он понимал, что тот уже имел какой-то опыт, но все равно было неприятно вот так осознавать, что Слава гладил кого-то еще, целовал, обнимал. Что у него стоял на кого-то еще. Даже пусть на женщин. Интересно, он о ком в эти моменты думал? — Слушай, я понимаю все: я с ним ни в какое сравнение не иду. Не такой красивый, эффектный, — с горечью продолжил Слава, но Мирон прервал его. — Первое: я никого и ни с кем не сравниваю, это оскорбительно. Второе: дело вовсе не в тебе. То есть, в тебе тоже, но не так, как ты себе там напридумывал. В этом как раз и загвоздка — ты красивый, ты невероятно обаятельный. Я еще в первый день начал в тебя влюбляться, но я-то с полным осознанием, — он развел руками. — А я что, без осознания, по-твоему? — возмущенно повернулся к нему Слава. — Тут другое. Я, по сути, первый, кто тебе попал на глаза; первый, кто ответил; первый, с кем ты целовался. Вот ты и решил, что влюбился. А на самом деле... Слава вскочил, не дав ему договорить: — А на самом деле ты врешь и себе, и мне. И ты боишься. Боишься меня, боишься того, что влюбился, боишься будущего. Я тебя знаю всего ничего, но мне кажется, что ты до этого в какой-то скорлупе жил, а теперь она трещит по швам, но тебе все равно страшно выходить из нее. Да! Снаружи надо принимать решения, а ты не хочешь. И меня с собой брать не хочешь, потому что боишься, что от меня одни проблемы будут. Слава остановился, чтобы перевести дух. Мирон как завороженный смотрел на него и удивлялся, откуда этот малознакомый, по сути, парень так хорошо его знает. Он прямо видит его насквозь. И да, Мирон сейчас вот отчетливо понял, что боится. Но не совсем того, о чем говорил Слава. Он боится разрешить себе счастье. Вот хотя бы здесь и сейчас. И, чем черт не шутит, когда они со Славкой выберутся отсюда. В том, что они выберутся и именно вдвоем, он теперь нисколько не сомневался. Мирон встал. — Ты прав, во всем прав — я вру и боюсь, — глядя Славе в глаза, твердо признался он. — Наверное, я здесь тоже не случайно оказался. Может быть, это знак. Нам обоим, понимаешь? Слава глядел на него очень серьезно, внимательно. — Знаешь, я сразу понял, что ты тут не просто так. До тебя многие приходили, но они всегда покидали это место. Тех, в озере, я в расчет не беру, их наверное эта херь неведомая забрала. А ты остался. Значит, нам надо двоим что-то понять или сделать. Мирон кивнул: — По закону жанра выходит, что так. Предлагаю подумать об этом в помещении и за едой. Что у тебя осталось? — Консервы есть в банках, их даже готовить не надо. И протухнуть не должны — в магазинах вон месяцами стоит. Они оделись, и, уже заходя в тень деревьев, Слава тихо и неуверенно спросил: — Я тебе правда нравлюсь? Мирон остановился как вкопанный. — Слушай, если бы не сила воли, я бы тебя прямо там, — он замялся и густо покраснел, — жениться позвал бы. В домике они уселись за стол. Слава на крохотной горелке из пайка вскипятил немного воды для чая, открыл банку овощных консервов. Есть предполагалось одной вилкой на двоих. Мирон листал книги, но пока сам не понимал, что он собирается найти. Даже превосходное знание английского не спасало его — оккультные авторы умели напустить такого туману в текст, что на трезвую голову его решительно невозможно было растолковать. Спустя час, когда чай уже давно остыл, а сам Мирон ни на шаг не продвинулся в поиске отгадок, Слава озвучил то, что с самого начала крутилось у него в голове: — Слушай, а может, водки бахнем? Вдруг спьяну мысль попрет? Не