Джонни и Артур

Ноябрь 1940 – Давай, скажи что-нибудь дрянное, Боженька тебе сразу язык оторвет! Их было слишком много – пятеро на одного. Джонни сидел на земле, и осколки от разбитой банки больно врезались в его бедро даже через толстую ткань штанов. Если бы их было хотя бы трое, он бы еще мог что-то сделать, но их было пять. Конечно, Джонни очень боялся. Их и прежде обижали соседские дети. Это было очень странно – по одному соседи были нормальными. Даже по двое. Но если собирались толпой, иногда такое случалось – они начинали издеваться. – А чего это у тебя штаны такие рваные? Вам Фермер никогда новые вещи не покупает? Им было весело. Джонни злило именно это – они смеялись над ним, над его одеждой, над тем, как он жил. В одиннадцать лет он слишком хорошо понимал, что он и все дети с фермы отличались от других – их растили по-другому, им говорили другое, от них требовали другого. – Учитель сказал, что никто у вас там читать не умеет! – смеялся один из мальчиков. – Это правда? Может, поэтому такие штаны у вас рваные? Может, поэтому вы выглядите как идиоты? Мой папа говорит, что надо учиться, чтобы не быть бедным! А у вас никто не учится. Нравится быть бедными? – Я бы такое тряпье никогда не надел. – Джонни, скажи, а вам правда Боженька все это запрещает – читать, писать, одеваться нормально? А если ты его обидишь? Все напрасно будет, да? Жил ты себе, жил правильно, не читал, не писал, одевался как оборванец, боялся свою Няню, а потом… хлоп – и заматерился нечаянно. И все, да? Боженька не простит? Один раз заругаешься, и все страдания насмарку? – Ну, давай, скажи что-нибудь этакое, Боженька тебе сразу язык отожжет! Давай, мы хотим посмотреть! Пока что они не били его – просто тыкали кулаками в плечи и грудь, но Джонни знал, что скоро кто-нибудь ударит первым, и тогда уже не отвертеться. – А знаешь, мой папа говорит, что только идиоты верят в Боженьку. Знаешь, он сказал, что в церковь ходят одни убогие! Значит, твоя Няня тоже убогая? Только она хотя бы в церковь ходит, а вас даже туда не берет! Почему им весело? Что смешного в том, чтобы делать кому-то больно? Больно было где-то внутри – в самой глубине живота, где сворачивалась клубочком его несчастная душа, забившаяся в угол от насмешек. Если бы его просто били, это было бы куда проще перенести, но слова ранили намного глубже. Джонни сжимал зубы и думал только о том, что когда-нибудь это закончится. Это уже не в первый раз случалось – стоило выбраться за пределы фермы, и тут же можно было с кем-нибудь столкнуться. И хорошо, если детей было мало – тогда они могли даже просто поболтать, что-нибудь показать, пошутить вместе. Когда их было много, как сейчас, с ними становилось опасно. – Вот, банка твоя разбилась, значит, Няня надерет тебе задницу, да? Няня тебя так высечет, что будешь неделю на животе спать! Няня вас порет, да, Джонни? Она вас ненавидит, а вы в синяках ходите, и все равно ее слушаетесь! Джонни с тоской думал, что банка действительно разбилась – утром он относил молоко на соседнюю ферму, где заболел маленький ребенок. На той ферме разводили только птиц, и молока там не было, так что Няня решила чем-то помочь соседям. Когда он возвращался, его и поймали. – А знаешь, если бы меня моя мама била, я бы из дома сбежал! Как же – сбежал бы. Трусы все как один, таким никогда из дома не уйти дальше соседского двора или магазина. Что им делать на улице? Кто-то схватил его за волосы и оттолкнул, и Джонни не смог удержаться – руки, которыми он упирался в землю, соскользнули. Он упал на спину, и его сразу же развернули на живот, утыкая лицом в липкую после недавнего дождя землю. Щека проехалась по скользкой грязи, и Джонни зажмурился. – Давай! Давай, скажи что-нибудь плохое! Скажи слово «задница»! Скажи «хрен»! Давай, скажи, мы хотим посмотреть, как Боженька подожжет твои штаны! – А может, у него уже под штанами горит? Давай посмотрим! Джонни даже не успел испугаться, когда почувствовал холодные руки на поясе своих штанов. До него мигом дошло, что эти мерзавцы собирались сделать – они хотели стянуть с него брюки, чтобы было еще веселее. Он сжался и завертелся, стараясь выбраться, но три пары рук надежно удерживали его на месте, пока еще две пары трудились над штанами. – Нет! Нет, пожалуйста! Он редко просил о чем-то, чаще предпочитал терпеть – он даже перед Няней почти не извинялся, а уж если его наказывали, стоял до последнего, но сейчас ему было слишком страшно. Время как будто замерло, потому что Джонни старался его замедлить – он не мог представить, что будет через несколько секунд. «Этого не может быть. Это не со мной происходит, со мной такого просто не может быть!» Добраться до пуговицы было невозможно, потому что Джонни прижался животом к земле – это была последняя надежда. Он прижимался животом к земле изо всех сил, чтобы его не могли приподнять и добраться до пуговицы на поясе, и вскоре они стали просто тянуть штаны вниз. Намокшая от возни на сырой земле ткань тяжело заскользила по коже, и Джонни с ужасом понял, что штаны вполне могли стянуть и просто так. Могли и пуговицу оторвать. – Да лежи ты тихо, ничего с тобой не сделается! Мы просто хотим… Джонни показалось, что если они это сделают, он просто умрет. Его разум отказался даже предполагать, что будет после того, как с него снимут штаны и выставят перед всеми. Как будто этой реальности не существовало даже в предположениях – ее просто нельзя было представить. Либо они его разденут, и он умрет, либо они его оставят, и он выживет. Вот и все. Силы заканчивались, и ткань уже проехалась по тазовым косточкам, когда Джонни услышал тонкий голос. – Оставьте его! – Нет! Нет, Артур, беги отсюда! – закричал он, переживая новый виток страха, уже не за самого себя, а за Артура. Еще секунду назад ему казалось, что страшнее ничего быть не может, но теперь он ясно понимал, что ошибался. Его затошнило, но он еще не успел ничего съесть, и поэтому рот всего лишь наполнился отвратительной соленой слюной, а живот скрутило, но ничего не произошло. – Иди, Артур, пока мы и тебя не раздели! Иди, пожалуйся своей Нянечке, пожалуйся Боженьке, они вас спасут! Давай, Артур, беги! Джонни повернулся, пачкая и другую щеку мокрой землей, чтобы посмотреть, ушел ли Артур. Хоть бы ушел. Хоть бы ему хватило ума убежать! Он ничего и никогда