Джонни и Артур

Февраль 1935 Обниматься с Митчеллом любили все. Его объятия отличались от того, что они могли почувствовать, даже если обнимались с Няней или между собой. Когда Джонни был младше, он думал, что это связано с тем, что Митчелл просто больше – он был одним из старших и даже рос быстрее. С другой стороны, были ребята и постарше Митчелла, и их Джонни тоже любил, но все равно обниматься с ними было не так тепло и здорово, как с Митчеллом. Зимой делать в целом было нечего, потому что вся работа заканчивалась, и оставалось только смотреть за животинкой, но в основном этими делами занимались старшие. Джонни и Артур только иногда бегали с водой или сухим кормом, но чаще просто ходили к кроликам и курочкам. Они делали это по три раза в день, а все остальное время ничем не занимались и просто сидели в доме. Может быть, поэтому к вечеру, устав от сидения взаперти, они принимались шептаться и придумывать себе всякие игры, которых никто не понимал. Они притворялись разными людьми и старались подражать им – например, Джонни очень часто видел почтальона, и ему казалось забавным, как этот человек поправлял шляпу и вытирал вечно красный нос. Артур прятался в шкафу, а Джонни стучался в дверцу, и представлялся почтальоном, держа под мышкой стопку газет. Дверь открывалась, и из глубины шкафа выглядывала веселая рожица Артура, игравшего роль хозяина дома. Джонни кашлял в кулак, здоровался и снимал с головы соломенную шляпу с обсыпавшимися краями. Свою полинявшую фетровую шляпу почтальон носил зимой и летом, и это казалось Джонни очень важным. Они вежливо беседовали, потом Джонни оставлял Артуру какую-нибудь газету и удалялся. Дальше наступала очередь Джонни быть хозяином дома, а Артур превращался в какого-нибудь соседа или продавца. Если им надоедало играть в шкафу, они забирались под стол, предварительно постелив на пол что-нибудь, и воображали, что это был их домик, в котором можно было прятаться от дождя. Иногда к ним присоединялся маленький Феб, которого зимой совсем не выпускали из дома, потому что у него не было обуви. Феб обычно не мог долго выдержать и засыпал, положив голову на колени Артуру. Они накрывали его старым пальто, которое использовали вместо одеяла в своих играх, и говорили шепотом, представляя, что будут делать, когда закончится зима. Так их и нашел Митчелл, вернувшийся с работы и уже успевший умыться. Ему было одиннадцать, но он был достаточно сильным, чтобы осторожно забрать Феба с коленей Артура и перенести к кровати. Артур размял ладошками затекшие коленки и даже постучал по ним кулаками, чтобы они быстрее ожили. Джонни выглядывал из-под стола и смотрел, как Митчелл укладывал крепко спавшего Феба в кровать. Перед тем, как опустить его на подушку, он прижал Феба к себе и немного покачал, как будто желая помочь заснуть, хотя тот и так спал. – А меня? Меня обними тоже, – попросил Джонни, совсем выползая из-под стола. Митчелл опустил Феба, накрыл его настоящим одеялом и улыбнулся, поворачиваясь к Джонни. – Иди ко мне, – прошептал он, протягивая к нему руки. Джонни выбрался из-под стола и кивнул Артуру, чтобы тот сделал то же самое. Митчелл всегда обнимал их по очереди, а потом двоих сразу. Это Джонни любил, пожалуй, больше всего – когда Митчелл обнимал их и очень крепко прижимал к себе. Он был большим и теплым, в его руках чувствовалась сила, какой у них еще не было, и Джонни всегда знал, что эти руки всегда будут их защищать и никогда не причинят вред. Он обнял Митчелла первым, прижавшись к нему всем телом и чувствуя спокойствие и еще что-то очень сильное, чего он не мог описать или понять. Прижавшись лицом к шее Митчелла, Джонни привстал на цыпочки и закрыл глаза. Таких ощущений не было от объятий с другими людьми. От других даже пахло иначе. Митчелл как будто закрывал Джонни собой от всего мира, и в этих объятиях было спокойно и тихо, как будто они были самым безопасным местом в мире. Наобнимавшись, Джонни с неохотой отпустил Митчелла, помня, что Артур тоже ждал своей очереди. Они оба очень сильно любили старшего брата и думали, что когда-нибудь станут похожими на него. Иногда Артур обнимал Митчелла и плакал, хотя ему не было грустно или обидно. Он не знал, почему так происходило, но никто никогда не дразнил его за это, и поэтому они не задумывались о том, что это было странно. Однажды Фермер сказал, что Артур плакал от доброты. Джонни запомнил этот момент, хотя так ничего и не понял. – Какие вы теплые, – расцеловывая их макушки, заметил Митчелл, когда они обнимались уже втроем. – Ты теплее всех, – шептали ему в ответ они, хихикая и стараясь не разбудить Феба. За окном падал снег, и Джонни был уверен, что лучше ничего и придумать нельзя. Было так хорошо, что, казалось, лучше уже просто не бывает. * Май 1948 Ехать на ферму без Розы Гаспар боялся. Он знал, что женщина с фермы его наверняка запомнила, и был почти уверен, что она начнет обвинять его во лжи. На такой случай требовалась помощь человека, которому можно доверить Артура – по-быстрому увести его в машину и посидеть с ним, пока разговор не закончится. Конечно, не стоило лгать ей изначально, но тогда Гаспару показалось, что ничего другого не оставалось. Сейчас уже поздно было