Джонни и Артур

Март 1936 Иногда случались выходные, когда Няня и Фермер уезжали на целые сутки. Они покидали ферму субботним вечером и возвращались только в воскресенье после захода солнца. В такие дни все дети чувствовали себя иначе, хотя в целом ничего не менялось – они все равно выполняли положенную часть работы, молились по три раза в день и даже ложились спать под бой специально заведенных и настроенных часов. И все-таки ферма в эти дни выглядела по-другому. Уборка, стирка, чистка коровников и курятников – все было особым. Было веселее и интереснее, можно было громко смеяться и шутить, беситься в поле и вообще делать кучу всего любопытного и приятного. Джонни очень любил вечер субботы, когда Няня и Фермер отъезжали от дома – к этому времени все дела были закончены, молитвы прочитаны и полы натерты. Из обязательных дел оставалось только умывание на ночь и последняя молитва, которую каждый произносил про себя. Чувствуя себя абсолютно свободными, в такие вечера они включали радио и сидели в просторной гостиной все вместе, рассматривая книги с картинками, болтая о своем и играя. Это было замечательное время – можно было совсем ничего не бояться. В любые другие вечера, даже когда Фермер не был пьян, а Няня ни на кого не сердилась, все равно в каждом из них жило ожидание чего-то опасного и плохого – взрослые могли разозлиться в любой момент. Любой поступок мог обидеть или вывести их из себя, а поскольку детей на ферме было много, то каждый день находился повод для неприятностей. Заметив что-то неподобающее, Няня могла собрать и усадить всех в одной комнате, а потом долго объяснять, в чем заключалась ошибка провинившегося, и почему так поступать никогда нельзя. Иногда, если у нее бывало хорошее настроение, такие речи были недлинными и вполне спокойными, но чаще она обижалась на некоторые поступки детей, и тогда всем приходилось подолгу ее выслушивать. При этом нельзя было выглядеть несогласным или вообще хмуриться, поджимать губы или как-то другим способом выражать недовольство – если она замечала подобное, от нее совсем не было никакого спасения. Разве что Фермер мог отвлечь или отругать ее за то, что она изводила людей своими причитаниями. После такого Няня начинала спорить с ним, и скандал разыгрывался уже между взрослыми. Это тоже было страшно и неприятно, потому что все понимали, что этой ссоры могло бы не быть, если бы все вели себя правильно. И если, разозлившись окончательно, Фермер бил Няню или кричал на нее, обзывая обидными словами, на душе становилось горько, а в сердце селился всепоглощающий стыд. Когда Фермера и Няни не было дома, можно было дышать спокойнее. Иногда Джонни думал, что было бы хорошо вообще жить без взрослых, только вместе с другими детьми. Он даже старался представить, как они могли бы разделить работу, и приходил к выводу, что в целом они сумели бы и сами справиться с хозяйством. Зато на ферме всегда было бы весело и свободно. Как только взрослые возвращались домой, появлялось тягостное чувство ожидания. Никто больше не веселился, и все как-то очень быстро возвращались к привычной настороженности. Снова нужно было следить за собой, за каждым словом и взглядом. Нельзя было слишком громко смеяться, прыгать и бегать, раздражая Няню и заставляя ее ругаться и применять разные наказания. Однако ради редких вечеров без взрослых можно было и потерпеть. Был как раз один из таких вечеров, когда все они сидели в гостиной и слушали радио. Старшие играли в шашки, используя для этого шахматную доску и фигурки. В шахматы они играть не умели, но с шашками вполне освоились, и иногда могли засидеться до полночи за доской, постоянно меняясь и составляя новые пары. Самые маленькие лежали вповалку на диване и о чем-то болтали, а Джонни и Артур сидели рядом с хриплым радио и слушали музыку – после девяти часов все новости и передачи заканчивались, и начиналось время песен. – Некоторые песни веселые, – заметил Артур. – И от них хочется кружиться. – Или бегать и прыгать, – согласился Джонни. – А некоторые песни грустные, и от них ничего такого не хочется. Под них только лежать можно. – Или грустить. – Не люблю грустить, – наморщил нос Джонни. – Лучше просто полежать. – А под грустные тоже можно кружиться, – сказал Артур, улыбаясь. – Не под все, но под некоторые. Танцевать они не умели, и им было не у кого научиться, но зато они умели кружиться под музыку – каждый сам по себе. Это