не желал так страстно, как того, чтобы Артур ушел и не смотрел, как с него снимут штаны. Чтобы Артур был где-то в безопасности. – Чего встал? Тебе же нельзя драться, да, Артур? Вам же нельзя ругаться и драться, верно? Что ты нам сделаешь? Что ты можешь? Эти твари издевались над ними обоими – над Джонни трудились их руки, а над Артуром языки. Прижимаясь к земле и животом, и щекой, Джонни с отчаянием наблюдал за тем, как Артур сжимал кулаки, не двигаясь с места. – Я ничего вам не сделаю, – хриплым голосом заговорил Артур, до белизны сжимая кулаки. – Но вам все равно воздастся. – Да ну? И кто же это сделает? Мы не верим в Боженьку! Это только вы верите, потому что вы… Артур будто и не услышал их – он стоял и продолжал говорить: – Вам это никогда не простится. Притеснять слабых – этому нет прощения. Никогда, никогда, никогда это не забудется! И даже если вам не воздастся, страдать будут ваши дети. Да, страдать будут те, кого вы любите! Им тоже сделают так же, как вы сейчас поступаете с Джонни! И вы будете смотреть на это, как я смотрю, и ничего не сможете сделать! – Этого никогда не будет! – засмеялся кто-то, но Джонни уже почувствовал, что хватка на поясе штанов ослабла. – Это случится! И тогда вы вспомните об этом дне, но уже будет поздно! Вы будете умолять и просить, но прошлое нельзя изменить – вы уже сделали плохое, этого никогда не исправить! И вы будете страдать до конца своих дней. – Мне все равно! Нам все равно, что ты говоришь! – А если это произойдет не при вашей жизни, то тогда страдать будут те, кто останется после вас. Ваши дети будут проклинать вас на кладбище – приходить и плевать на могилу, потому что из-за вас они будут страдать. И даже на том свете не будет покоя – вас даже там этот грех достанет! Джонни не был уверен, что Артур говорил правильно – по крайней мере, он не мог вспомнить, чтобы Няня когда-то о таком рассказывала. Впрочем, он также никогда не видел Артура вот таким – белым как полотно, твердым как стекло. – И никто никогда о вас хорошего слова не скажет, а вы будете уже трупами, и будете видеть с другого света, что никто вас не любит! Никто вас никогда любить не будет! Вы будете страдать в темноте и одиночестве, слушая, как ваши дети говорят о вас только плохое! Я вас проклинаю! Я проклинаю вас, слышите?! Вы еще вспомните, что я вам сказал! Артур бы не двинулся с места, даже если бы они стали бросать в него камни. – Тоже хочешь без штанов остаться? Они оставили Джонни и направились к Артуру, и Джонни пополз по земле, боясь, что они действительно решат как-то обидеть его брата. – Что хотите, делайте, – вздернув подбородок, ответил Артур. – Я вас уже проклял. Вы уже никогда не отмоетесь. Кто-то ударил Артура наотмашь по лицу, и Джонни закричал, пытаясь подняться, но скользя в грязи и падая. Артура мотнуло в сторону, а потом он упал, завалившись набок. Его пнули сзади в поясницу, а потом оставили. – Пойдем. У этого припадочного крыша поехала, – сказал тот, что ударил Артура. Все-таки они испугались – Артур отделался оплеухой и пинком под зад. Они ушли, оставив Джонни и Артура в покое. Через минуту они поднялись, и Артур помог Джонни собрать осколки – нужно было принести их Няне. Иногда Фермер переплавлял разбитые бутылки на бусы и продавал их на рынке в свободные дни, так что осколки от банки тоже могли на что-то сгодиться. – Артур, – шмыгая и утираясь рукавом, позвал его Джонни. – Артур, спасибо тебе. Но мне было очень страшно. Больше так не делай. Артур посмотрел на него, и Джонни почувствовал холод – наверное, от страха, потому что это лицо было почти незнакомым. Он все еще был бледным, его губы были сжаты в тонкую нить, но в глазах не было ни страха, ни волнения. Артур был уверен, что поступил правильно. – Не бойся, Джонни. Я всегда буду на твоей стороне. Тебя я не оставлю, и все за тебя отдам. Даже если Господь будет наказывать меня вечность, я все равно все для тебя сделаю. – Но обманывать – грех, – напомнил Джонни. – Большой грех. – Я не обманул, – спокойно сказал Артур. – В Библии так и сказано. «Проклят ты, когда притесняешь пришельца, сироту и вдову. Проклят ты будешь в доме, и проклят ты будешь в поле». Ты забыл? Наверное, Джонни просто прослушал эту часть. Иногда чтения бывали такими скучными, что он буквально дремал с открытыми глазами. – Я не слышал, – честно ответил Джонни. – Глупыш, – улыбнулся Артур. – Хорошо, что хоть я слушаю, что Няня читает. Но даже если бы пришлось согрешить, ради тебя бы я согрешил. Я бы и убил ради тебя. Няня ждала их у ворот – они увидели ее издалека, когда подходили к ферме. Конечно, она была недовольна, потому что Джонни задержался, а Артур отпросился его встретить и тоже пропал. Измазанные грязью физиономии и осколки банки радости не прибавляли, так что оба приготовились к трепке, но Няня для начала внимательно их выслушала, а потом отправила мыться и дала чистую одежду. Она не стала их бранить или наказывать, но тщательно выспросила, что именно произошло. Она также спросила, стоило ли ей отправиться к родителям этих детей, и Джонни заверил ее, что точно этого не хотел. Он понимал, что если этим тварям влетит из-за них, в следующий раз издевательства станут еще хуже. Он не хотел ничего усугублять и пообещал впредь быть осторожнее. Может быть, в этот раз он был сам виноват? Он шел мимо, когда они позвали его просто поболтать – они сидели под деревом. Не нужно было подходить к ним – нужно было пойти домой, а не отвлекаться. Значит, сам виноват. Больше он таким дураком не будет. За это Няня его даже отчитала – напомнила, что велела ему возвращаться пораньше, а он вместо того, чтобы быть послушным, взял и поддался искушению повеселиться со всяким сбродом. – Видишь, что случается, когда ты меня не слушаешься? – назидательно спросила Няня. – Все тайное становится явным. Ты думал, что задержишься, и никто не узнает? Это же настоящий обман, Джонни, разве не так? Вот Господь и допустил такое. Ради твоего же блага – чтобы ты урок усвоил. Слушайся меня, делай, что тебе говорю, и тогда с тобой все будет хорошо. А любое непослушание вот к чему приводит. Ясно? Джонни ей верил и искренне стыдился своего поступка. Через несколько дней, когда Джонни уже, вроде как, успокоился и решил, что все закончилось, случилось кое-что еще. Они с Артуром возились во дворе – сидели и сортировали собранные еще летом яблоки, которые теперь Фермер собирался продать на рынке в другом городе. День был теплым, так что они пользовались последней возможностью посидеть во дворе и погреться под солнышком. Было весело – они любили работать вдвоем, когда никто не мешал. Они показывали друг другу особенно забавные яблоки и даже пытались подобрать, на кого они могли быть похожи. – Вот, гляди, а это – вылитый Фермер, – смеялся Джонни, показывая яблоко с потемневшей верхней частью. – Точно как волосы Фермера – такие же темные, и челка густая. – Тогда вот это Касси, – показывая ему сморщившееся и подсохшее яблоко, улыбался Артур. – Гляди, вот здесь даже пятнышко, совсем как родинка рядом с ухом. – А вот у этого ножка так торчит забавно – это точно Митчелл спросонья, когда у него хохолок на макушке, – вынимая и вертя в руках следующее яблоко, заливался Джонни. От этого увлекательного занятия их отвлек тихий голос. Оба сразу повернулись к воротам и увидели там мальчика – одного из тех пяти, что обижали Джонни еще несколько дней назад. – Что тебе нужно? – очень спокойно спросил Артур, откладывая нож, которым он разрезал и очищал подгнившие яблоки, из которых потом можно было сварить джем. – Я хочу… я пришел сказать, что я не нарочно. Не знаю, что на меня нашло, – опустив голову, сказал мальчик. – Я очень сожалею, Джонни. Не знаю, почему я за тебя не заступился. Глядя на его опущенную голову, Джонни уже не сомневался, что следовало утешить его и отпустить. В конце концов, этот мальчик был как раз из тех, что вели себя нормально, когда их было мало. А уж один на один, как сейчас, он становился совсем смирным. Может, и вправду покаялся. – Господь простит, если захочет, – ответил Артур, хотя мальчик извинялся явно не перед ними. – Больше не приходи сюда. – Я не злюсь, – добавил Джонни, но Артур как-то искоса посмотрел на него и качнул головой. – Больше не приходи и с Джонни никогда не разговаривай, я тебе запрещаю, – сказал Артур, прежде чем вернуться к яблокам. – Ты должен уйти, пока Няня тебя не увидела. Мальчик всхлипнул и побрел прочь от ворот. Джонни перевел взгляд на Артура, но тот, словно ничего и не было, занимался чисткой яблок – ловко вырезал испорченные места и выбрасывал их в специальное ведро. – Ты почему его не простил? – тихо спросил Джонни, ежась от холода. Почему-то стало прохладно и неуютно. – Потому что он не просто в стороне тогда стоял. Он держал тебя, чтобы другие половчее штаны с тебя стянуть смогли, – пояснил Артур. – Если бы просто стоял, я бы сейчас позволил тебе его утешить. Но нет. Он вместе со всеми издевался, так что пусть сам себя простит, если сможет. – Ему сейчас очень обидно, – заметил Джонни. – Думаю, от такой обиды и больно тоже. А от боли люди могут еще злее стать. Сегодня он извинился, потому что еще хороший, а завтра совсем разобидится и больше никогда прощения ни у кого просить не станет. – Значит, он тупой, – просто ответил Артур. – Потому что если умный, то поплачет и решит больше никого не обижать. А если тупой, то решит никогда больше не извиняться. Но он такой же как мы, даже чуть постарше. Должен уже все понимать. – Нельзя же так, – осторожно сказал Джонни. – Помнишь, сколько раз Господь сказал прощать? – А он не за прощением вообще пришел, – выбрасывая сгнившее целиком яблоко в ведро, вздохнул Артур. – Он просто испугался, что я его и вправду проклял. Небось, ночами в штаны мочился, все представлял, как его все ненавидеть будут. Как по мне, лучше бы и вправду ненавидели. Он не раскаялся, а просто за свою шкуру испугался. И зачем ты должен тогда нечестные извинения принимать? Только, чтобы он ссаться в штаны перестал? Джонни тоже вздохнул. – Ты и вправду страшным тогда был, – сказал он. – Но ты защитил меня. Господь не смилостивился и не спас, а ты рядом был и все сделал. Все и даже больше. – Потому что для меня нет никого дороже тебя, – запросто сказал Артур, словно это было самым обыкновенным делом. – Я бы лучше сам без штанов остался, чем смотреть, как с тебя их снимают. От очень противоречивых чувств лопалась грудь – Джонни и любил, и боялся Артура в этот момент так сильно, как никого и никогда прежде. – И ты для меня всех дороже, – сказал он, тоже принимаясь за яблоки. * Апрель 1948 Артур совсем ничего не понимал в своей жизни. Он перестал понимать, когда ему сказали, что Джонни отправили на другую ферму, где не хватало рабочих рук – им обоим исполнилось по шестнадцать, и они были самыми старшими на своей ферме. Тогда Артур очень удивился, что Джонни с ним не попрощался, но Няня сказала, что тот уехал очень быстро – за ним прислали машину и ждать не стали. Утешало только то, что после Джонни остались некоторые его вещи – можно было хоть на них иногда смотреть. Артур просил, чтобы ему разрешили позвонить, но Няня говорила, что ей некогда ходить вместе с ним в магазин к телефону. Писать он не умел, так что никак связаться с Джонни не мог. Как Джонни могли увезти вот так быстро и без предупреждения? К тому же… за год до Джонни точно так же увезли Касси, и тогда тоже сказали, что на другой ферме не хватает взрослых ребят. Артур пытался вспомнить, что им говорили, когда забирали Митчелла, и единственное, что удалось вызвать в памяти – им просто сказали не задавать вопросов. Артур думал, что и его заберут на другую ферму, и если повезет, то он попадет на ту же самую, что и Джонни, но за ним приехал Томас. Еще за неделю до появления Томаса Няня стала говорить, что на ферму привезут других детей, и нужно будет освободить место. В итоге она решила, что Артура, как самого взрослого, следовало отправить в другой дом, где ему найдут подходящую работу. Она каждый вечер повторяла, что на ферме не хватает места, и теперь оно нужнее малышам, которых совсем скоро привезут. Младшие, остававшиеся после Артура, очень боялись его отпускать – они тосковали по Джонни и не хотели потерять последнего старшего. Когда Митчелла увезли с фермы, Артур и Джонни тоже долго грустили. Вообще Артур скучал по Митчеллу даже сейчас, просто не говорил об этом. Молчать было привычнее. Привычка молчать не вытравливалась с годами, потому что Артур не знал, что вообще можно было говорить. И еще хуже становилось от того, что он не знал, как правильно рассказать о своих мыслях. Когда Томас впервые