сожалеть о сделанном, и он решил, что просто переживет этот день вместе с Артуром и постарается выяснить хоть что-нибудь об этом месте. Все-таки ему все еще было жутко интересно, почему этот приют вообще существовал, кто его открыл и закрыл, и кому потребовалось придумывать такую абсурдную болезнь, которой пугали маленьких детей. Роза выслушала его и сразу же согласилась помочь. Ей нравился Артур, и она уже несколько раз приглашала его к себе, но тот отказывался. Гаспар думал, что Артур, возможно, не мог ничего решить без чужого согласия, и это приводило в замешательство – Гаспар не чувствовал, что был вправе что-то запрещать или разрешать этому человеку, но, видимо, без этого теперь было не обойтись. Артур молчал и ни о чем не просил, и это все усложняло. В конце концов, Гаспар сказал ему, чтобы он поступал только так, как сам захочет. Если захочет в гости к Розе, пусть отправляется. Артур ответил, что боялся ездить в тот дом, потому что там были дети, а ему еще предстояло истечение скверны, и он не знал, когда оно могло начаться. Это был честный ответ, выбивший из Артура испарину и заставивший его покрыться краской. Гаспар даже пожалел, что заставил его говорить об этом, но, с другой стороны, без прямых разговоров было не обойтись. Они договорились вернуться к этому разговору после фермы. Для начала следовало выяснить, что там происходило с приютом, и уж только потом браться за другие вопросы. Кроме того, сейчас Артур наверняка мог думать только о своем доме, и ни о чем больше. Сидя за рулем и поглядывая в зеркало заднего вида, Гаспар думал, что Артуру, скорее всего, было очень страшно. Тот сидел и смотрел в окно, держась почти неподвижно и не меняясь в лице. Артур внимательно следил за дорогой – наверное, хотел увидеть хоть что-нибудь знакомое по пути. Роза сидела с другой стороны и тоже смотрела в окно. Гаспар запомнил дорогу до фермы, и почему-то, чем ближе они подъезжали к этому месту, тем меньше сомнений у него оставалось – он был почти уверен, что приют «Небесные поля» был тем самым домом, в котором вырос Артур. В таком случае у него было много вопросов к этой женщине, которую он видел в прошлый раз. Если в самом начале пути его еще волновала предстоящая беседа, то теперь никакого беспокойства не оставалось. Конечно, его могли обвинить в том, что он солгал и не рассказал об Артуре сразу же, но Гаспар думал, что его обман был ничем по сравнению с тем, что происходило на ферме. Он продолжал бросать взгляды на Артура, и когда они подъехали к поселку, заметил, что тот изменился в лице. – Узнаешь места? – спросил Гаспар, улыбаясь, но не чувствуя никакого облегчения. – Узнаю, – кивнул Артур. – Это место, где я вырос. – Значит, скоро будем на месте, – сказал Гаспар. – Осталось минут пять. – На ферме всегда очень много дел, – задумчиво сказал Артур, придвинувшись ближе к окну и отлипнув от спинки. – Может быть, нам не удастся даже поговорить, но хотя бы посмотреть… хотя бы увидеть Няню, Фермера и ребят… Захотелось пообещать ему, что он всех сможет увидеть, но Гаспар знал, что это было невозможно, и обещать такое он точно не мог. Няню и Фермера, Артур, вероятно, еще мог бы увидеть, но вот насчет ребят у Гаспара были самые обоснованные сомнения. Неприятное ожидание давило все сильнее, и когда они подъехали к воротам, Гаспар уже не мог сказать точно, чего хотел сильнее – чтобы все поскорее случилось, или чтобы оно не начиналось никогда. Он вышел из машины, и заметил, что Артур уже выбрался, и теперь стоял у самого забора, глядя во двор через старый, но крепкий штакетник. Его взгляд выражал столько всего, что Гаспару не удалось охватить его разом – пришлось несколько раз отвести глаза, а потом вернуться к нему, чтобы осмыслить, насколько счастлив и при этом встревожен был Артур. Не было никакой необходимости задавать вопросы, все и так было понятно. Роза подошла к Артуру и взяла его за локоть, зная, что сейчас Гаспар должен был позвонить в колокольчик. После первого звонка ничего не произошло, и Гаспар подумал, что Артур мог бы просто не выдержать и упасть в обморок от напряженности ожидания. За вторым звонком последовал третий, и только после этого из дома выглянул мужчина. Пошатываясь, он подошел к дверце калитки и остановился, скрестив руки на груди. Он явно узнал Артура – задержался на нем взглядом, но тут же отвел глаза. – Добрый день, – поздоровался Гаспар. – Мы приехали вместе с Артуром, выросшим в этом доме. Хотели бы увидеть людей, по которым он так тосковал все это время, а заодно и поблагодарить их за то, что воспитали такого замечательного мальчика. Мужчина усмехнулся и опять посмотрел на Артура. Тот почему-то не двигался с места, хотя явно тоже его узнал. – Мы тебя, вроде, с другим отправили, – сказал мужчина, обратившись к Артуру. – Где своего хозяина потерял? Или он тебя кому-то другому перепродал? Гаспар вздохнул. Очевидно, отсюда и начинались самые большие неприятности. Артур отшатнулся от забора и повернулся к мужчине, глядя на него широко распахнутыми глазами, в которых можно было просто утонуть. Роза крепче схватилась за его локоть, и мужчина тоже это заметил. – С кем ты сюда заявился? Думал, тебя здесь кто-то ждет? Нет здесь больше