было забавно и интересно, потому что после такого можно было улечься на пол и смотреть в потолок, который еще какое-то время продолжал вращаться. Это было очень интересное ощущение. – Мне нравятся разные песни, – признался Артур. – Но я не умею их петь. На самом деле Артур пел, когда думал, что никто его не слышал, он стеснялся даже Джонни. Поэтому Джонни не говорил ему, что знал об этом, но иногда, если удавалось послушать, он старался сидеть тихо и ничем себя не выдавать. У Артура был приятный голос, и получалось у него очень похоже на то, что они слушали по радио. Правда, некоторые слова, которые не удавалось запомнить, Артуру приходилось выдумывать на ходу, и Джонни находил это очень забавным. Может быть, поэтому Артур пел только в одиночестве – потому что не знал ни одной песни наизусть, и постоянно что-то додумывал, чтобы получалось складно. Джонни считал Артура очень талантливым, потому что тот умел сочинять сказки в своей голове и очень красиво их рассказывать, умел петь и мастерил замечательные домики из поломанных дощечек. Сам Артур не видел в этом ничего особенного, и многое скрывал от других – например, сказки он рассказывал только Джонни, а пел и вовсе только для себя. – А под некоторые песни веселее кружиться вдвоем, – сказал Джонни. Так они тоже делали – брались за руки и кружились, пока перед глазами не начинало плыть и мелькать. Иногда они кружились быстро, иногда медленно. – Вдвоем все делать веселее, – согласился Артур. Почему-то Няня стыдила их за то, что они всюду ходили только вдвоем. Иногда она даже укладывала их спать в разных комнатах, чтобы они слишком сильно не привыкали друг к другу, но потом Фермер говорил ей, чтобы она не разлучала их надолго. Обычно он вообще не обращал внимания на детей, но если какие-то решения Няни казались ему неправильными, он мог вмешаться. Как-то раз Джонни услышал кусочек разговора между Фермером и Няней, но смысл этих слов так и остался для него загадкой. – Боюсь, чтобы, став старше, они не дошли до греха, – сказала тогда Няня. – Нужно уже сейчас их разделить, чтобы не допустить самого страшного. – Не дойдут. А если и дойдут, то какая разница? Все равно их кто-то потом запятнает, – сказал Фермер. – Но омега с омегой – это противоестественно. В этом доме такого точно не будет. – Если ты боишься попасть в ад, то я тебя успокою – нам с тобой гореть и плавиться в одном котле, – серьезно сказал Фермер. – Поздно души спасать. – Я не ада боюсь, – ответила Няня. – Если ты только из-за страха перед наказанием Господа слушаешь, то я его действительно почитаю. – Я Господа уже давно не слушаю, – усмехнулся Фермер. – И ты тоже. И все твои молитвы ничего не стоят, так что можешь не протирать свои колени перед сном, вряд ли тебя на небе кто-то простит. – Господь милостив, он все простит, потому что видит, почему я это делаю. – Из всех людей, каких я в жизни видел, а их было немало, Артур самый милосердный. Он ни в чем не видит твоей или моей вины и все принимает с благодарностью, но в то же время он далеко не дурак, и то, что в нем есть – это не всепрощение. Это природная сила принимать мир и любить его даже таким омерзительным. Но когда он узнает, даже он не простит тебя. Что уж о Господе говорить – о том, кто постоянно видит боль, но ему всего мало. Бывали моменты, когда Джонни вспоминал этот разговор и думал, что же скрывалось за непонятными словами, произнесенными Фермером. Смысл некоторой части услышанного открылся ему значительно позднее, а пока он лежал в большом кресле рядом с Артуром и слушал изредка шуршавшее помехами радио. Вечер субботы был тихим и долгим. Хотелось спать, но Джонни напоминал себе, что еще следовало умыться и помолиться. * Май 1948 Самые интересные мысли возникали во сне или сразу после пробуждения. Джонни открыл глаза и прислушался к бешено стучавшему в груди сердцу. В ушах повторялись слова Филиппа, которым он не придал значения вчера. «Целых три года мы с тобой жили очень хорошо, и я был добр к тебе, я не принуждал тебя и берег твою задницу, хотя уже давно мог приучить ко всему, что должны уметь нормальные омеги, но ты никогда не ценил этого». Нормальные омеги? Омеги, значит. Джонни напряг память, чтобы вспомнить все дословно и восстановить в голове звучание голоса Филиппа – ему было важно вновь услышать по буквам это слово. Действительно ли Филипп произнес его? Омега. Все-таки Джонни – омега. Робби был прав, когда