уложил его в постель, Артур понимал, что происходило что-то неправильное – ему было плохо, страшно и гадко. А еще больно. Он пытался как-то объяснить это, сказать, что все неправильно, что нельзя так с живым человеком – делать с ним всякое без разрешения, но он просто не мог выдавить из себя ни слова. Когда-то, когда они были еще совсем маленькими, он думал, что Няня поступала неправильно, избивая их пылевыбивалкой, но потом он понял, что она была права. Он надеялся, что со временем поймет и Томаса, но этого так и не произошло. Конечно, Артур был ему благодарен за то, что он дал ему дом, не заставлял тяжело работать, приносил еду и одежду, но все это не могло убедить его в том, что их отношения были правильными. «Томас говорит, что все это нормально. Но почему мне так плохо, если это нормально?» Артур не мог объяснить, почему именно ему было плохо. Томас пытался говорить с ним, и иногда они беседовали целыми днями, отвлекаясь только на секс, который Артур ненавидел всем сердцем. Он пытался заставить себя полюбить все, что происходило в постели, и даже научился не сопротивляться, не плакать и делать некоторые вещи, которые радовали Томаса, но каждый раз после всего этого он чувствовал себя грязным и недостойным. Он понимал, что это было неблагодарностью, но успокаивал себя тем, что Томас не замечал его неприязни. Хотелось верить, что он не обижал Томаса своим поведением и никогда не показывал, что ему было противно целоваться, сосать член или принимать его в себя другим способом. Томас делал для него так много, а взамен ему было нужно только это – только трогать, целовать, проникать внутрь. Это ведь совсем мало? Но что-то постоянно восставало внутри, что-то не давало покоя, и Артур постоянно думал об этом. Томас даже как-то сфотографировал его во время истечения скверны и показал ему это фото – на нем Артур лежал в постели с раздвинутыми ногами и абсолютно счастливым лицом. После этого Артур почему-то долго оттирался в душе, хотя вода тут помочь не могла – нельзя же было изнутри себя мочалкой отдраить. Когда он спросил, зачем Томас показал ему это, тот ответил, что ради блага Артура – чтобы ему было легче понять, что секс не грязный, и бывают моменты, когда он сам его хочет. Но у Артура почти сразу возник вопрос – если секс не грязный, то почему он хочет его только во время истечения скверны? Ведь скверна – это грешная болезнь, это позор, который нужно скрывать. Поэтому он и ведет себя таким неподобающим образом, потому что на него нападает грех, и он просто сам не свой. Это даже не он сам, а грех в нем такое вытворяет – как злой дух вселяется и заставляет делать всякое разное. И если все это как-то связано, то тогда получается, что секс тоже грязный. Но Томас только смеялся над такими словами и говорил, что Артур ничего не понимал. Может быть, Артур действительно ничего не понимал. Ему очень хотелось поговорить с Няней и спросить ее, что именно с ним происходило. Няня никогда их не обманывала, и все ее слова сбывались. Как, например, с соседскими мальчишками – она говорила, что с ними нельзя общаться, но Джонни и Артур все равно хотели с ними дружить. А потом они чуть не раздели Джонни в один прекрасный день. Няня всегда знала все лучше, чем они. Она могла бы рассказать, что с ним происходило, но Томас говорил, что у него нет времени возить Артура на ферму. Слова Няни никогда не оказывались неправдой, они были настоящей истиной, и так было всегда. Поэтому когда родственница Гаспара – женщина по имени Роза – начала говорить ему странные вещи, Артур сразу же определил, что она его обманывала. Скорее всего, не специально – возможно, ее тоже кто-то обманул. Скорее всего, так и было – она просто не понимала всей правды. Вот если бы она встретилась с Няней, она бы сразу все поняла и перестала говорить всякие глупости. Вообще первым глупости стал говорить Гаспар, но об этом человеке Артур старался совсем не думать. От Гаспара – от одного воспоминания о нем – лопалась голова, а сердце начинало колотиться как сумасшедшее. Артуру становилось плохо от этого, и он старался не тревожить себя, не думать о Гаспаре лишний раз. Совсем не думать не получалось, потому что Гаспар завтракал и ужинал в доме, и в это время Артур тоже должен был садиться за стол. С каждым днем ожидание истечения скверны становилось все тяжелее, и Артур боялся, что однажды покажет себя в ужасном виде перед Гаспаром, но он никак не мог объяснить этого, потому что ему было слишком стыдно. Пока все было хорошо, он старательно придерживался заведенного порядка – выходил к завтраку, провожал Гаспара на работу и встречал его, ужинал вместе с ним, а потом… А потом было самое прекрасное – Гаспар отводил его в гостиную и учил читать и писать. Он учил его постепенно, по буквам, но Артур никуда не спешил и был счастлив просто до небес. На изучение каждой буквы уходило по два дня – для начала Гаспар показывал ее в книге, а потом писал своей рукой, после чего Артур должен был повторять за ним. Это началось не так давно, и они успели пройти всего десять букв, но Артур уже постоянно находил их в разных словах, текстах, книгах и газетах. Иногда даже удавалось угадать целое слово по нескольким буквам. А еще встречались слова, которые Артур мог прочесть целиком – правда, совсем короткие, но все-таки настоящие слова. Поначалу его жутко мучила совесть, поскольку Няня с детства твердила, что читать и писать – это роскошь, на которую у них не было ни времени, ни денег. Правда, соблазн был настолько велик, что Артур все равно не мог отказаться – когда Гаспар спросил его, хотел ли он научиться читать и писать, Артур едва не умер от радости. Он даже почти заплакал, но, к счастью, сумел удержаться. Хотя, Гаспар, наверное, все и так заметил. Гаспар вообще был очень умным и наблюдательным, и рядом с ним Артур чувствовал себя странно – словно ничего не мог от него скрыть. Потом, после долгих размышлений, Артур пришел к выводу, что учиться читать было вовсе не грешно, поскольку раньше Няня не учила их, потому что у нее не было сил и времени, а не потому, что Господь это запрещал. В той далекой жизни грамота была недоступна, потому что жизнь сама была совсем другой – и в той бедности требовать себе лишнего, конечно, было нельзя. На ферме следовало работать и жить, а не учиться и