никого, понял? – продолжил мужчина. Артур подошел к дверце, но Гаспар остановил его, чтобы он не приближался к ней вплотную. – Артура никому не продавали, – сказал Гаспар. – Он с нами, потому что Томас, с которым вы, очевидно, знакомы, скончался. Мужчина кивнул и опять посмотрел на Артура. Его взгляд был тяжелым и каким-то враждебным. – И сколько ты уже живешь у этих людей? Они хоть знают, кто ты такой? – Мы знаем, что он омега, – ответила Роза. – И знаем, что он не болен скверной, о которой вы здесь ему рассказали. Да уж… если Артур ехал на ферму, чтобы увидеться с родными, то Роза направлялась сюда как раз за другим – чтобы «поблагодарить» людей, искалечивших Артура сказками о несуществующей болезни. Гаспар не был уверен, что она выбрала для этого подходящий момент, но поскольку он сам попросил ее поехать с ними, жаловаться было грешно. – Скверна или омежья сущность – все одно, – ответил мужчина. Прямо сейчас этот человек не был пьян, но Гаспар все равно понял, что он частенько выпивал, причем немало – у него был характерный нездоровый цвет лица, воспаленные глаза, да и двигался он не очень хорошо. – Так вы за этим приехали? – спросил мужчина, посмотрев на Артура. – Отомстить за ложь? И что ты нам сейчас сделаешь? – Я просто хотел увидеть вас, Няню и ребят, – тихо ответил Артур. Звук его голоса как-то странно подействовал на мужчину – как будто до этого он видел Артура, но не верил, что тот по-настоящему был здесь, а теперь, услышав его, вдруг все осознал. Он взялся за верхний край дверцы, сжав уголок так, что побелели пальцы, и почти навалился на нее, подаваясь вперед. Гаспар поспешил убрать Артура за свою спину на случай, если этот сумасшедший решит открыть дверь и броситься на них. Когда он коснулся Артура, почувствовал, как сильно тот был напряжен – он буквально дрожал всем телом и с трудом шевелился. – Увидеть? От тебя всегда были одни проблемы, даже покупателя найти удалось в последнюю очередь, потому что она жалела тебя, – смотря на Артура и теперь уже не пытаясь отвести взгляд, на удивление связно и четко заговорил мужчина. – Она искала для тебя человека подобрее. И как? Добрым был твой покупатель? Любил он тебя или просто трахал и бросал до следующей течки? Гаспар схватил Артура за запястье, удерживая позади себя. – А этот? Этот любит тебя? Ну, скажи хоть что-то, мне же нужно порадовать ее новостями, когда она вернется! – Я доволен жизнью, – ответил Артур. – Я хотел увидеть свою… – Нет у тебя семьи! – крикнул мужчина. – И никогда не было, ясно? Доволен он… доволен, значит? Еще бы тебе не быть довольным, тебя же воспитали так, чтобы ты всегда был доволен, ты даже не человек! Ты вообще не человек, и никто из вас не был человеком, мы растили тут зверей, потому что… – Хватит, пожалуйста, – прервал его Гаспар. Нужно было сделать это раньше, но он тоже растерялся и позволил этому ничтожеству наговорить всякой мерзости. – А где ребята? – все-таки спросил Артур, хотя Гаспар уже и не надеялся его вновь услышать. – Их нет. Никого здесь больше нет, мы остались с ней вдвоем. Тебе лучше уехать, пока она тебя не увидела, только душу ей разбередишь. – Где все? – продолжил Артур. Гаспар все еще держал его за запястье, и прекрасно знал, сколько сил ему требовалось, чтобы задавать вопросы. Артур все еще дрожал, и его рука иногда непроизвольно дергалась, так что Гаспару приходилось прилагать усилия, чтобы не вздрагивать вместе с ним. – Их отправили в другой приют. Феба продали последним, остальные младшие разошлись по приютам. – Продали? – Как и тебя, Артур! – отлипая от дверцы и разводя руками, сказал Фермер. – Что тебя удивляет? Как и Джонни, как и Митчелла, и Касси, и всех, понимаешь? – И оставшихся тоже продадут? – спросил Артур. – Если уже не продали. Некоторые еще слишком маленькие, но других… тех, что на год или два младше Феба, их уже могли продать. Да не бойся ты так, ты же сам не умер. Если уж ты жив, то и они выживут. – А скверна… вы ее тоже придумали? Чтобы продавать нас? Фермер ударил кулаком по дверце, и Артур, крупно вздрогнув, отступил на шаг. Он до смерти боялся этого человека, Гаспар чувствовал его страх, но ничем не мог помочь. Разве что держать его за своей спиной. – Скверна не придумана. У тебя что, нет течек? Только называют все по-разному, суть одна. Вот эти люди, которых ты с собой привел – они называют тебя омегой. Ничто ничему не противоречит. – Так я здоров? Мы все были с самого начала здоровы? – уже теряя голос, спросил Артур. – Вы родились омегами, вы здоровы настолько же, насколько здоровы лошади, свиньи и кролики, которых мы когда-то тут выращивали. Они родились животными, а не людьми. Но в целом вы не болели, это правда. Не смотри так на меня, – хмыкнул Фермер, продолжая глядеть на Артура. – Горевал ли ты так же, когда мы продавали лошадей или забивали свиней? – Я человек, – хрипло ответил Артур. – Мы люди. Мы умеем говорить, смеяться и плакать. Свиньи тоже живые существа, но они сказок никогда не рассказывали и на ночь не молились. Свиньи прощения на коленях не вымаливали и не гладили белье на продажу. Мы люди. – Думаешь, что нашел защитников, и теперь можешь так со мной разговаривать? – опять прижимаясь к дверце, опасно вкрадчивым