говорил об этом, и Джонни не следовало отпираться и смеяться над всеми этими рассказами о течках, альфах, совместимостях, узлах и прочих вещах. Робби говорил правду, он ничего не придумал. Джонни уселся на постели, чувствуя боль в животе и пояснице – после вчерашнего тело все еще яростно противилось любому движению. За голосом Филиппа, словно из глубины сознания пробился и другой – тот, что принадлежал Няне. Наверное, так случилось из-за того, что Филипп вчера очень сильно напомнил ее Джонни, когда объяснял, почему сделал то, что сделал. «Но омега с омегой – это противоестественно». Джонни был еще совсем маленьким, когда услышал эти слова, но серьезность, с которой они были произнесены, привлекла его внимание и заставила запомнить каждый звук. Он до сих пор хранил в памяти этот странный разговор, и только теперь понял, что тогда Няня говорила о нем и Артуре. Стало быть, Артур тоже омега. Все они на ферме были омегами, и никто из них не был болен скверной. Филипп знал все это время – знал и продолжал лгать, как и Няня. Можно было, конечно, продолжать лежать в постели, но Джонни не настолько плохо себя чувствовал, чтобы оставаться неподвижным. Кроме того, он знал, что не мог постоянно избегать Филиппа, а поскольку тот не запрещал ему ходить по дому, он вполне мог выйти из спальни и осмотреть место, в котором находился. Ему не было любопытно, но для собственной безопасности и спокойствия Джонни хотел знать, кто еще находился в этом доме, и как здесь все было устроено. Он много думал, и все его мысли были какими-то странными и сбивчивыми, они постоянно менялись или наслаивались друг на друга, так что ни к каким выводам прийти не удалось. Одно было ясно точно – вчерашний вечер изменил его жизнь навсегда. Больше ничего не могло быть таким же, каким было раньше. От этого становилось страшно, но, немного подумав, Джонни решил, что ему вообще не очень нравилось все, что было до этого. Ему не было страшно или грустно от того, что приходилось прощаться с той частью жизни, но было очень больно, что все это происходило таким отвратительным образом. Побродив по дому, Джонни понял, что в нем никого не было. Он был одет в белую рубашку и просторные пижамные штаны, и никакой другой одежды ему не оставили, так что он прямо в таком виде решил отправиться в ванную комнату и хотя бы умыться. Найти нужное помещение было просто – в доме их было несколько, и Джонни просто выбрал первую попавшуюся ванную комнату. Внутри было красивое зеркало в ровной раме без украшений – оно висело прямо над чашей умывальника. Остановившись перед ним, Джонни направил взгляд в свое отражение и с некоторым удивлением понял, что его лицо не изменилось. Когда он видел Филиппа в последний раз, у того была припухшая губа, но у самого Джонни ничего подобного не было. Совершенно невредимое лицо навело его на еще одну неожиданную мысль. Филипп дорожил его лицом. Может, стоило сделать ему подарок? Если это лицо так сильно привлекает Филиппа, что он не может сдержать свое желание, это можно исправить. Сомнения по-прежнему одолевали его, и Джонни испытывал самые противоречивые чувства – с одной стороны, он был благодарен Филиппу за доктора, лекарства и покой, но с другой, все же злился и ненавидел его за произошедшее. Так не лучше ли было избавить их от страданий одним махом? Если бы Джонни утратил привлекательность, тогда и Филипп перестал бы страдать и делать разные отвратительные вещи. Осмотрев полку с разными баночками и коробочками, Джонни заметил бритву. Еще пару лет назад он играл с бритвой Филиппа, раскручивая ее и вынимая лезвие. Только каким-то чудом не порезавшись, Джонни изучил весь механизм и пришел к выводу, что он был любопытным, но абсолютно бесполезным. Теперь ему казалось иначе – взяв голое лезвие в руку, он вернулся к зеркалу и с неприязнью уставился в свое отражение. Это чертово тело виновато в том, что произошло. Если бы можно было избавиться от этого тела и вселиться в другое, Джонни почувствовал бы себя гораздо лучше, но этого нельзя было сделать. Значит, можно было поступить по-другому – исправить это тело, сделать его новым и более подходящим для нормальной жизни. Был ли он таким красивым, каким видел его Филипп? «Мой котеночек самый красивый в мире». Джонни фыркнул, представив лицо Филиппа, когда тот увидит, во что превратился его котеночек. Ко всем чувствам прибавилось еще и мстительное предвкушение – все-таки