просить себе чего-то большего. Но теперь, когда жизнь стала совсем другой, Артур мог себе это позволить – он мог разрешить себе учиться тому, чего всегда хотел. Это больше не было роскошью или расточительством, это не должно было считаться признаком гордыни или стремлением к неправедному. В конце концов, Библию же тоже кто-то написал? И Няня сама умела читать, потому что когда она была маленькой, жила в не совсем богатой и не совсем бедной семье. Так что читать и писать было можно. Особенно сейчас. Большую часть времени Артур проводил в одиночестве, иногда пересекаясь с прислугой. С некоторых пор Гаспар перестал запрещать ему трудиться в доме – Артур стал сам стирать за собой белье, наводить порядок и чистоту в своей комнате, помогать с завтраками, обедами и ужинами. Зная, что теперь он не доставлял никому неудобств и даже приносил хоть и небольшую, но пользу, Артур чувствовал себя значительно лучше. Правда, оставалось другое – в его душе постоянно плескалось беспокойство. Он всегда думал о Джонни – о том, что совсем скоро можно будет начать искать его. Иногда Артур хотел попросить Гаспара поискать Джонни или хотя бы съездить на ферму, чтобы увидеться с Няней и спросить, как там Джонни поживал на другой ферме. Артуру вообще хотелось вернуться на ферму, чтобы посмотреть на детей, в том числе и на тех, которых привезли уже после его отбытия. Его останавливало только то, что Гаспар и так слишком много для него делал, и просить большего было просто невежливо и плохо. А еще Артуру было страшно. От разговоров с Розой становилось страшнее всего, и Артур прекрасно знал, почему – потому, что ему хотелось поверить ей. И иногда он даже начинал верить, потому что Роза говорила очень спокойно и разумно, знала много всего такого, о чем Артур никому не рассказывал. Она была хорошей женщиной – всегда была добра к нему, никогда не делала ничего такого, что могло бы обидеть или расстроить, и от этого верить ей хотелось еще сильнее, но Артур сопротивлялся своему желанию, боясь предать Няню и все, чему его учили. Ведь скверна – это не просто болезнь, это наказание за грех. Она связана с самим Господом, а это уже гораздо серьезнее, чем если бы она была простудой или кашлем. И от того, что ему хотелось поверить Розе, говорившей, что скверна – вовсе не болезнь, становилось страшно. Артур не понимал, чего он хотел больше – поверить и почувствовать себя не больным или сохранить свою преданность Господу и родному дому. Разве он мог предать Няню? Разве он мог хотя бы в своем сердце сказать, что эта женщина обманывала всех их? Через эту женщину говорил сам Господь, и верить можно было только ей. Она ведь даже предупреждала, что найдутся люди, которые будут пытаться завлечь их очень добрыми речами, а на самом деле собьют их с пути и увлекут в ад. Артур очень боялся предать то, чему его учили с детства, и поэтому каждый раз, когда в его груди зарождалось желание поверить Розе, страх сковывал его. А еще он не хотел думать, что Гаспар и Роза были плохими людьми, желавшими сбить его с пути и утащить в ад. Он просто не мог видеть в них плохих людей. Почему Томас был хорошим, если от него Артуру становилось мерзко и хотелось убить самого себя, чтобы положить всему конец? Томас верил в скверну и знал, что она была платой за грехи. С Томасом Артура познакомила Няня – сама привела его, сама отправила с ним. Но почему такие хорошие люди, как Гаспар и Роза, от которых Артуру ни разу не стало плохо, и которые ни разу не заставили его почувствовать себя грязным, должны были считаться слугами Дьявола? Артур помнил, что Няня всегда говорила бояться и сторониться людей, которые захотят оговорить ее и сказать, будто она обманывала. Он хорошо это помнил, но ничего не мог с собой поделать. Сторониться и считать плохими Гаспара и Розу он не мог. От чужой доброты становилось страшно и больно, потому что Артур не знал, как к ней относиться. В соответствии с тем, чему его учили, следовало отказаться от этой доброты и возненавидеть ее за ложь, которой она была приправлена, но Артур не хотел этого делать, хотя так было бы правильнее. В согласии со своим сердцем следовало принять все это – принять и поверить, что с ним все в порядке. Этого Артур тоже не мог себе позволить, потому что это было неправильно. Его всю жизнь учили другому. – Ты такой задумчивый, – откладывая в сторону книгу, заметил Гаспар. – Поскольку твой кашель уже окончательно прошел, я хочу как-нибудь съездить с тобой в город. Просто погулять, если ты не против. Если хочешь, возьмем с собой Мартина и Мориса. Мальчишки были хорошими, но их Артур стеснялся. Во всяком случае, эти дети были чистыми и ничем не болели, так что ему не следовало проводить с ними много времени. Взрослые Гаспар и Роза оставались рядом с ним, но при этом все понимали – они сами так решали. А обманывать детей и пользоваться их неведением Артур точно не собирался. – Нет, мне и вправду здесь хорошо, – поспешил сказать он. – Мне не нужно никуда ездить. – Но я хочу отвезти тебя куда-нибудь, – просто сказал Гаспар. – Сидеть в четырех стенах нельзя, нужно хотя бы иногда проветривать голову. Я сам тоже не очень люблю людей, но иногда бывает весело побыть в обществе. Ты когда-нибудь ходил в кино? – Нет, – ответил Артур. – Но мне никогда и не хотелось. Мне очень весело быть дома. – Очень весело стирать белье и поливать мяту? Конечно, мята в ящичке очень красивая и отлично пахнет, но веселого в ней мало. Артур, ты не можешь отказаться, так ни разу и не попробовав выйти в свет. Я куплю тебе одежду, ты ничем не будешь отличаться от других. – А если кто-то узнает… Глупости. Гаспар думает, что скверны не существует, ему не понять, чего именно боится Артур. – Не узнают, – уверенно сказал Гаспар. – Но если ты так боишься, давай съездим на мой заводик поздно вечером. Там будет только охрана. – Заводик? – с удивлением переспросил Артур. Он знал, что Гаспар «делал» разные вещи из стекла, но не представлял, как это должно было происходить. – Да. Потом, если захочешь, купим что-нибудь поесть и вернемся домой. Заводик. Интересно, как он должен был выглядеть, этот заводик? Артур и до этого задавался вопросом, как делают стекло – такую удивительную вещь, которая может быть какой угодно. Зеленой, красной, коричневой. Толстой, тонкой. Крепкой и хрупкой. Полезной