голосом спросил Фермер. – Трусом ты никогда не был, это я помню, но если я до тебя доберусь, одной рукой сломаю, ты же знаешь прекрасно. И здесь больше нет Джонни, никто теперь тебя собой не закроет. – Ну, уж с пьяницей я как-нибудь справлюсь, – опять перебил его Гаспар. – Советую не проверять, что я могу сделать. Вы, наверное, слышали, что выбитый сустав уже никогда нельзя восстановить? При плохой погоде он будет ныть так, что захочется влезть в петлю. Так что осторожнее с угрозами. Они ушли к машине, не прощаясь, но Гаспар знал, что они еще вернутся. Сейчас было сложно сказать, когда и зачем это произойдет, но он был уверен, что сегодня они нашли ответы только на малую часть вопросов. Ему было очень сложно сдерживаться все это время, но он также понимал, что некоторые вопросы Артур должен был задать сам. Этот разговор между Артуром и Фермером был необходимым. Выезжая на большую дорогу, Гаспар думал, что мальчик, с которым он прожил в доме не один месяц, оказался значительно сильнее, чем он мог предположить. Артур испугался, но не струсил – он не замкнулся в себе и не убежал в машину, а остался и довел разговор до конца. Он сам задал все свои вопросы, и даже возразил Фермеру на все эти издевательские сравнения с животными. Гаспар думал, что это придется делать ему – вести беседу, расспрашивать, защищать. Он очень сомневался, что Артур мог сам справиться с этой задачей, но в итоге стоять и слушать пришлось им с Розой. Это было хорошо. Артур вовсе не был беспомощным, но ему следовало еще многое узнать об этой жизни, прежде чем он смог бы научиться заботиться о себе. * – Котеночек, а почему телефонная трубка такая теплая? Ты с кем-то говорил? Вопрос прозвучал так неожиданно, что Джонни замер на месте. Он и так не мог успокоиться от того, что только в последний момент услышал щелчки замка и с трудом успел положить трубку, оборвав разговор с Робби, а теперь Филипп еще и что-то заметил. Хорошо, что Джонни был в другой комнате, и у него имелась пара секунд собраться и что-нибудь придумать. – Нет. Я просто играл. Он ответил первое, что пришло в голову. Конечно, Джонни приходилось лгать и до этого, но в целом он настолько редко прибегал к обману, что теперь волновался еще сильнее. Сердце стучало так сильно, что ему казалось, будто шатались ребра. – Как играл? – С телефоном, – возвращаясь в комнату и находя Филиппа сидящим в его кресле, ответил Джонни. – Мне просто скучно. – Но это место довольно-таки горячее, да и трубка тоже. Ты так долго играл? Что можно делать с телефоном так долго? Ты не набирал никакие номера? – Нет. Я просто вертел его в руках, рассматривал. Слушал гудок. «Только бы Робби не перезвонил», – думал Джонни, замирая от ужаса и наблюдая за тем, как Филипп поглаживал пальцами трубку. – Если тебе скучно, включи радио, – вздохнул Филипп. – С телефоном лучше не играть. – Хорошо, – кивнул Джонни. – А зачем ты сел в мое кресло? – Потому что оно не только твое, – ответил Филипп. – Иди ко мне, котеночек. Посиди со мной. Джонни решил, что сегодня лучше было не перечить, и послушно подошел, позволив Филиппу усадить его на колени. Тот подхватил его под животом и подвинул к себе так, что Джонни почувствовал его всем телом. Руки Филиппа сомкнулись на его талии, и Джонни приказал себе расслабиться и не дергаться. – Ты чего так испугался? – касаясь носом его уха, прошептал Филипп. – Я не стал бы тебя за это наказывать. – Я никогда не знаю, за что ты можешь меня наказать, – честно сказал Джонни. – Нет, ты знаешь. Ты знаешь, что я обязательно накажу тебя за обман. Все остальное зависит от обстоятельств. Наверное, эти разговоры с Робби действительно должны были когда-то привести к наказанию. Джонни понимал, что не мог скрывать их вечно, но и отказаться от них тоже было невозможно. Говорить с Робби было слишком интересно – за время их бесед Джонни узнал о внешнем мире гораздо больше, чем за всю свою жизнь. Благодаря Робби Джонни отыскал в домашней библиотеке старый атлас и нашел на нем Аммос. Конечно, эта картинка ничего не могла ему дать, но все-таки понимать такие вещи было приятно. Он долго изучал атлас во всех подробностях, отыскивал какие-нибудь страны и города и спрашивал у Робби, что он о них знал. Вместе с Робби искать книги становилось все интереснее – тот мог посоветовать что-то интересное. Теперь Джонни не тратил время зря, а просто говорил Робби что ему хотелось бы почитать. Приключения? Робби тут же мог назвать пять или шесть книг подходящего жанра. Что-нибудь страшное? Робби легко перечислял такие книги, от которых кровь стыла в жилах. Робби знал сотни книг, и некоторые из них можно было найти в библиотеке, так что Джонни теперь читал больше прежнего. Если книга была небольшой, он мог справиться за пару дней, и потом опять начинал ждать звонка, чтобы попросить что-нибудь еще. С Робби жизнь стала такой интересной, какой она не была с тех пор, как Джонни в последний раз виделся с Артуром. Робби объяснил ему, откуда был родом, и Джонни нашел это место на карте. Он понял, что между Петрией и Аммосом проходила граница – в атласе она была изогнутой линией. Чтобы пересечь эту границу, и нужен был паспорт, который, как Джонни теперь уже понимал, должен