очень хотелось сделать хоть что-то в отместку за то, что вчера Филипп использовал его как какой-то предмет. Конечно, будет очень больно, но ради этого стоит потерпеть и постараться. Если порезать щеку, начертив на ней глубокий крест, насколько ярким получится шрам? А что если начертить не крест, а просто какую-нибудь уродскую загогулину, чтобы выглядело еще хуже? Можно испортить и лоб – это будет еще полезнее, потому что… На какой-то короткий миг Джонни показалось, что это было лучшей идеей в его жизни – решить проблемы одним махом и избавиться от Филиппа. Изменить свое тело и перестать его ненавидеть. Может быть, тогда ему полегчает? Они оба станут свободными, а это лучшее, что можно представить. Мысли были такими быстрыми и яркими, они будто подталкивали его вперед, чтобы он сделал это скорее. Джонни поднес бритву к своему лицу, не прекращая смотреть в зеркало. Еще немного, и все закончится. Будет больно, но это пустяки. «А как насчет бритья? Ты хоть раз в жизни брился? Нет, верно? Филипп наверняка бреется, и ты знаешь, как это происходит. Может быть, бритва даже хранится в твоей квартире, потому что он ночует у тебя, и с утра должен приводить себя в порядок. Но тебе это не нужно, потому что ты омега. Ни разу в жизни бритва не касалась твоей щеки, могу поспорить, и это очень здорово. Пусть так продолжается и дальше. Это тоже прекрасно – что тебе не нужно скрести свое лицо острыми предметами». Джонни остановился, слыша эти слова – Робби сказал их в одной из первых телефонных бесед. Он даже не подозревал, что запомнил их, но теперь они отчетливо всплыли в памяти. Омега. И Артур тоже омега. Так говорил Робби, а все, что он сказал – правда. «Ты можешь родить ребенка, Джонни. Представляешь? Может быть, тебе даже хотелось этого, просто ты никогда себе в этом не признавался, потому что думал, что болен». Лезвие звякнуло о фарфоровую чашу умывальника, сползая к сливу, и Джонни уперся руками в холодные края, наклоняясь к зеркалу и глядя в свое лицо. Родить ребенка когда-нибудь? Он всматривался в свои черты и думал, что если когда-то захочет родить ребенка, то пожалеет, что изуродовал себя. Как показать свое лицо младенцу, как признаться, что сам сделал себя таким? Как объяснить, зачем это понадобилось? «Мир такой большой, Джонни, ты не можешь себе представить. И если я увезу тебя, то многое смогу показать. Тебе понравится, у тебя цепкий ум, и ты быстро учишься. Омегой быть вовсе не плохо, ты можешь делать все то же, что и остальные люди. Учиться, работать, тратить свои деньги и отдыхать, как нравится». Когда-то они с Артуром мечтали, что у них будет дом, в котором они будут жить вдвоем – далеко от других людей. Они мечтали, но уже тогда не верили, что это когда-то произойдет – желать, не значит надеяться и ожидать чего-то. Но что если и вправду такое можно сделать? «Джонни, я очень хочу вновь увидеть тебя. Не знаю, говорил ли тебе Филипп, но ты красивый. Представляешь, если у тебя родится ребенок, он будет походить на тебя? Говорят, это счастье». Робби тоже считал его красивым. Тогда Джонни только засмеялся и не поверил, а теперь, глядя в свое лицо и думая, что совсем скоро оно необратимо изменится, Джонни почувствовал страх. Если он сделает это, то Робби больше никогда не будет считать его красивым. Он сам больше никогда не сможет забыть о том, что произошло. Зачем делать это? Джонни отпустил края чаши и отступил подальше, почти к противоположной стене, наблюдая за своим отражением – оно становилось все меньше, и теперь можно было заметить, насколько он сам был испуган. Издалека он казался себе немного другим, чем с близкого расстояния. Он вспомнил, как однажды подрался с Касси, и очень сильно его обидел. Касси тогда оторвал от его рубашки пуговицу, и она потерялась в поле. Вместо той пуговицы пришили другую, и после этого среди синих пуговок оказалась одна белая – Няня перебрала старые пуговки и пришила ту, что подходила по размеру. Джонни носил эту рубашку еще два года, прежде чем она перешла младшим. Но, даже видя ее на младших и замечая эту белую пуговицу, он вспоминал тот день, когда они с Касси дрались как сумасшедшие и кричали друг другу самые обидные слова. Эта белая пуговица преследовала его стыдом и раскаянием несколько лет, пока рубашка не изодралась в клочья, и ее не выбросили. Кстати, пуговицы не исчезли даже тогда – их отрезали и бросили в специальную коробочку, где хранились