и опасной. – Завод будет пустой, никакого стекла при тебе не сделают, но оно и к лучшему – даже сейчас в рабочее время там так жарко, что без подготовки можно упасть в обморок. Но ночью там пусто и тихо. Я тебе все покажу и расскажу, если захочешь. Артур уже сейчас знал, что захочет. Обязательно захочет. Он даже не заметил, как улыбнулся – широко и открыто, как улыбался только с Джонни. Он и подумал сразу же о Джонни – ему было жаль, что его друга не будет рядом, и узнать что-то настолько удивительное придется в одиночку. * Новый офис был таким же неудобным, как и все в Аммосе. Робби помучился, выбирая новое помещение, но в итоге все равно не смог найти ничего пристойного – в этой стране будто нарочно делали все так, чтобы оно было неудобным. Узкие коридоры, идиотская планировка, металлические шкафы, странно расставленные проходы, кривые потолки, скрипучие полы – все было добротным и тяжелым, но жутко неудобным. И находиться в таких помещениях не хотелось. После трех дней непрестанных походов по таким вот местам, которые в Петрии не подошли бы даже для тюрем, Робби остановился на офисе, в котором до этого находилась какая-то конторка, отвечавшая за коммунальные услуги в жилом блоке неподалеку. Потом конторку закрыли, потому что объединили два соседних жилых блока, и теперь к ним полагалась только одна такая… Робби даже не знал, как это назвать… ну, да, конторка. В помещении, освободившемся несколько месяцев назад, царило запустение. Конечно, там была мебель, но выглядела она так же печально, как и все остальное. Когда Робби зашел в кабинет в первый раз, то удивился тому, как все было брошено. Как будто люди спасались бегством – из письменного стола были вытащены все ящики, открытая дверца свободно болталась на петлях. На диване валялись пустые картонные папки с развязанными веревочками. Зачем-то снятое со стены зеркало было прислонено к ней прямо рядом с крючком, на котором когда-то висело. Дверцы шкафа тоже были распахнуты – внутри можно было увидеть покосившиеся от поспешных сборов полки. Как будто люди так торопились отсюда уйти, что у них не было времени позакрывать дверцы и расставить по местам ящики и полки. Хозяин помещения гремел ключами, и Робби даже пришлось попросить его, чтобы перестал – холодный звук раздражал слух, да еще и отдавался эхом, когда они шли по пустому коридору, блестевшему лакированными фанерными панелями. Бухгалтер, секретарь и кассир – нужно было найти и нанять как минимум трех людей. Этим Робби тоже планировал заняться самостоятельно. Было совершенно понятно, что Марк бросил его сюда как радиста во вражеский тыл – просто взял и кинул без спасательного круга. По справедливости они должны были работать здесь вдвоем, но поскольку Робби без колебаний согласился приехать, Марк решил, что ему самому в Аммосе делать нечего – он захотел остаться в Петрии и готовиться к свадьбе. В рабочее время Робби видел в этом кучу недостатков – со всем приходилось справляться самому, а это было очень неудобно. Но зато в нерабочее время можно было увидеть множество преимуществ, и, в первую очередь, связанных с личной жизнью. Робби нашел хорошую квартирку в среднем районе. Покатался по городу, посмотрел на цены и людей, подумал о том, чем жил Аммос – какими были здесь люди, что они могли или не могли себе позволить. Это важно для бизнеса – знать, кто населяет страну, в которой нужно что-то продать. Кому продавать? Сколько? А нужно ли? Все это время, пока он и Марк встречались исключительно с Эриком и теми, кто работал под его началом, Аммос казался немного отсталой, но не бедной страной, но теперь, когда Робби решил здесь обосноваться хотя бы на несколько месяцев, все открывалось с совершенно иной стороны. Он ходил по магазинам и постоянно ловил себя на мысли, что практически все – от зубной пасты и до полироли – ему придется покупать во время своих поездок в Петрию. Вместе с тем он пытался представить мир, в котором жил Джонни. Наверное, его чувства были похожи на что-то нереальное и неправильное – как некоторые девочки, влюбляясь в киноактеров, хотят поехать в города их детства, чтобы походить по тем же улицам, по которым гулял их кумир пятнадцать или двадцать лет назад. Хотя бы так приблизиться, взглянуть на мир его глазами, что-то почувствовать. Робби переживал примерно то же самое – ему так не хватало информации о Джонни, что он пытался выловить ее хотя бы так. Какое молоко Джонни пьет на завтрак? Каким мылом умывается по утрам? Какие рубашки надевает, когда выходит из дома? Какие газеты читает за утренним чаем? Кофе, кстати, в Аммосе был такой себе. Робби не собирался нестись по украденному адресу сломя голову в первую же неделю – он хотел обжиться, решить некоторые вопросы, касавшиеся бизнеса. Только потом следовало задуматься об этом – о том, чтобы встретиться с Джонни без Филиппа. Держать себя в руках было непросто, особенно сейчас, когда Эрик и Филипп постоянно поддерживали с ним связь – звонили, навещали, приглашали ужинать или просто развлекаться. Они понимали, что представительство в другой стране открывают не ради двух партнеров – компания «Шелк и сталь» была намерена продолжать искать новых покупателей. Эрик и Филипп, конечно, понимали и то, что новые покупатели поднимут цены. И то, что действовать нужно осторожно и очень грамотно, стараясь приобрести особый статус – не просто деловой, но даже дружеский, который не позволит в будущем задвинуть их в один ряд с другими компаниями, которым тоже нужна резина. В конце концов, Эрик не был единственным, кто производил машины в Аммосе. Пляски вокруг Робби продолжались, и от почти ежедневных встреч и разговоров с Филиппом появлялось только одно желание – спросить, как там Джонни. Попросить привезти его, показать его. Филиппу было некуда деваться, и по каким-то совершенно нечеловеческим причинам Робби это было приятно. Сейчас, когда Аммос только начинал работать с другими странами, владельцы предприятий не могли сами выбирать партнеров за рубежом – они должны были ждать, когда другие обратят на них внимание. Среди серьезных производителей резины только «Шелк и сталь» пока что обратила внимание на Аммосских ребят, и Робби этим пользовался. Он тоже понимал особенности своего положения вместе со всеми невыгодными сторонами – например, ему было ясно, что