быть у каждого человека. В последний раз Робби посоветовал ему книгу по истории, и Джонни к своему восторгу нашел ее в доме. Эта книга не была художественной, но ее было легко и интересно читать, поэтому Джонни просидел за ней почти весь день с самого утра. В ней было написано, как жили люди, чем они питались, как строили дома и воспитывали детей. Текст сопровождался картинками, и Джонни с удивлением понял, что не только цветные иллюстрации могут быть привлекательными. Он узнал так много нового, что казалось, будто в жизни произошли огромные перемены, хотя все это время он по-прежнему не выходил из дома и жил так же, как и всегда. – О чем ты думаешь? – снова целуя его ухо, спросил Филипп. – Ни о чем, – ответил Джонни, с тоской думая, что сегодня вечером придется снова подчиняться и сдерживаться. – Ты всегда о чем-то думаешь. В твоей голове роятся мысли, и их так много… мне кажется, там настоящий муравейник. Иногда мне хочется, чтобы это прекратилось, потому что это делает тебя опасным, но потом я вспоминаю, что ты с самого начала понравился мне именно таким. Ты живой, и тебя ничем нельзя убить. Удивительно. – А ты хочешь меня убить? – Я хочу тебя подчинить. – Я сам слушаюсь, – заметил Джонни. – Ты никогда не слушаешься по-настоящему, – сжимая его крепче и совсем придавливая к себе, сказал Филипп. – В том и дело, что ты не знаешь, что такое подчиняться. Тебя можно сломать или обрубить, но ты вырастешь снова. Тебя можно закрыть, но ты найдешь трещину, чтобы пробить ее и выбраться. Я с самого начала знал, что ты такой. – А если подчинюсь? Оставишь меня? – спросил Джонни, чувствуя, как Филипп, все еще прижимая его одной рукой, другой принялся расстегивать пуговицы его рубашки. – Этого никогда не произойдет, – усмехнулся Филипп. – Но даже если это и случится, все равно останется то, что ты отдаешь раз в месяц во время истечения. Этого мне никто кроме тебя дать не может. Могло ли все быть по-другому? Смог бы Джонни хоть когда-то принять все происходившее, если бы Филипп не бил и не оскорблял его? Побои не были самыми ужасными воспоминаниями в жизни Джонни. В прошлом, когда он был еще ребенком, рукоприкладство пугало его сильнее, сейчас он уже не так сильно боялся наказаний. Филипп мог ударить его несколько раз подряд или бросить на пол, но он никогда не избивал его так сильно, как это делала Няня. От его ударов тоже оставались синяки, но они были небольшими и довольно быстро проходили. По крайней мере, кожа не расцветала узорами от пылевыбивалки, не становилась горячей и тугой на ощупь. Джонни не пугала физическая боль, потому что с ней он был знаком лучше, чем хотелось. Ему был знаком и страх, потому что этого чувства в его жизни тоже было слишком много. Наверное, звуки пьяных шаркающих шагов Фермера и сейчас могли бы испугать его до полного отупения, но крики и угрозы Филиппа никогда не приводили Джонни в такое состояние. Страхи, посеянные в его разум в детстве, продолжали расти и сейчас, и по сравнению с ними уже ничто не казалось смертельным. С Филиппом было другое. Почему-то он был неприятен Джонни. Он много думал об этом и пытался понять, почему ему не нравились поцелуи и все остальное. Он ненавидел слюну Филиппа, особенно если она оставалась во рту или на коже после поцелуев, он с трудом переносил, когда Филипп брал в рот его пальцы или начинал буквально сосать плечи и запястья. Почему такое происходило? Джонни не мог переломить себя и заставить принимать все это. Он пытался найти хоть какое-то объяснение, и везде заходил в тупик. Филипп хорошо выглядел, он всегда принимал душ и пользовался парфюмерией, надевал чистую одежду и вовремя брился. Не было никаких причин для брезгливости, но Джонни стоило просто титанических усилий не отталкивать его и лежать рядом, когда тому хотелось провести время вместе. В постели, послушно приоткрывая рот, чтобы Филипп мог целовать его, как ему нравилось, Джонни пытался вспомнить, что он чувствовал к этому человеку в самом начале. Возникло ли это отвращение в момент их знакомства или оно появилось позже? – О чем ты думаешь? – глядя на него сверху, еще раз спросил Филипп. «О тебе». Джонни остановил себя и просто покачал головой. Нельзя было говорить Филиппу, что он думал о нем. – Ты думаешь о Робби? Ты его запомнил, верно? Тебя никогда никто не интересовал, но после встречи с ним ты почувствовал себя плохо, и поэтому мог его запомнить. – Нет, я не думал о нем, – ответил Джонни, и на этот раз он не солгал. – Нужно выбить из тебя это идиотство, – прошептал Филипп, расстегивая его брюки и начиная стягивать их с бедер. – Нужно просто вытрахать этого Робби из тебя. – Я не думал о нем, – повторил Джонни. – Именно о нем ты и думал. Ты постоянно лжешь мне, Джонни, ты постоянно что-то скрываешь. Я держу твою жизнь в своих руках, я единственный, с кем ты можешь говорить, и единственный, кто видит тебя, но ты все равно создаешь какие-то тайны. Филипп впился пальцами в его бедра, двигая ближе к себе. Появилось чувство, что сегодня все было по-другому – не так, как обычно. – Я ничего не сделал! – приподнимаясь на локтях и пытаясь выползти наверх, возразил Джонни. – Лежи и не дергайся, не то я тебя привяжу, – пригрозил Филипп. – Не