металлические крючки от старой одежды, булавки и другие пуговки. Наверное, эта проклятая белая пуговица до сих пор лежит где-то на ферме, и если Джонни ее увидит, то опять вспомнит тот день. Если он изуродует себя, то никогда – никогда! – не сможет освободиться. Шрамы будут напоминать о том, что сделал Филипп. Видя себя в зеркале, он будет всегда думать о произошедшем, чувствовать все то же, что и вчера, пока Филипп… Нельзя связывать свое лицо с этим. Нельзя делать с лицом то же самое, что Филипп сделал с его сердцем. * Робби почти не спал. Как только Джонни бросил трубку, он понял, что их застали врасплох. Покружив вокруг телефонного столика пару минут, Робби, поддаваясь неконтролируемой панике, схватил ключи и помчался к машине, на ходу вспоминая адрес, записанный в книжке. Через полчаса он уже был у дома Джонни, а еще через пять минут стучал в дверь – хорошо, что за время их разговоров ему удалось выяснить, в какой именно квартире жил Джонни. Робби даже не знал, что стал бы делать, если бы ему открыли. Наверное, он бы совершил убийство или нанес тяжкие увечья Филиппу, потому что в тот момент он себя почти не контролировал. Ему очень повезло не попасть в аварию по дороге, он совсем не помнил, как добрался до нужного места, но потом, сидя под так и не открывшейся дверью, он думал, что совсем потерял себя из-за нахлынувшего страха. Переведя дух, Робби прошел к лифту, и только тогда услышал, как открылась одна из соседних дверей. Судя по всему, из дома выглянула женщина, которая не решилась пройти дальше и посмотреть, кто тут барабанил в дверь и шумел на весь подъезд. Робби довольно быстро подавил желание вернуться и спросить, известно ли ей что-нибудь о Джонни – сейчас не стоило показывать свое лицо. Не он один умел задавать вопросы. Он просидел в машине до утра, несколько раз переставлял ее в разные углы двора, объезжал дом со стороны дороги и смотрел в окна, но так ничего и не заметил. Квартира была пустой, все окна оставались темными. Утром Робби вернулся домой и позвонил Джонни еще раз, но никто не подошел к телефону. Он продолжал названивать, пока был на работе и отвлекался на это через каждые десять минут, из-за чего страдали все дела – Робби был просто не в силах сосредоточиться на документах, письмах и отчетах. Он даже несколько раз прерывал важные переговоры и отказался от обеда с Эриком, потому что не мог отойти от телефона. Все, что у него оставалось – телефонный номер, который мог дать хоть что-то. После обеда на его звонок все-таки ответили. Точнее, с той стороны просто сняли трубку. Когда к телефону подходил Джонни, он всегда начинал с вопроса, уточняя, кто именно ему звонил – Филипп или Робби. На этот раз трубку подняли, но не сказали ни слова. Робби со своей стороны тоже притаился, хотя в этом не было необходимости – он был почти уверен, что с той стороны точно так же ожидал ответа Филипп. – Мне наплевать, кто ты, – через минуту все-таки сказал Филипп. – Можешь больше не искать его. Робби нажал на рычаг и сбросил, не дожидаясь, пока Филипп добавит что-то еще. Паника, которая почти убила его вчера вечером, отступила, и теперь Робби был готов к более полезным действиям. Он почти сразу позвонил Эрику, извинился за отмененный обед и пригласил его на ужин. Эрик даже предложил ему отправиться куда-нибудь после ужина, подразумевая один из закрытых «клубов», и Робби согласился – ресторан не подходил для личных разговоров, а тесные комнатки в запрещенных заведениях были вполне себе безопасными. Конечно, гарантий никто не давал, но там, по крайней мере, можно было остаться наедине хотя бы на несколько минут. Филипп в этот вечер не собирался к ним присоединяться, и Робби даже удивился – он ожидал, что после сегодняшнего «разговора» тот захочет показаться и как-то закрепить эффект. Разумеется, Филипп не мог не предположить, что Робби и был тем самым человеком, с которым Джонни говорил по телефону. Почему же он не хотел встретиться? На размышления об этом не было времени, поскольку Робби все равно не мог ничего сделать. Оставалось надеяться, что Филипп не убьет Джонни, пока Робби будет договариваться с Эриком. В комнате с приглушенным темно-желтым светом Робби попросил хозяйку заведения оставить их наедине на некоторое время, пообещав, что позднее они обязательно к ней обратятся. Эрик заинтересованно слушал, как он говорил, не скрывая своего любопытства и ожидания. Наверняка он