то чтобы Мирон сомневался в таком способе, но некоторые люди рассказывали, что, выпив, они начинали мыслить яснее, даже что-то сочиняли, рисовали. И он согласился. Поллитровка «Пшеничной» была почти полная, а закуски не хватало, поэтому каждый просто сделал по хорошему глотку. Но на голодный желудок и этого было позарез. Английские буквы стали складываться в какие-то совсем непонятные, вовсе даже не английские слова, в голове приятно зашумело, захотелось прилечь. Слава вызвался составить Мирону компанию. И тут он понял, к чему все идет. К чему Слава вообще предложил выпить. А он повелся. «Сейчас меня будут трахать», — пронеслась мысль и так же быстро унеслась, потому что Слава инициативы не проявлял. Просто лежал рядом и смотрел своими потрясающими голубыми глазами. А Мирон смотрел в ответ и опять тонул, тонул, но сейчас ему это нравилось. Это было безопасно и хорошо. — Соблазнить меня решил, да? — прошептал Мирон и взял Славину левую ладонь, поднес к губам. Начал целовать пальцы. Каждый палец в отдельности. Немного захватывать губами, слегка облизывать. И взгляда не отрывал. А Слава тоже смотрел, не отводя глаз, прикусывал губу, дышал тяжело. Мирону нравилось, что они лежат вот так и тонут друг в друге, умирают, но дальше не двигаются, как будто испытывают, кто дольше выдержит эту тягучую сладкую муку. Он раскрыл Славину ладонь полностью, начал целовать подушечки, потом центр ладони, недавно затянувшуюся царапину, длинную и, наверное, глубокую. В первый день, он вспомнил, у Славы была левая ладонь перевязана. — Мальчик мой, красивый, дурной, — шептал Мирон в раскрытую ладонь и не верил своим ушам — никогда и никому он еще таких слов не говорил. — Я тебе обещаю, что никогда не пораню тебя. Он снова поцеловал царапину и спросил: — Где ты ее заработал? — Об крест поцарапался в один из первых дней. Там, в часовне, помнишь? Он лежал, вывороченный, а я его поднять решил. Пока поднимал, руку разодрал. А на него кровь накапала, я потом на это место к кресту цветы привязывал. Не знаю, зачем, — так же негромко рассказал Слава. С Мирона тотчас же слетел весь хмель, и мысли о сексе точно испарились. — А потом началась эта хрень с исполнением мыслей? И с тем, что ты не смог выбраться, да? После этого, Слава? — Он сел и горящими глазами посмотрел на Славу, игнорируя оттопыренную ширинку. — Ну, да, — медленно кивнул Слава. — Точнее, я до этого и не пытался выбраться, сидел себе в этом доме, как мышь. Да тут и народу не было. Ну а потом, после этого случая, люди стали забредать. Совпало так, думаю. Я сначала прятался от них, а потом сообразил, что они меня не видят. И тогда же я попробовал выйти в первый раз. Не получилось. — Слав, ты понимаешь, что ты сделал? Случайно, не спорю, но именно ты активировал эту сущность и застрял здесь, получается, тоже из-за самого себя. — Вот это поворот, — неверяще проговорил Слава в ответ. — И как теперь ее обратно разактивировать? — Я думаю, ответ кроется в этих книгах. Ну, в какой-то одной точно. Еще у нас есть комната со знаками, каменюка этот из библиотеки, крест. Ну, и кровушка твоя нужна, — развел Мирон руками. — Или твоя, — возразил Слава. — Ты же не просто так здесь. — Пойдем, — скомандовал Мирон и отправился на кухню вновь штудировать книги. Теперь ему было понятно, что нужно искать. Слава уселся рядом и попробовал помочь в поисках, но его знаний английского явно не хватало. Тогда он отложил книгу и молча уставился на Мирона. — Что? — недовольно спросил спустя