обманывай меня. Ты думаешь о нем, верно? Скажи, что это так! – Нет. – Ты врешь. Ты думаешь, что можешь меня обмануть? Думаешь, я ничего не вижу? За это Филиппа и стоило ненавидеть – за то, что он придумывал что-то свое, приписывал это Джонни, а потом заставлял в этом сознаваться и принимать наказание. Так было всегда, и сейчас, пытаясь выбраться и яростно отбиваясь, Джонни вдруг понял, что это и отталкивало его постоянно. Филипп был жестоким и очень в этом походил на Няню, но никогда не извинялся и не каялся. – Отпусти! – чувствуя, как страх прорвался наружу и побежал по венам холодными струями, закричал Джонни. – Я ничего плохого не сделал, отпусти меня! Конечно, это было бесполезно, но остановить себя было невозможно. Джонни успел несколько раз ударить Филиппа по лицу, и тот даже на секунду выпустил его из рук, но этого времени не хватило, чтобы сползти с кровати. Да и куда бы он побежал? Когда Филипп поймал его и перевернул на живот, Джонни подумал, что все кончено. Наверное, Филипп убьет его. – Вот как ты умеешь? – надавливая ему между лопаток и прижимая к постели, засмеялся Филипп. Свободной рукой он вытер губу, на которой выступила кровь. – Я не злюсь, что ты меня ударил. Можешь драться со мной сколько угодно, мне все равно. Я злюсь, потому что ты обманываешь меня. Скажи, что ты делал с телефоном? Ты думаешь, я тебе поверил? Думаешь, я идиот? Джонни не собирался отвечать – он знал, что это было бесполезно. Ситуация была безвыходной. Если этим следовало расплатиться за все те счастливые часы, которые они проговорили с Робби, за все эти книги, атлас и прочее, то он был к этому готов. Нечто похожее происходило и прежде – Филипп пытался взять его сзади, но тогда ничего не получалось. Правда, тогда все было иначе, потому что Филипп был другим, он не был зол или расстроен, а сейчас он был просто в ярости. Джонни вцепился руками в подушку, а потом и вовсе закусил ее край, когда почувствовал, как в него протиснулся палец. Он не мог ничего с этим сделать и очень плохо понимал, что происходило – ему было стыдно и страшно, а еще очень больно, и всего было слишком много, чтобы осмыслить все до конца. Филипп делал что-то с его телом, и Джонни из последних сил сжимал зубы, чтобы не закричать – не хотелось, чтобы их услышали. Лучше бы Филипп избил его так же, как это делала Няня, когда он был ребенком. Еще несколько минут назад Джонни думал, что был готов к этому, но когда все действительно началось, он понял, что ошибался. К этому нельзя было подготовиться, потому что в его жизни еще не было ничего похожего. Дело было даже не в боли. «Тебя не существует. Ты никто». Филипп будто говорил ему это каждым вдохом и выдохом, каждым толчком, каждым прикосновением и поцелуем. Джонни цеплялся за подушку и задыхался, думая только о том, как бы пережить эту ночь, ему казалось, что это не закончится никогда. Под конец стало совсем невыносимо, и он отбросил подушку, потому что она давила на грудь, но даже так легче не стало – Филипп двигался слишком быстро, и Джонни чувствовал, как его горячая кожа терлась о простыню. Ткань казалась грубой, и только потом Джонни понял, что так было из-за того, что она промокла от его пота. Момент, когда все закончилось, пролетел мимо – Джонни отключился, но не потерял сознание, а как будто просто уплыл на несколько минут. Какие-то обрывки ощущений пробивались сквозь плотную пелену, застилавшую разум, но Джонни не сумел поймать ни одного фрагмента. Он пришел в себя только когда Филипп перевернул его на спину и поцеловал еще раз. – Я хочу пить, – отталкивая его обеими руками, сказал Джонни, прежде чем повернуться набок и закашляться. Его затошнило, но живот был пустым, потому что он не ужинал, и он просто скрутился от спазма, грозившего вывернуть или разорвать его. Кашель был слишком долгим и обдирал горло, изо рта пошла противная слюна, и Джонни вслепую схватил край простыни, чтобы хоть чем-то вытереть лицо. Перед глазами темнело, в ушах стоял ровный гул, губы немели – теперь он точно терял сознание, и Филипп подхватил его в последний момент, чтобы он не упал с постели. Руки перестали слушаться, и Джонни впервые подумал, что умирать совсем не больно. Это состояние не было похожим на то, что происходило в «Лотте» при встрече с Робби. Тогда Джонни не было так холодно, его чувства не отключались. Он обмяк в руках Филиппа, и уже не слышал, как тот звал его. * Рассел обещал забрать Розу вечером, и Гаспар был очень этому рад – он очень устал от поездки, и теперь хотел только вернуться домой, чтобы хоть немного посидеть в своем кабинете. Всю дорогу они ехали молча, но этого все равно не хватало – ему хотелось еще посидеть в одиночестве и переварить то, что произошло. Он смотрел на Артура и понимал, что ему хотелось того же самого. В доме они почти сразу же разошлись по своим комнатам, оставив Розу в гостиной. Гаспар извинился за это, и отправил Артура в комнату, чтобы тот не мучился совестью – Артур не мог уйти сам, но если бы его кто-то отправил, он бы пошел без раздумий и даже с облегчением. Роза заметила это, но ничего не стала говорить, поскольку тоже устала. Наверное, она была рада остаться наедине с собой и перевести дух. Просидев в своем