понял, что у Робби было какое-то дело еще днем, когда тот вдруг отказался от обеда, а потом резко передумал и назначил встречу за ужином. – И о чем ты хотел поговорить? – спросил Эрик, как только их оставили наедине. – Дай мне адрес Филиппа, – сказал Робби без промедлений и попыток как-то покрасивее подать свою просьбу. – Не тот, что он указывает в документах, а настоящий, где он живет. И не спрашивай, зачем он мне понадобился. Эрик уселся в огромное кресло, в котором могли уместиться три человека, и прижался лбом к обивке, повернув голову набок и прикрыв глаза. Постучав указательным пальцем по нижней губе, он вздохнул и повернулся к Робби. – Это из-за Джонни? – спросил он. – Да. Я просил тебя не спрашивать, но если ты все-таки спросил, то отвечу честно. – Тебе лучше не тянуть к нему руки, Филипп из-за него с ума сходит. – В худшем случае я потеряю одного из множества возможных заказчиков. – Не ты, а твоя компания. – Компания может поставлять резину кому угодно, исключение составляет только военная промышленность, – ответил Робби. – У вас в Петрии много омег? Ты многих видел? – неожиданно спросил Эрик. – Я вот только одного видел. Двоих, если Джонни тоже омега. Он похож на них? – Похож, – согласился Робби. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и скинул пиджак, потому что в комнате было душно – в мае можно было хотя бы иногда открывать окна, но здесь этим почему-то пренебрегали. Усевшись на кровать напротив Эрика, Робби остановил на нем свой взгляд. – А где ты еще видел омегу? – через некоторое время спросил он, так и не дождавшись от Эрика никаких пояснений. – Буквально на прошлой неделе. Я все время думал, чем же омеги отличаются от нас. Приятнее ли трахаться с омегой, чем с женщиной? Оказалось, что это и вправду очень здорово, но мне все-таки больше нравятся женщины. Отсутствие груди оказалось очень серьезным недостатком на мой взгляд. Но несколько дней назад я узнал, что омега, с которым мне посчастливилось провести ночь, умер. Ни разу не слышал, чтобы девушки из заведений убивали себя. Может быть, такое и происходит, но я об этом не слышал. – Любой человек может убить себя, если он несчастен, – сказал Робби. – Нет, Робби, ты должен понять одну вещь, – оттолкнувшись от спинки кресла и наклоняясь вперед, сказал Эрик. – Тот омега был просто роскошным. Я таких красивых парней никогда в жизни не видел – губы, глаза, голос, даже подбородок… все было идеальным. Он был как будто создан для любви, и поскольку я был с ним в течку, он отдавался с такой страстью, какой я ни у кого не видел. Мне казалось, что он был доволен, и я даже договорился с его хозяином о следующей встрече, но тот позвонил мне совсем недавно и сказал, что сделка отменяется. Я почувствовал себя так, словно это я его убил. Убил, занимаясь с ним сексом. Убил поцелуями, оргазмами? Я был добр к нему, не оставил на нем ни единого следа и ни разу не оскорбил, но он все равно убил себя. – Возможно, не из-за тебя. – Но я был с ним, – покачал головой Эрик. – Признаюсь честно, до этого, подозревая, что Джонни омега, я очень хотел если не трахнуть его, то хотя бы поцеловать и подержать в руках. После того, что произошло, я хочу, чтобы Джонни убрался из этой страны. Если он омега, а Филипп его хозяин, то рано или поздно он тоже себя убьет. Омеги не созданы для этой страны, им лучше жить в другом месте. – Эрик, ты не можешь считать себя убийцей, – сказал Робби. – Но ты упомянул хозяина. Что это за чертовщина с хозяевами омег? – Я нашел того омегу… – Ты знал, как его звали? – перебил его Робби, потому что слушать рассказы о каком-то безликом омеге было уже невозможно. – Кассиус, если это настоящее имя. По крайней мере, он так себя назвал. – Тогда называй его Кассиусом. Эрик приподнял брови и посмотрел на Робби внимательнее прежнего. Возможно, этой своей просьбой Робби навредил себе, но сейчас он не мог поступить иначе. У каждого человека должно быть имя. – Хорошо, – медленно кивнул Эрик. – Я нашел Кассиуса через одного человека, обещавшего свести меня с его хозяином. У каждого омеги в этой стране должен быть хозяин. – И как они появляются – эти хозяева, я имею в виду? – Откуда мне знать? Наверное, они как-то покупают омег, только не спрашивай, где, я все равно не знаю. Мне сказали, что на самом деле хозяев больше, и чаще всего они омег не продают, но Кассиус, видимо, своему надоел или просто… или просто его хозяин не мог провести