Филипп послал бы его куда подальше, если бы у него имелся хотя бы маленький выбор. Потратив почти две недели на все дела, Робби, наконец, добрался до личных данных Филиппа. На документах удалось найти его адрес. Конечно, у Филиппа могло быть двадцать разных домов, но все-таки было полезно исключить ненужные варианты. К счастью, адрес, записанный у Робби в книжке, не совпал с тем, что был указан в документах. Окрыленный этими, пусть и крошечными, но хорошими новостями, Робби решил проверять адреса Филиппа дальше, и выписал все номера телефонов, которые тот оставлял на любых бумагах. Вооружившись телефонным справочником, Робби проверил привязанные к этим номерам адреса, но так и не нашел совпадений с тем, что ему удалось тогда получить у водителя в гостинице «Лотта». Робби постарался настроить все свои чувства на Филиппа – на его поведение, намерения, мысли и ощущения. Он следил за ним, как за животным, стараясь понять, когда наступит удобный момент. Привязанный к нему Филипп очень хотел, но не мог отстраниться – это было невозможно, потому что он и Эрик были вынуждены держать Робби, как это называлось, на коротком поводке, но вся проблема была в том, что Робби был рад этой связи. И едва ли они держали его – скорее, это он выгуливал их, причем и в личных делах, и в предпринимательстве. Прошла еще неделя, весна подкатилась к самой середине, когда Робби понял, что по выходным Филипп вряд ли навещал Джонни – скорее всего, он делал это среди недели. Впрочем, Филипп был очень скрытным, и определить по его поступкам что-то конкретное было сложно, но Робби продолжал наблюдать за ним, и молодость Филиппа играла ему на руку. Они были примерно ровесниками, и на самом деле сам Робби в свои двадцать пять был младше двадцативосьмилетнего Филиппа, но жизнь в более развитой и активной стране делала его более опытным. Вакуум и ограниченность Аммоса замыкали Филиппа и Эрика – этим двоим неоткуда было черпать впечатления, разве что из своей личной жизни, разворачивавшейся вяленько и непримечательно. Они повидали меньше людей, они провели меньше переговоров, они не путешествовали и не общались с представителями разных культур – их кругозор был обрит наголо политикой Аммоса, и если бы они и могли приобрести какой-то опыт, то только через личные драмы и туго идущие дела в бизнесе. Робби не то, чтобы был заядлым путешественником, но ему довелось кое-где побывать, посмотреть на людей. Он договаривался с клиентами из самых разных стран, да и внутри Петрии их было предостаточно – на его родной земле бизнес не порицался, как это было в Аммосе. В Петрии было много разных компаний, и даже не выезжая из страны, можно было наглядеться на самых разных людей, но в Аммосе почти все предприятия были крупными и крепко повязанными с государством, а небольших компаний было мало, и их свобода была относительной. Они не могли заключать договора как хотели и с кем хотели. До недавнего времени. Короче говоря, Робби знал свои преимущества и пользовался ими без стыда и сомнений – он учился читать Филиппа, проникая в ту часть его жизни, в какую тот никогда не решился бы никого впустить. Робби предположил, что Филипп ездил к Джонни в среду или четверг, поскольку в эти дни он отказывался от совместных ночевок в каких-нибудь закрытых клубах, старался меньше выпивать, да и выглядел каким-то особенно счастливым. Первой недели было достаточно, чтобы просто заметить это, на второй неделе Робби укрепился в своих догадках, а на третьей решился на поступок. С утра в среду он приберег некоторые сообщения из Петрии и не стал отдавать их Филиппу, сделав вид, что еще ничего не получил. Вечером они сидели в ресторане «Око», и Робби, поймав то самое особое настроение Филиппа, решил сыграть грязно. Под конец ужина, когда Филипп собрался откланяться, подтверждая его догадки, Робби солгал: – Я ожидаю важных новостей из Петрии по поводу шестого пункта нашего договора, – сказал он. – Наши юристы звонили сегодня утром, обещали прислать уточнения, но я не задержался в офисе. Если вернусь вечером, могу найти на столе последнюю почту с их сообщениями. Как мне вас найти для короткой, но важной беседы, от которой зависит первый подписанный совместно документ? Филипп, который еще не поднялся из-за стола, выглядел растерянно. – Если так, то завтра я сам вас найду, – ответил он. – Могу приехать, в офис, если это будет удобно. – А если будут срочные правки? – Могут быть и такие? – удивился Филипп. – Вроде, мы не спешим. – Но наши юристы могут спешить. Некоторые вопросы порой приходится улаживать прямо посреди ночи, потому что на другой день у них планы – отъезд в дальнее зарубежье или длительные переговоры за закрытыми дверями. – Сомневаюсь, что вам понадобится мой контакт именно сегодня. – А если все же понадобится? – продолжил Робби. Филипп не хотел связываться с ним сегодня, и это тоже было подозрительно. С одной стороны Робби не хотел его отпускать, зная почти наверняка, куда он направится, но с другой ему было необходимо получить подтверждение. – Могу я воспользоваться телефонным номером, указанным на черновике договора? – спросил Робби. – Спрашиваю именно сейчас, потому что могу поднять вас посреди ночи звонком. Не хочу доставлять неожиданные неудобства. – Сегодня этот номер вам вряд ли пригодится. Я планирую провести ночь в гостинице, – ответил Филипп, явно раздражаясь. Раздражением Робби было сложно напугать – скорее, его можно было этим позабавить. Видя растерянность Филиппа, он получал даже какое-то садисткое удовольствие от того, что мог делать с ним такие вещи. – Прошу прощения за нескромность, но после всех ночей, что мы провели друг у друга на виду в закрытых клубах, наверное, я могу рассчитывать на телефонный номер гостиницы, в которой можно будет вас найти? Отвлеку не больше, чем на десять минут. Общение с Филиппом было забавным еще и тем, что они постоянно переходили от неформальной речи к формальной. Например, на балконе в гостинице «Лотта» Филипп обратился к нему на «ты», а теперь они, как ни в чем не бывало, общались вежливо и на «вы». – Я не понимаю, что там может быть такого срочного, – хмурясь, сказал Филипп. – В самих заметках, может быть, и ничего. Но если специалисты уедут, то достать их будет сложно. Простое дело затянется, обеспечит нам задержку на несколько