кабинете минут пятнадцать, Гаспар достаточно пришел в себя, и вернулся в гостиную, чтобы посидеть с Розой и подождать Рассела. Он нашел ее отдохнувшей и повеселевшей – недолгое одиночество пошло на пользу и ей. – Может, нужно позвать Артура? Пусть хотя бы выпьет чаю, – предложила она. – Твоя кухарка оставила печенье. – Можно и позвать, – согласился Гаспар. Он постучался к Артуру, и предупредил, что они будут ждать в столовой. Артур открыл почти сразу, Гаспар даже не успел отойти от двери. Это было удивительно – Гаспар думал, что тот спустится чуть позже, но Артур выглядел вполне нормально и был готов присоединиться к ним прямо сейчас. Они вместе спустились в столовую, чем удивили даже Розу, уже ожидавшую их внизу. За столом все они выглядели уже совсем иначе – как будто из машины буквально полчаса назад вышли совершенно другие люди, не те, что сидели теперь в столовой и обсуждали произошедшее. Может быть, это стало возможным, потому что Артур был уже хорошо знаком с Розой – они несколько раз беседовали и гуляли в саду, пока она рассказывала ему все, что знала об омегах и пыталась таким образом убедить в том, что он здоров. Между ними почти не оставалось секретов, так что и говорить они могли свободно. – Я думаю, нам нужно было зайти в дом или осмотреть хозяйство, – сказала Роза, разливая чай. – И как мы могли бы это сделать? – спросил Гаспар, наблюдая за тем, как Артур тихонько постукивал пальцем по краю блюдца. В этом было что-то нервное, но при этом не раздражающее, а живое. Раньше Артур предпочитал вообще не двигаться и не подавать признаков жизни. – Просто отодвинуть этого мужчину и пройти, – ответила Роза. – Тебе нужно было стать грабителем или разбойником на дороге, – сказал Гаспар, на что Роза просто рассмеялась. – Этот мужчина хозяин в своем доме, а мы там никто. И потом, что бы мы стали делать, если бы он полез в драку? Конечно, я могу с ним справиться, и я бы это сделал, но никому бы не полегчало. Иногда нужно уметь сдерживаться. – А откуда нам знать, что детей там действительно нет? Может, он солгал нам? Артур поднял взгляд и заговорил: – Там никого нет. За домом натянута длинная бельевая веревка, она немного выглядывает, если присмотреться. В такое время на ней всегда сушатся вещи, но сегодня она была пустой. И перед дверью нет детской обуви, а поздней весной ребята обычно оставляют ее на улице. Занавески задвинуты, окна грязные. Их обязательно моют после сезона дождей, но в этом году ничего не сделали. – О… понятно, – даже слегка озадаченно протянула Роза. Она замерла на несколько мгновений, все еще держа чайник, и Гаспар ее понимал – он тоже не мог представить, что Артур скажет подобное. – Сегодня Фермер не лгал, – продолжил Артур, убирая руку от блюдца и вздыхая. – Он вообще редко лгал нам, потому что почти с нами не разговаривал. – В таком случае все очень плохо, – сказал Гаспар. – Если детей отправили в другой приют, их теперь будет очень тяжело найти. Артур посмотрел на него, и Гаспар почувствовал себя неудобно. – Вы будете их искать? – спросил он, и его голос почти пропал на последнем слове. – Не обещаю, что найду, но искать буду, – улыбнулся Гаспар. – Теперь это просто необходимо сделать. Я еще не знаю, на чью помощь здесь можно будет рассчитывать, и стоит ли вообще кого-то привлекать к этому делу, но если речь идет о живых людях, то я сделаю, что смогу. Возможно, мы никого не найдем. Я бы не надеялся, что мы справимся, и все будет хорошо. Но попытаться стоит. – Ты же понимаешь, что это опасно? Когда продают людей, это всегда дорого и всегда требует больших связей. Преступники работают явно не поодиночке, – сказала Роза, наконец, опуская чайник и усаживаясь за стол. – Я думал об этом всю дорогу, – сказал Гаспар. – Закон позволяет вмешаться. Омеги должны жить за городом и работать где-нибудь в крупных хозяйствах или на уединенных фермах. Есть такой указ, и его до сих пор никто не отменил. Если покупатели не придерживаются этого порядка, это можно использовать против них. – Тебя убьют, – вздохнула Роза. – Если ты влезешь не в свое дело, тебя убьют. – Ну, все мы когда-то умрем, – согласился Гаспар. – Я бы хотел сделать это попозже, но сейчас… мы ведь уже не можем притвориться, что ничего не знаем? – И Артура ты тоже отправишь за город? – спросила Роза. – У тебя даже нет такого дома. – Артура мне придется взять в мужья, если он не возражает, – опустив взгляд в свой чай, ответил Гаспар. – Это никого ни к чему не обяжет, но зато сможет многое объяснить. Если мы вступим в брак, то я получу кое-какие льготы, и со стороны это будет выглядеть морально нечистоплотно, но вполне понятно. Я смогу покупать недвижимость по упрощенной схеме, что вообще-то полезно предпринимателям вроде меня. В целом мне это не нужно, но людям об этом знать не обязательно. Мы не будем скрывать, что Артур омега и не будем никого обманывать. – Ты собираешься… – Если Артур согласится, – поднимая лицо и глядя на Артура, сказал Гаспар. – Я еще раз повторю, что тебя это ни к чему не обяжет. Будешь просто жить в этом доме, как и сейчас. Артур впервые выдержал его взгляд, не отворачиваясь и не смущаясь. Он, наверное, не совсем понял, что от него требовалось. – Жениться могут