Комната

Комнату поглотила тьма. Только тоненький серебристый лучик лунного света нитью пролег по полу — сквозь окно аж до самой двери. Я проснулась, была уверена, от какого-то звука. Шепот? Голоса? Наверное, что-то с улицы, но теперь все утихло. Тишина. Глухая, почти уютная. Впрочем, такой ей мешало быть аж чрезмерная ее пустота. Стеной ползли причудливые узоры. Диван чуть слышно поскрипывал с каждым моим движением. Под пальцами - гладкая поверхность простыни — правда, теперь сбитая, скомканная, совсем не хрустящие и свежие. Вдох. Выдох. Я поднялась одним рывком – невозможно было дальше лежать, когда невидимое привидение сна было еще рядом, но уже не давалось в руки. Свет не включал, так в темноте наощупь и сунулся к двери - налить себе стакан воды на кухне. 3:24. Ни туда, ни сюда. В кухне белый искусственный свет почти ослепил. Одно хорошо - под этими электрическими лучами исчезли последние остатки сна, а с ними и непонятные ощущения — страха или чего-то еще. Я бросила взгляд на окно – с него на меня посмотрела черными впадинами-глазами худощавая девушка, волосы выбились из косы, тонкие запястья выглядывали из-за широких рукавов пижамной рубашки. Я подошла поближе, выглянула наружу, прижав ладони к холодного стекла: пусто, только мелькает одинокий фонарь у дороги. Супермаркета, кстати, тоже не видно. Видимо, все пошли спать. Все отключено. На подоконнике легонько покачивались зеленые побеги неизвестно чего. Отойдя от окна, развернулась к нему спиной. Вода из крана громко полилась в холодный стакан. Сон будто волной смыло. Глоток холодной воды разбудил окончательно.Чем можно занять себя в половине четвертого ночи, если не спится? Выходя из кухни, я зацепилась взглядом за дверь комнаты, которая очевидно, и была той же, заваленной старым хламом. Как-то за весь предыдущий день я до нее так и не дошла, чтобы увидеть масштабы работы, которую я все-таки пообещала сделать. Не бог весть что, но все-таки - работа. Я подошла поближе и тут заметила, что дверь в комнату не закрыты. Осторожно шагнула назад и впилась взглядом в дверь. были едва приоткрыты. Странно, утром они точно были закрыты – я еще обратила на это внимание. Неужели какой-то сквозняк открыл? Или еще что-то... Может, кот? Хотя, как он смог бы открыть закрытую дверь? Которые ветерок любой силы. Наверное, не присмотрела. Однако это любопытно. Такой детали не обходили обычно моего внимания. И дверь эту я тоже заметила и заметила. Приняв это за одобрительный знак сверху, мол, заходи, не медли! — я коснулась ручки двери и шагнула вперед. В лицо мне словно дунул ветерок или какой-нибудь сквозняк. Что ж, вероятно, он и открыл дверь. Скрипнув, они приоткрылись на полную широту. Я моментально вспомнила о парне, рассказывающем сегодня... вчера то есть, о дверях. Интересно, что видели эти? Я перешагнула порог и резким движением включила свет. Лампочка вверху мигнула и осветила комнату ровным желтоватым светом. Комната напоминала скорее какое-то подземелье сказочного ближневосточного джина, набитого вдоволь всевозможными сокровищами и драгоценностями. С одной только разницей: вместо сокровищ – откровенный старье.Остальные же были абсолютно идентичны мнимому интерьеру лампы или хранилища джина: кутерьмы, кипы и горы совершенно разных вещей, что опасно покачивались просто от того, что ты бросил взгляд на их, как от прикосновения, а еще — большое количество темных закоулков которых не доходило света от лампы, в которых, пожалуй, самые ценные экземпляры бабушкиных вещей и спрятаны. А было здесь многое. Пробираясь сквозь завалы каких-то бумаг, сложенных рыхлыми стопками, перевязанных коричневыми шнурками, и старых книг с пожелтевшими страницами — это было видно по их срезам, — я заметила вокруг еще кучу разбросанных вещей: старые куклы, игрушки, газеты, часы, письма, какие-то статуэтки, магниты, открытки, украшения, елочные украшения, драгоценности, старые мобильники, телефоны с бобинами, какие-то веточки, желуди, засушенные цветы и листики, даже лапка кролика, кажется, где-то выплеснулась из общей кутерьмы, но, словно утопленник — лишь бы исчезнуть в его глубинах следующей мгновения. Такой дядя был прав – убирать тут было что. В эти минуты я напоминала сама себе древнего мореплавателя, что рассек волны чужих, неведомых морей; или первопроходца, открывателя новых земель, бесшабаш, авантюрист. В этой комнате я словно уже была не собой. Хотя должно было быть, чтобы не потеряться среди бесконечных кип и валунов вещей. Кроме того, комната казалась так же бесконечной, какой показался мне и коридор по утрам. Голые стены – в тусклых обоях. Впрочем, их почти не видно за всем столпотворением, царившим в комнате безраздельно. Где-то под потолком в темных углах, по-видимому, притаилась плесень. В комнате было влажно. Пахло солью и песком, будто за окном было море, а не ночной пейзаж уснувшего города. Само же окно было плотно заперто тяжелыми шторами, в полумраке тусклого света старой лампочки и не различишь какими: то синими, то зелеными, но по-всякому — темными. На подоконнике за ними высились стопки списанных бумаг — их выдал луч моего фонарика (мобильный телефон – все, что нужно), что просветило шторы насквозь. Лампочка над головой дважды мигнула и погасла. Я