несколько минут. — Мне вот покоя не дает одна мысль. В первую же ночь здесь эта штука исполнила какие-то твои мысли. Эти мысли касались меня. В этих мыслях я был без рубашки. Нет, ты не отворачивайся, — потребовал Слава, когда Мирон отвел взгляд, вспомнив все, что он тогда ночью успел натворить. — Мирон, скажи честно, что ты там себе нажелал? — Сексом хотел с тобой заняться, — негромко ответил Мирон, уставившись в книгу. — Уже тогда? — как будто обрадовавшись, выдохнул Слава. — Уже. — А сейчас? Сейчас хочешь? — Сейчас еще сильнее. — Посмотри на меня. — Мирон удивился жесткости в Славином голосе и поднял взгляд. Похоже, в постели тот любитель покомандовать, и Мирону это понравилось. — Я тоже сильно. И тоже с первого дня. А сейчас вот вообще до ужаса. Пойдем. Как бы Мирону ни хотелось разложить Славу прямо тут, он отрицательно покачал головой: — Слав, у мужиков все немного по-другому. Приготовиться надо, ну, понимаешь... Слава прищурился: — Понимаю, не дурак. Когда? Сердце забилось быстро-быстро, ладони вспотели. Слава так откровенно хотел его, что коленки подгибались, и хорошо, что Мирон сейчас сидел. — У тебя это первый раз, так, с мужчиной. И у меня в первый раз с кем-то без опыта вообще. Хочется, чтобы красиво было, чтобы тебе понравилось. И я не хочу облажаться. — Мне понравится. Я чуть не кончил, когда целовался с тобой на озере, и сейчас лежали, тоже думал, взорвусь. Ты точно не облажаешься. Вечером давай? У меня и простыня чистая есть, я, когда сбегал, спиздил парочку в каптерке. Одна вот вся замызганная уже, а эту берег. Как знал. — Ты скажи еще, свечи есть и вино, — улыбнулся Мирон. — Вместо вина водка, но хотелось бы без нее. А свечи — да, есть. Мелкие такие, надолго их не хватит, но если тебе темно, можем зажечь. — Это не для света, а для романтики, балда, — Мирон понял, что он все больше влюбляется в Славу, в его непосредственность, открытость, прямоту. — Тогда я готовиться буду. — Слава чем-то зашуршал в вещмешке. — Мыться пойду. «Балет», прикинь! Мирон, усмехнувшись тому, какой Слава запасливый, снова принялся за книгу, предвкушая офигенный вечер. Слава явился спустя примерно час. Раскрасневшийся, с мокрыми волосами и распространяющий вокруг себя аромат мыла «Балет». — Я готов, — заявил он прямо с порога. — Теперь твоя очередь. Хочешь, спинку потру? — Допустим, хочу. — Мирон поднялся и потянулся, разминая затекшее тело. — Только опять ведь намокнешь. Не зря мылся-то? — Не страшно. С тобой же намокну, — подмигнул Слава, и до Мирона дошло, что его таким образом просто-напросто клеят. И это было очень... мило. Но на озере Слава, вопреки ожиданиям, вел себя почти целомудренно: сильно не лапал, целоваться не лез, только откровенно разглядывал, ну и трогал еще немного — а как иначе спину потереть. Наверное, аккумулировал все свое желание на вечер, чтобы обрушить его на Мирона, как Ниагарский водопад. Вернувшись в дом, они занялись приготовлениями. Как-то не сговариваясь, решили устроить отдельное ложе на полу. Выбрали наименее ужасный на вид и запах матрас, постелили на него сначала одну простыню, на которой уже спали до этого, потом свежую. Получилось мягко и в целом приемлемо, ну, для текущих условий. Мирон пообещал себе, что когда они выберутся и окажутся дома, то он устроит Славе нормальную ночь любви, и, конечно, не одну. Потом мысленно похвалил себя за привычку постоянно таскать в сумке резинки и смазку: если без первых еще можно обойтись, то вот без смазки было бы никак. — Неловко