только мужчины и женщины, – сказал Артур через некоторое время. – В том-то и дело, что нет. По закону Аммоса омеги и мужчины могут вступать в брак. Альфы и женщины тоже. Впрочем, если ты встретишь альфу, с которым у тебя завяжутся отношения, я буду готов отпустить тебя в любое время. Если такое произойдет, мы обязательно разведемся. Гаспар знал, что Роза объяснила Артуру, кто такие альфы, но ему было неизвестно, как именно были восприняты ее рассказы. Впрочем, после сегодняшней поездки на ферму Артур должен был понять значительно больше. – Все это будет решаться долго, так что не бойся, тебя никто не торопит, – добавил Гаспар, с некоторым удивлением наблюдая за тем, как Артур отпивал из своей чашки. Если он еще мог пить и вообще что-то делать, значит, не настолько он и удивился. – Я не боюсь, – сказал Артур через некоторое время. – Вы единственный человек, который от самого начала говорил мне правду. Я просто думаю, что вам лучше жениться на женщине, чтобы родить детей. Чтобы у вас была хорошая семья. Стало быть, Роза все ему объяснила – кто от кого мог беременеть и рожать, кто с кем мог вступать в отношения, и как это происходило. Судя по всему, Артур все запомнил, но всерьез воспринял ее слова только сейчас. Гаспар мысленно отметил, что должен был поблагодарить Розу позже, правда, он плохо представлял, как это можно было сделать. – У меня было сорок лет, чтобы встретить женщину, на которой я захотел бы жениться, – улыбнулся Гаспар. – Не думаю, что встречу кого-то подходящего в ближайшее время. Обо мне не беспокойся, я уже много раз все обдумал. Оставалось подождать, пока Артур усвоит все события уже подошедшего к концу дня. * Джонни проснулся в незнакомой комнате. В воздухе стоял горький запах лекарств, а рядом с кроватью горела лампа, от которой было немного жарко. Он попробовал усесться, но смог только приподняться, после чего сразу же упал на подушку. – Филипп? – позвал он, не понимая, где находился и испытывая крайнее беспокойство. Послышались шаги, дверь открылась, и в комнату вошел Филипп. – Тебя осмотрел доктор, ты почти в порядке, – сказал он, остановившись рядом с кроватью и глядя на Джонни сверху. – Ты в моем доме, и ближайшее время проведешь здесь, пока я не выясню, с кем ты разговаривал по телефону. Если это Эрик, я найду, чем прижать сукиного сына. Если это Робби, придется поломать голову, но с этим я тоже справлюсь. В конце концов, нет мужчины, который откажется от бизнеса ради теплой постели. Слова звучали угрожающе, но у Джонни пока не было сил бояться. Он закрыл глаза и спросил: – Зачем ты сделал это? Тебе самому это понравилось? Собственный голос резал слух – он был каким-то скрипучим и мертвым. – Нет, не понравилось, – сказал Филипп. – Но я сделаю это еще раз, если ты опять будешь мне врать. И столько раз, сколько потребуется. Я вообще могу делать это каждый день, но знаешь… если ты заставишь меня повторять это постоянно, я лучше своими руками тебя убью. Просто задушу. – Я не заставлял тебя, – ответил Джонни, открывая глаза. – Я этого не хотел. – Нет, именно ты меня заставил. Сам я бы никогда этого с тобой не сделал. Мы три года прожили вместе, Джонни, и все было замечательно. Целых три года мы с тобой жили очень хорошо, и я был добр к тебе, я не принуждал тебя и берег твою задницу, хотя уже давно мог приучить ко всему, что должны уметь нормальные омеги, но ты никогда не ценил этого. Ты воспринимал это как должное и думал, что мне легко ждать, пока наступит твое чертово истечение, и ты сам раздвинешь для меня ноги. Джонни, ты должен знать, что это было тяжело. Но я ждал тебя и не калечил, потому что хотел, чтобы у нас все было хорошо. Джонни смотрел на Филиппа, но почему-то видел Няню. Она тоже колотила их до полусмерти, а потом говорила, что они сами были в этом виноваты. Привыкнув верить ей и прощать ее, он почувствовал желание простить и Филиппа. Даже не простить его, а просто переложить вину на себя, согласиться с тем, что Филиппа, на самом деле, было не за что прощать – он здесь был жертвой, а Джонни по-настоящему вынудил его поступить так. Филипп вызвал ему доктора и привез к себе домой. Он ведь не был таким уж плохим? Может, Джонни действительно был слишком жесток к нему? К тому же, он вел себя высокомерно, потому что не мог побороть свое отвращение, свою неприязнь. – Джонни, у нас все будет хорошо, – пообещал Филипп, наклоняясь к нему и поправляя одеяло. – Твои раны заживут через неделю, а через десять дней у тебя истечение, и ты позовешь меня, даже если не захочешь этого. И знаешь, Джонни, я приду к тебе сразу же, я не стану заставлять тебя страдать. А когда все закончится, ты будешь жить со мной как раньше. Мы все забудем, ты поклянешься больше никогда мне не лгать, и все будет прекрасно. Хотелось ответить, сказать, что ничего не будет хорошо, но Джонни уже засыпал и не мог удержать ускользавшее сознание. По телу разошлось приятное ощущение тепла, и он заснул. Ему снился Митчелл, который обнимал его крепко, как в детстве, когда они жили все вместе. Во сне Митчелл был взрослым, но Джонни отчетливо видел его лицо и тянулся к нему, видя при этом свои руки – руки шестилетнего мальчика, только что выбравшегося из-под стола.