с ним течку, и решил немного заработать. Кажется, его хозяин был простужен. – Мразь, – вставил Робби. – Не тебе судить его, ты же тоже здесь развлекаешься, пусть и без особого удовольствия, – возразил Эрик. – И никто тебе не гарантировал, что эти девушки здесь по доброй воле. – Это понятно. Но здесь тот самый тип заведения, где на меня могут пожаловаться за синяки или плохое поведение. Пару раз при мне каких-то мужчин сюда и вовсе отказались впустить. – Ладно, я понял, тебя этим не пронять, – кивнул Эрик. – Если откровенно, то продажа омеги, который почти без сознания и только и думает, как бы ему потрахаться, конечно, дело грязное. Это как если бы девочек продавали под опиумом, чего здесь, к счастью, не делают. Но хозяин Кассиуса в этом, видимо, ничего плохого не находил. И потом он был в возрасте. Наверное, ему это было тяжело – Кассиус требовал много, даже мне под конец стало как-то грустно от осознания собственной ограниченности. В общем, мы никогда не узнаем, почему хозяин решил продать Кассиуса, и почему он продолжал это делать. Робби почувствовал, что если не откроет окно, то просто умрет. От разговора о несчастном Кассиусе стало дурно, и он распахнул окно, почти высунувшись на улицу, чтобы хоть как-то взбодриться. Так вот что происходит в чертовом Аммосе с омегами? А куда деваются альфы? – Ты хоть помнишь, о чем мы говорили? – спросил Эрик, тоже подходя к окну и усаживаясь на подоконник так, чтобы можно было прислониться к раме. – О Джонни. О том, что мне нужен адрес Филиппа. Услышав голос Филиппа еще днем, Робби понял, что тот был не в том состоянии, чтобы отпускать Джонни куда-то. Даже если у Филиппа было сто домов, он был слишком встревожен, чтобы позволить Джонни жить где-то еще. Робби был уверен, что теперь Филипп держал его при себе. Конечно, Филипп мог бы и переехать вместе с Джонни в какой-нибудь другой дом, но это сулило бы очень уж много неудобств – прошло слишком мало времени, чтобы он успел перевезти основные вещи на новое место. Скорее всего, Джонни сейчас был там же, где жил Филипп. Впрочем, если он ошибся, это станет ясно в ближайшее время, и тогда можно будет начать работать над другими вариантами. – Я мог бы потребовать у тебя эксклюзивный договор, – глядя в ночную темноту улицы, сказал Эрик. – Но тебе повезло. Кассиус умер очень неожиданно, и я чувствую себя виноватым. Так что ты теперь мой шанс на искупление. Если Джонни омега, а Филипп его хозяин, вытащи его отсюда и увези в Петрию. Здесь ему не место. * В обед Филипп приехал домой, и Джонни пришлось поесть, хотя он успешно пропустил завтрак. Зайдя в столовую и увидев тарелку с нетронутой едой, Филипп спросил, почему Джонни не поел, но тому просто нечего было ответить. Есть ему не хотелось, и единственное, что он себе позволил – выпить немного воды из-под крана. – Не вредничай, – вздохнул Филипп, отодвигая манжету рубашки и глядя на часы. – С минуты на минуту придет кухарка, и мы с тобой пообедаем. – Я не вредничаю, просто не хочу есть, – ответил Джонни. – А есть нужно, – сказал Филипп. Как он и предупредил, совсем скоро пришла женщина, которая сразу же направилась в кухню, и Джонни попытался ускользнуть к ней, чтобы посмотреть, что она делала. Появление третьего человека в доме позволило ему почувствовать себя немного лучше, и он решил держаться поближе к кухарке, но Филипп сказал ему не мешать ей работать. Пришлось сидеть в гостиной вместе с Филиппом, пока тот читал какие-то бумаги и делал в них пометки карандашом. Джонни выбрал себе самое дальнее кресло и смотрел через окно во двор, хотя там не было ничего интересного. – Ты выходил во двор? – спросил Филипп, отрываясь от бумаг. – Нет. – Можешь выйти, если хочешь. Правда, не сейчас, а ближе к вечеру. И не выходи за забор, там тоже делать нечего. Посиди в беседке, там по вечерам прохладно. Если кто-то из соседей решит поговорить с тобой, ты знаешь, что ответить. – Солгать, что я сын твоего покойного друга, – сказал Джонни, отворачиваясь от окна и глядя на Филиппа. – Да, именно так. Но я надеюсь, никто не попытается с тобой заговорить. – А что потом? – Ничего. Я вернусь, мы поужинаем, ляжем спать. Я позвоню тебе, когда закончу работу. Джонни вернулся к окну, думая, как было бы здорово, если бы Филипп лег спать в другой комнате. За обедом они почти не разговаривали, хотя Филипп отложил все свои бумаги и ни на что не отвлекался. В такой напряженной тишине