как-то. — Слава теребил края рубашки, не смотрел в глаза. — Не волнуйся, все будет хорошо, — голос задрожал, ладони стали мокрыми. Вдох-выдох. Глубокий. Непонятно, Славу он успокаивал или себя. Взгляд на пуговицы на рубашке, на самую верхнюю. Потом на шею, кадык. Еще раз глубокий медленный вдох и выдох. Только не в глаза, потому что тогда весь самоконтроль полетит к чертям. В Славины глаза нельзя смотреть и не терять голову. Мирон осторожно расстегивал пуговицу за пуговицей. Распахнул полы рубашки. Слава стоял не шевелясь, замер, тяжело дыша. Потом, когда Мирон уже снял с него рубашку, и сам осмелел, потянул его футболку вверх, а когда стащил, начал гладить везде, очень откровенно, жадно, но как-то нежно. Они раздевали друг друга по очереди. И когда на Славе уже не осталось ничего, Мирон мягко надавил ему на грудь: — Ложись. И ноги, — договорить он не смог — дыхание перехватило от того, как Слава тут же покорно улегся и расставил ноги. Сам он тут же стащил джинсы, трусы и опустился перед Славой на колени. Хорошо, что смазка все же есть. — Слав, ты главное расслабься, тебе понравится, обещаю. Потом он совсем наклонился и обвел языком головку. Просто кончиком языка, невесомо, но Слава так протяжно и сладко застонал, что захотелось сделать еще приятнее. Сначала глубоко, насколько возможно, потом совсем выпустить и только кончиком языка касаться самой дырочки, оттягивать яйца, потом опять заглотить, чтобы аж поперхнуться. А другой рукой аккуратно ласкать дырку, проталкивать палец в смазке, вызывая сначала тихое шипение, а потом тяжелое, сбившееся дыхание и стоны, стоны. И вскинутые бедра, и «еще», и «бля-я-я-я», и «Славочка, не кончай только, потерпи, мой хороший». Потом опять минет, и два пальца, и три. Спина затекла, челюсть занемела, колени мелко дрожали. Пот катил градом, и до боли хотелось прикоснуться к себе, хотя бы пару раз провести рукой по члену, а лучше засадить до конца и начать двигаться, вбиваться, чтоб до свиста в ушах и мушек перед глазами. Но Слава, Слава, весь разнеженный и хотящий, с закрытыми глазами и бусинками пота на лбу и над верхней губой. Надо было сделать все, чтобы сначала ему было хорошо. И когда сверху донеслось: «Вставляй уже, я готов», Мирон с удовольствием распрямился, и ничего, что голова сразу закружилась, раскатал презерватив по члену и толкнулся сначала головкой. — Слав, не больно? — Нормально пока, давай еще, — опять эта закушенная губа и сумасшедший взгляд. Такими глазами костер можно поджечь, где-то Мирон слышал такую фразу. И вот тогда он вошел полностью, как и хотелось, до конца. Слава зашипел, дернулся. Мирон замер, давая ему привыкнуть. Потом обхватил Славин член ладонью, начал дрочить. И немного погодя опять услышал заветное: — Все нормально, давай. Сначала осторожно, не спеша. Пробовал чуть менять угол, а когда услышал Славкино: — Еба-а-ать! Еще вот так же! — то как будто последние тормоза сорвало, он стал трахать его на полную и всеми силами думать об Англии, чтобы не кончить первым, одновременно помогая Славе рукой. И когда тот излился себе на живот, то Мирон тоже отпустил себя. Три-два-один, и он почти что рухнул на Славу, тяжело дыша ему в шею, и, кажется, в какой-то момент прошептал: «Люблю». Похуй, что оба липкие, похуй на замкнутый круг этот. На все похуй. Лишь бы лежать вот так еще, а потом на второй заход. Слава под ним заерзал: — Мирош, я тебя тоже люблю, конечно, но ты тяжелый. Слезь, будь другом. Мирон вынул член, снял презерватив, кинул