осталась в темноте, которую рассекал только лучиктелефонный фонарик. Пожалуй, лампочку в лампе старая меняла не часто. Впрочем, и сама атмосфера комнаты не способствовала электрическому освещению. Здесь царило прошлое. Времени сюда нельзя было пробраться. Полы под грудой старья тоже были почти не видны. Идти приходилось осторожно, стараясь ни на что не наступить, ничего случайно не повредить. Немногочисленная мебель (вероятно мебель, потому что точно сказать в такой кутерьме было трудно) — похоронены под кучами старья, и чтоб уж наверное — пыли. Судя по толстому и надежного его слоя, покрывавшего большинство вещей, они годами лежали здесь не тронутыми. Вещи скрывались здесь, сложены аккуратными стопками, строчками на полках, в шкафах, на столах и комодах, на полу и подоконниках.Комната будто увеличивалась, наполняясь ими - предметами забытыми, брошенными, которые непременно погибли бы, а вместе с ними и то, что было с ними связано, если бы не оказались здесь, в этом убежище для потерянных вещей. Никому уже не нужны. Всеми забыты. Было тихо, но эта тишина, как это часто бывает, создавала иллюзию звука. Казалось, что звук этот шел именно от того наполненного всяким товаром до краев. комнаты. Он походил на ветер. Не на его вой или свист, а именно на ветер, самую его сущность: невесомую, прозрачную, стремительную. А еще он напоминал плач или стон, или смех, или все это, взятое вместе. Наконец-то я досталась более-менее свободной от засилья здешнего хлама участка и аккуратно опустилась на нее, села. Да-а, будет чем заняться. Хотя, может быть, это будет даже интересно. С какой-то стороны. Здесь же могут быть и интересные, даже редкие вещи. Интересно, что это была за бабушка с такими специфическими вкусами, что у нее дядя Василий и выкупил квартиру. И зачем ей были эти бесконечны кипы запыленного хлама? Просто передо мной стоял телевизор – как и большинство вещей здесь, прямо на полу. Телевизор был старым, еще с кругленьким таким экраном, пузатым. Это можно было толковать как намек или приглашение. Телевизор нужно было включить – это было понятно. Хотя вряд ли или он рабочий, учитывая то, опять же, где я его в буквальном смысле этого слова откопала... Впрочем, шнур от телевизора бежал в розетку, небольшая лампочка светилась красным внизу. Осторожно, чтобы ничего не задеть, я развернулась лицом к экрана. Нажала на кнопку, экран вспыхнул синим, погас, и зашипел белым шумом.Пощелкав переключателем, убедилась, что он таки не рабочий. Почти разочарованно выключила. Что и нужно было доказать комната, полная хлама. Уже собираясь подниматься, чтобы, возможно, найти еще что-то интересное, я оглянулась вокруг и взглядом наткнулась на коробку. Она чем-то выделялась из остального здешнего хлама. Чем? Теперь я уже не уверена. Возможно, тем, что ее не коснулась пыль, покрывавшая все здесь. Возможно, просто на нее попал и задержался немного дольше секунду луч моего фонарика. Что-то отличало ее. Я взяла ее в руки. Тежоленькая. Внутри оказалось несколько сваленных вместе вещей. Совершенно разных, даже случайных. Видеокассета, несколько небрежно составленных бумажек, ящик, кажется, еще что-то... Все это было осторожно положено в коробку. Каждая вещь была обернута хрустящим, шершавым бумагой, наверное, чтобы они лучше сохранились. Перебирая эти вещи, я не могла не думать о том, откуда они здесь и почему. Впрочем, об этом можно будет подумать и завтра. Коробку я отложила в сторону, разберусь с ней потом и взяла в руки только кассету, надеясь, что она мне объяснит, что и к чему. Снова коснулась телевизора, пальцами нащупала специальное отверстие для видеокассет – не ошиблась. Вскользь взглянула на экран телефона: четыре утра. Еще куча времени. Поэтому... Кассету отверстие проглотило, словно проголодавшийся зверь: быстро, жадно. Экран мигнул тем же синим, как и когда я включила его впервые, пошел рябью, и наконец сфокусировался на изображении. Комнату наполнили звуки — отрывочные, то ли от старости, то ли от того, что когда видео снимали, неудачный оператор постоянно закрывал пальцем микрофон. Тусклое изображение морской панорамы: только море, солнце уже почти взошло над широкими его водами, все вокруг озарено серебром, и нет даже намека на перспективу берега где-то вдали. Волны поднимаются друг над другом, бьются по борту корабля, с которого ведется съемка. Муж за кадром что-то кричит своему товарищу, стоящий внизу, ниже по палубе. Тот кивает и машет в камеру. Изображение приближается к нему, можно рассмотреть его размытые. через расстояние черты лица: прищуренные глаза, тонкую улыбку, черные усы. На мужчине – смешная оранжевая шапочка. В какой-то момент ветер чуть не сносит ее, но мужчина успевает схватить ее. Сквозь вой ветра мы слышим смех оператора, напоследок он кричит то ли тому человеку внизу, или морю вокруг: – Нормально идем! В правом нижнем углу оранжевым светится дата: 28.09.1996. Здесь изображение исчезло с экрана. Понятнее ничего не стало. Разве что наоборот... На мгновение мне вспомнился «Звонок» Хидео Накат. Что за чепуха. Экран телевизора мерцал, загорался синим, потом размытым изображением старой записи, сделанной на любительскую камеру, после чего покрылся шершавым белым шумом. Комната растворилась в нем.