дней. Вы можете решить все это десятиминутным разговором посреди ночи. Разве это сложно? Может быть, Филипп бы и не отступил. Возможно, он так и не дал бы ему номер, но за столом сидел еще и Эрик, и с этим ничего нельзя было сделать. При Эрике Филипп тоже не мог показать себя непрофессиональным – все-таки они были не только друзьями, а еще и конкурентами. К тому же, у Эрика имелось и преимущество в виде более дорогих и серьезных заказов. Все-таки машин производилось больше, чем релина. Пользуясь присутствием Эрика, Робби выбил из Филиппа телефонный номер, который этим же вечером проверил по справочнику. Ни к какой гостинице номер отношения не имел – он был приписан к квартире, адрес которой был уже известен Робби. Этот адрес грел его сердце прямо из нагрудного кармана, где лежала все это время записная книжка. Оставалось самое сложное – дождаться следующего дня. Чтобы не показаться совсем уж пустозвоном, Робби даже позвонил ночью и все-таки выдал Филиппу детали переписки, которые ему прислали еще утром, и они обсудили все спорные моменты. Судя по голосу Филиппа, звонок поднял его с постели, но Робби это даже радовало – по крайней мере, если Филипп лежал вместе с Джонни, настрой этот телефонный разговор ему точно подпортил. Кто разрешил ему влезать в чужие отношения? Да никто. Робби сам себе разрешил – он сказал себе, что мог это сделать. Он точно знал, что никто не разрешал Филиппу всюду водить с собой омегу, выдавая его за обычного мальчика и к тому же, своего «племянника». Никто не разрешал ему лгать всем вокруг и дергать Джонни как куклу. Робби честно думал, что если его попытки как-то сблизиться с Джонни провалятся, он остановится. Он всерьез полагал, что сможет сделать это, но только при условии, что Джонни сам не захочет с ним видеться. Впрочем, после короткого разговора на балконе в «Лотте» у него почти не оставалось сомнений в том, что Джонни хотя бы проявит к нему интерес. Он спрашивал себя, что он мог дать Джонни, и ответ даже вгонял его в страх своей простотой – он мог дать Джонни нормальную жизнь в стране, где есть будущее. В Петрии Джонни мог бы поступить в университет, начать работать, выбрать себе дело всей жизни. Вступить в брак, родить ребенка. При этом Робби допускал, что все эти возможности могли бы открыться для Джонни и без него – то есть, будущим мужем этого омеги мог стать кто угодно. Он не мог сказать, что влюбился один раз и на всю жизнь, и был готов сейчас же вести Джонни под венец, рожать с ним детей. Его мысли не простирались настолько далеко, но в одном он не сомневался – Джонни не должен был жить в этой стране. Пусть даже их отношения не продлятся долго, пусть Джонни не захочет с ним ничего, но увезти его из Аммоса – это он должен сделать. Никто из омег или альф не должен жить в Аммосе, пока здесь действуют эти убивающие законы. С этими мыслями Робби набрал этот же номер на следующий день, уже после работы. Он очень надеялся, что трубку возьмет не Филипп, и, к счастью, не ошибся. Этот голос он узнал бы когда и где угодно. – Филипп? – Это не Филипп, – ответил Робби. – Ты меня не знаешь, но, возможно, помнишь. Мы с тобой встретились как-то раз. На балконе. В гостинице. Кажется… она называлась… – «Лотта», – подсказал Джонни. – Да. Значит, ты вспомнил меня, – Робби даже выдохнул с облегчением. – Это очень хорошо. Как ты поживаешь? – Хорошо. – Филипп уже ушел? – Да. Вы хотели говорить с ним? Его уже давно здесь нет, с самого утра. – С самого утра… что же, это понятно. Вот что, Джонни. Я хотел спросить, можно ли мне звонить тебе время от времени и просто болтать с тобой? – А зачем? – Хочу помочь тебе. – Помочь с чем? – не понял Джонни. – Как омега ты должен меня понимать, – ответил Робби. – Я не омега. Это абсолютно ошибочное и даже нелепое заявление было таким уверенным, что Робби даже не сразу понял, как ему продолжить разговор. – Не омега? А кто ты тогда? – Обычный человек. Пожалуйста, не пытайтесь со мной поссориться. – Послушай, ты меня не обманешь. Я альфа, и поэтому омег сразу же отличаю, понял? Играть вздумал? Или Филипп тебя запугал? – Вы… кто? Робби прикусил язык. Не стоило говорить это так открыто – вдруг Джонни передаст это Филиппу, и тогда вся деятельность Робби в Аммосе накроется черным куполом. Но Джонни нес какую-то чепуху и не признавался в том, что был омегой – что еще ему оставалось делать? Робби ожидал чего угодно, но не этого. И уж точно не того, что Джонни пригрозит ссорой. – Альфа, – повторил Робби, прикладывая похолодевшую ладонь ко лбу. Отпираться было некуда, все равно уже выболтал. Получилось очень глупо. – Зачем вы себя оскорбляете? Вы тоже нормальный человек. – А кто тебе сказал, что альфы – ненормальные люди? – Это и так понятно, – просто ответил Джонни. – И почему же это? – Потому что все так говорят. – Все ошибаются, – сказал Робби. – Я нормальный человек и не собираюсь стыдиться себя. А ты, значит, просто веришь, что омеги – плохие люди? – Я вообще не знаю, кто такие омеги, – вздохнул с той стороны Джонни. – Я понятия не имею, почему меня постоянно так называют. – Но у тебя… «У тебя не бывает течек?» Чуть не спросил. Затормозил в последний момент, было очень опасно. – Что? – видимо, из чистого любопытства спросил Джонни. – Ничего. Продолжим, когда позвоню в следующий раз. Когда ты бываешь дома? – Каждый день и целый день, – ответил Джонни. – Однако не думаю, что Филипп меня похвалит за то, что я с вами разговариваю. Мне никто не звонит кроме него. – Тогда… тогда когда Филипп бывает дома? Я буду звонить, когда его не будет. Черт возьми, чем он вообще занимался? Вовлекал Джонни в какие-то левые разговоры, которые могли навредить им обоим. – Филипп… не могу сказать, потому что он приходит в разное время, – сказал Джонни. – Но в такое вот время его чаще всего нет. Если он будет дома, я просто не подойду к телефону, и он сам возьмет трубку. Услышите его голос – просто бросайте трубку со своей стороны. А этот Джонни был не промах. – Так ты не против хотя бы иногда говорить со мной? – Если вы расскажете, кто такие омеги, – сказал Джонни. – Обязательно расскажу. – Тогда я буду с вами разговаривать. Вот и славно. Наверное, не стоило просить его держать детали этой беседы в секрете. Похоже, Джонни тоже был заинтересован в том, чтобы их разговоры никуда не утекали.