его куда-то в сторону. Лег рядом со Славой. — И я тебя, — нашел его руку, переплел пальцы со своими. — Я знаю, — прошептал Слава. За окном багровело небо и дул ветер. Первый раз за все время он подул, прохладный, освежающий. Пробирался в оконные щели, обласкивал их обнаженные тела. — Скрещенье рук, скрещенье ног, судьбы скрещенье, — вдруг тихо продекламировал Слава. — Чего? — Мирон повернулся к нему и вытаращил глаза. — Ну, это из Пастернака. «Зимняя ночь», — смущаясь, ответил Слава. — Этого не могло быть у Пастернака, это немножко безграмотно. У него «сплетенье», — улыбнулся Мирон. — А говоришь, самиздат трудно достать. Где ты его читал? — Учительница читала в десятом классе. Просила не болтать, а кто-то из класса сдал. Ее уволили потом, в мае, представляешь, как раз перед экзаменами. Жалко, отличная училка была! — пустился в воспоминания Слава. — Я тебе гору книг достану, всяких разных. Будем мыться или так спать? — Так давай. Мирон поднялся, порылся в своей сумке и достал упаковку влажных салфеток: — Предлагаю вытереться и одеться, а то так ночью околеть можно. А потом они спали, как в стихотворении — обнявшись, закинув ноги друг на друга. Мирон видел комнату со знаками, а в самом центре стоял тот камень из библиотеки, на нем лежали цветы. Крохотный букет из васильков и каких-то желтых цветов, Мирон не знал, как они называются. Он стоял в комнате один, Славы не было. Почему? Куда он запропастился? А потом понял, увидел как-то, что Слава там, в разрушенной часовне у креста. И у него опять каплет кровь из ладони. Опять из левой. А к кресту тоже привязан букет, еще тот, старый. Но он не вял и не осыпался почему-то. Мирон посмотрел на свои ладони: на левой тоже была кровь, порез длинный и глубокий. И он как-то оказался тоже у креста рядом со Славой. Они читали заклинание, почему-то на санскрите, хотя оба не знали этого языка, но Мирон как-то догадался, что это санскрит. Часовня обернулась комнатой со знаками, они стояли возле камня и снова читали то же заклинание, а кровь капала на букет. Дался он им! Рядом с камнем лежала книга Чарльза Ледбиттера «Человек видимый и невидимый». Вот где ответ! Мирон вздрогнул и открыл глаза. Слава лежал рядом и еще спал. В первый раз Мирон проснулся раньше него. Старясь не шуметь, он прошел в кухню, налил из котелка воды в кружку. Хотелось есть, но он решил ждать Славу. Хотя и не терпелось разбудить его прямо сейчас, поделиться своим открытием, своим сном. Он знал каким-то шестым чувством, что сон ему как бы «приснили», что ли. Что увидел он его благодаря этой местной Силе, она сама показала ему выход, и теперь надо было им воспользоваться. Он тихонько вышел на улицу и закурил. От волнения прикончил сигарету в несколько затягов. На месте не сиделось, не стоялось, не моглось вообще. Как раз когда он прикуривал вторую, из домика вышел Слава, растрепанный, такой домашний. Потянулся. — Мне такой сон странный приснился, — вместо «доброго утра» выдал он. — Как будто мы с тобой ритуал проводим. У креста, потом в комнате той. С кровью, прикинь. — И мне такой же. Один в один, — кивнул Мирон. Теперь он был на сто процентов уверен в том, где нужно искать и что потом делать. — Позавтракаем, потом приступим? Пока кипятилась вода в чайнике, Мирон листал книгу и думал, что это последний их завтрак здесь. Он очень этого хотел! Чтобы завтра уже проснуться со Славой в одной постели в его питерской квартире, сварить кофе или вообще заказать доставку. Вот он удивится! Из задумчивости его вывело восклицание: — Блин! Камень-то все равно наверх переть! Мирон, почему мы не увидели какой-нибудь другой вариант? Мы же точно надорвемся. — Мы с перерывами. Потащим пару метров, потом целоваться будем. Потом опять потащим. — Тогда это в неделю выйдет. А я поскорее отсюда уйти хочу. Ты нашел что-нибудь? — Вроде бы. Вот, смотри. «Из многих обрядов и ритуалов, коих в Индии встретить можно, не сыскать таинственней и смертоносней ритуала Нирмита, именуемого также Тульпа. Сей ритуал может требовать жертв поистине огромных, а срок его действия — может длиться многие столетия. Для проведения его требуется один алтарь с сотней разных знаков и другой, представляющий собой важный символ для местных жителей, кровь жреца и дар жизни. Для усмирения же Тульпы и укрощения ее нужен обратный ритуал с кровью всех тех, кто связал с ней помыслы свои. Заклинание нужно произносить на языке праотцев, создавших его, — санскрите. Сперва приносится кровавая жертва и дар жизни у одного алтаря, потом сие же повторяется у другого. Заклинание читается же в обоих случаях одинаковое», — прочитал Мирон. — Ну, с одним алтарем понятно — это камень. А второй, крест, что ли? — Выходит, что так. Он пишет про символ, важный для местных жителей. По-моему, крест — это очень важно. Это ключевое в христианстве. — Тогда дар жизни что? — В нашем случае, видимо, цветы. На могилах они — дар живых мертвым. Живые цветы — дар живых живым, который быстро умирает. Вообще, цветок это жизнь, символ круговращения и все такое. Ты прикрепил цветы к кресту интуитивно, но абсолютно верно. Сейчас осталось найти заклинание и каким-то образом прочесть его. — Хорошо бы транскрипция была, хоть на английском бы, — покачал головой Слава. — Кстати, есть. — Мирон перевернул страницу и показал Славе разворот. — Ну что, будем повышать твой уровень иностранных языков? — Я думаю, тащить камень мне будет гораздо легче, если я буду знать что-то, кроме «Ду ю спик инглиш» и «Лондон из зе кэпитал оф грейт британ», — съязвил Слава. Спустя час повторений заклинания Слава выругался и сообщил, что он уже владеет языком на уровне носителя, и предложил перетаскивать камень. — Так я хотя бы смогу выражаться не по-русски, и мне будет казаться, что я матерюсь, но в рамках приличий, — сказал он, открывая дверь. Мирон вытащил из сумки складной нож, захватил книгу и пошел вслед за ним на улицу. Через лес они шли в полнейшей тишине, даже ногами старались не шуршать особо. Вот часовня с кладбищем. Крест внутри часовни, тот же букет. Почти такой же свежий, как в тот день, что Мирон попал сюда. — Если верить сну, то начинать надо здесь, — Мирон обошел вокруг креста. — А более точных инструкций у тебя нет? Может, сначала занесем ту глыбу на второй этаж? С окровавленными руками нам будет сложновато это делать, — заметил Слава. — Неувязочка вышла, — виновато улыбнулся Мирон. — Пойдем тогда к особняку. В этот раз Слава уже не ныл про тяжесть, старался тащить, но через каждые несколько метров останавливался и требовал поцелуев, чтобы вдохновиться на дальнейшую тяжелую работу. Мирон, впрочем, не возражал. Наконец камень был втащен в комнату на втором этаже и даже выставлен в правильном положении. Во всяком случае, они надеялись, что в правильном. Каждой стороне этой тумбы соответствовала нужная стороны комнаты и значки как бы зеркалили друг друга. — Восемнадцать раз, — выдохнул Слава, усаживаясь на подоконник. — Что «восемнадцать»? — Ну, пока мы тащили, мы останавливались поцеловаться восемнадцать раз. — Ты так все время собираешься считать? Собьешься скоро, — Мирон подошел к нему и долго и глубоко поцеловал. — Девятнадцатый. — Теперь можем начинать ритуал? — Слава, похоже, вовсе не собирался покидать подоконник, судя по тому, как он обхватил Мирона ногами. — Можем, но не тот, что у тебя на уме. Пойдем цветы рвать. Нужны васильки и какие-то желтые. Узнаем, когда увидим их. Нужные цветы нашлись очень быстро. Слава с Мироном собрали два букета и снова пришли к кресту. — Ты точно знаешь, что делать? — спросил Слава, привязывая букет к перекрестию. — Не точно, но буду полагаться на сон. Больше-то не на что. Давай руку, будет больно. — Потерплю. Я ж какой-никакой мужик, — усмехнулся Слава. Раз! И Мирон полоснул лезвием по Славкиной доверчиво раскрытой ладони. Второй — и по своей. Они взялись окровавленными ладонями за крест, там, где был привязан букет, стараясь, чтобы кровь попала и на него тоже, и вдвоем стали читать заклинание. Мирон хотел, чтобы выходило нараспев, как в каких-нибудь фильмах, но выходило то, что выходило. Он надеялся, что все равно сработает. Когда они закончили, не разверзлись небеса, не полил дождь, и даже сияния никакого не было. Ну, то есть совсем никакого знака, что Сила их услышала. Наверное, это случится после второго раза. В особняке они положили букет на тумбу. Надо было начинать следующую часть ритуала. — Вторую ладонь резать? — озадаченно проговорил Мирон. — Во сне не говорили, — пожал плечами Слава. — Но это же логично — из одной ладони туда, значит, из другой сюда. Стоит попробовать. — И порезать обе руки? Как скажешь. Мирон полоснул Славе уже по правой ладошке, потом себе. Стало еще больнее, теперь кровоточили уже обе руки. Эта Тульпа, или как там ее, была, видать, большой охотницей до человечинки. То трое утопленников в озере, теперь вот их кровь. Они прикоснулись ладонями к букету, потом взялись обеими ладонями за тумбу, за каждый из верхних углов, и вновь принялись читать заклинание. Второй раз выходило куда лучше, и Мирон подумал, что нет предела совершенству. И после второго раза тоже никаких видимых изменений не было. Так же светило солнце и дул легкий ветерок. Они спустились на улицу. — Ну что, за вещами и на выход? Рискнем? — Мирон вопросительно взглянул на Славу. — Если только вдвоем, — кивнул тот. В домике они забрали сумку Мирона и Славин вещмешок. У дверей Мирон резко развернулся, прошел к табуретке и сел: — На дорожку, знаешь, по традиции, — объяснил он, и Слава присел на соседнюю. Потом они вышли и закрыли дверь на ржавую скобу. Посмотрели немного на дом и молча пошли по тропинке к часовне, кладбищу. А от него дальше через бор и заросли борщевика. Солнце нагревало еще сильнее — наступала послеобеденная жара. Неожиданно из-под ног у Славы выпорхнула птица. — Овсянка. Смотри, какая желтая, — машинально отметил он и внезапно дернул Мирона за рукав. — Птица! Она чирикает! А там не было, понимаешь? — Значит, получилось? Мы вышли? — Мирон достал мобильник, чтобы проверить. Двадцать первое июня 2022 года. День летнего солнцестояния. Вторник. А уезжал он четвертого. Прошлого года. — Там не тебя ищут? — Слава показал рукой на небольшую группу вдали, возле обочины. — Меня, наверное. Хотя, куча времени прошла, если поисковики и были, то уже свернули все давно. Так долго не ищут. Они пошли быстрее, почти побежали. Мирон смотрел на приближающихся людей и не верил. Саня. Там точно был он. А еще... Как? Почему? И, главное, зачем? — Это твой Ваня там? — сквозь зубы, ревнуя, спросил Слава. — Это мой Слава здесь. И он балбес. А там... Сейчас разберемся, что там такое, — Мирон крепко сжал его руку. Их ждали трое. Саня, Ванька и... Его новый парень. На Саниной машине приехали. А где его машина, интересно? Наверное, колеса сняли уже. А может, и тачку продать успели. — Мирон, ты вернулся! — Саня первый кинулся к нему с объятиями. — Уже всякую надежду потеряли. Искали-искали тебя. Отряды тут круглые сутки лес прочесывали. Ты где был-то? А это кто? Ванька подошел, протянул руку: — С возвращением. Не пропадай больше. Ты же мне как семья. Больше, чем семья. — Прости, Вано! Перезагрузиться надо было. — Мирон обнял его, похлопал по спине и в этот момент понял, что на самом деле все прошло и отболело. И Ванька ему очень хороший и близкий друг. И действительно больше, чем семья. Сзади закашлял Слава, привлекая внимание. — Знакомьтесь, это Слава Карелин. Он меня спас... Там, где я был. С голоду не дал помереть. Ну и вообще, мы с ним вместе. А потом Ванька представил своего парня. Оказалось, тоже Ваню. А Мирон порадовался за них: там по глазам, по каждому жесту было видно, что они оба по уши друг в друге. Как он со Славой. Машина стояла на кирпичах, как Мирон и предполагал. Хоть саму тачку не раскурочили, и то спасибо. В Питер возвращались на Саниной машине. Ванька ехал впереди, а сзади немного в тесноте они со Славой и Ванькин Ванечка, который очень быстро нашел все с тем же Славой общий язык, и теперь они болтали, как старые друзья. И это Мирону тоже нравилось. Казалось, что теперь все будет очень хорошо. Саня привез их к Мирону домой и уехал, а они вчетвером остались. Заказали доставку к вящему Славкиному восторгу. Потом Мирон договаривался с Ваней, чтобы Славе сделали документы, придумывал какую-то правдоподобную легенду. Потом они долго ужинали, пили, а Мирон опустил вниз руку, нашел Славкину ладонь, опять, как тогда в домике, переплел пальцы и сидел так весь вечер. Ближе к полуночи гости ушли, а они со Славой остались вдвоем. Стояли посреди гостиной, обнимались и целовались. В комнате ярко горел свет и было душно. — А вот представь, что сейчас свет — раз — и погаснет. И мы с тобой одни на всей планете. Ну, или просто соседи и друзья про нас забыли, как будто нас и не существовало вовсе. И я, такой романтичный, тебе дарю букет, — тут Слава действительно вытащил из кармана штанов помятый букет васильков и тех желтых цветов без названия. — А я принимаю, — усмехнулся Мирон, взял букет и поцеловал Славу. И в этот момент свет разом погас. Перестала работать бытовая техника. Наступила нехорошая тишина. — Блядь, неужели свет рубанули! Ну как так-то! Ни помыться, ни постирать теперь, — выругался Мирон и пошел на лестничную клетку проверять счетчик. — Странно, — сказал он, вернувшись, — у соседей все работает. — И свет по всему дому есть. Я в окно сейчас видел, — согласился Слава. Мирон достал мобильник, чтобы позвонить в аварийку, и не поверил своим глазам: на экране опять выходила какая-то ерунда с датой, а потом телефон окончательно завис и выключился. — Славочка, дорогой мой, а ты где этот букет взял? — вкрадчиво спросил Мирон, чуя очередной пиздец. — Так, с камня того. На память, — растерянно ответил Слава — тоже понял, к чему все идет. — Ну вот, блядь, вторая серия, — вздохнул Мирон и утянул Славу на пол. Если уж спокойной жизни ему с таким парнем не видать, то пусть хотя бы очередную задницу они встречают с удовольствием.