есть было практически невозможно, и Джонни с трудом впихнул в себя половину порции, сразу сказав, что больше все равно не осилит. Филипп не стал заставлять его, и просто ушел, поцеловав напоследок в макушку. Он вел себя как обычно, и Джонни возвращался к мыслям о собственной вине, и о том, что Филипп был ни в чем не виноват. Возможно, Филипп действительно поступил справедливо, потому что Джонни и вправду его обманывал – он солгал, сказав, что просто играл с телефоном. Он не играл, а говорил с Робби – делал то, что Филипп запретил ему еще в машине, когда они направлялись в «Лотту». Джонни поступал просто отвратительно, и Филипп имел полное право злиться на него, потому что его выставляли дураком, да и в целом не слушались. Оставшись в одиночестве, Джонни все-таки не стал выходить во двор, а остался в доме. Еще до прихода Филиппа он успел осмотреть почти все комнаты и изучить устройство дома, так что теперь ему было нечем заняться. Он подумал, что до возвращения Филиппа еще было время, и он мог попробовать почитать какие-нибудь книги, которые в этом доме находились в отдельной комнате. Нужно было хоть чем-то занять свою голову, чтобы не думать о Робби, разговор с которым вчера прервался самым неожиданным образом. Добравшись до полок с книгами, Джонни принялся рассматривать корешки, чтобы выбрать что-нибудь интересное, и через минуту заметил небольшую и тонкую книжицу с блестящей обложкой. Это был какой-то каталог открыток – Джонни уже давно не смотрел ничего подобного, хотя раньше, когда он еще плохо читал, такие каталоги подходили ему лучше всего. Он пролистал каталог, пробежавшись глазами по разноцветным картинкам с букетами и поздравлениями, и вдруг подумал о записной книжке Филиппа. Конечно, она была даже меньше этого каталога, но у нее была мягкая обложка, и по толщине она была примерно такой же. Эти мысли привели его к размышлениям о паспорте, о котором они с Робби говорили постоянно. Возможно, этот паспорт здесь, в этом доме, раз уж в квартире его не оказалось. Джонни вернул каталог открыток на место и прижался лбом к краю книжной полки, держась за него обеими руками и глядя в пол. Что, если паспорт действительно здесь? Даже если он не заберет этот паспорт себе, то хотя бы посмотрит на него – как он выглядит, что там за фотография, что в нем написано. Робби говорил, что в паспорте записан день его рождения, о котором Джонни никогда ничего не слышал. Все они понимали, что родились в какие-то определенные дни, но никогда не задумывались об этом всерьез и не придавали этому значения. А ведь это любопытно – узнать, когда ты родился. Зимой, весной, летом или осенью? В выходной или рабочий день? Хотя бы для этого можно было поискать паспорт и полюбопытствовать. Он почти сразу отправился на поиски паспорта, решив, что на это понадобится очень много времени. Дом был просто огромным, но большая часть комнат пустовала – внутри были только кровати и тумбочки со слоем пыли. Джонни подумал, что паспорт мог храниться в библиотеке или в маленькой комнате со столом и шкафами, поэтому искать следовало именно там. * Уже несколько вечеров Артур не мог заниматься – они с Гаспаром усаживались за тетради, но ничего не получалось. Он не мог сосредоточиться, и в результате читал очень медленно, из-за чего начинал нервничать и торопиться, а потом совсем закрывался под грузом стыда – ему казалось, что он напрасно переводил время и силы и без того уставшего Гаспара. – Хорошо, давай сегодня просто послушаем музыку, – поняв, что и сегодня Артур не сможет читать или писать, предложил Гаспар. – Культурную часть образования еще никто не отменял. В этом доме не было пластинок с классической музыкой, и Гаспару пришлось поставить джаз. Музыка решала, по меньшей мере, две проблемы – не нужно было разговаривать и смотреть друг на друга. Они оба могли просто слушать и думать о своем. Полулежа в кресле и слушая, как неторопливо перекатывалась по воздуху тонкая труба, к которой намеренно добавляли немного хрипа, Гаспар думал, что уже полностью привык к присутствию Артура. Тот, конечно, старался оставаться незаметным, чтобы никого не стеснять, но его присутствие все равно ощущалось. Поначалу Артур вообще жил только в пределах своей комнаты и не выбирался из нее без лишней необходимости, а теперь они могли вдвоем сидеть в одной гостиной и коротать вечер под чувственный и тягучий джаз. Это можно было считать большой победой. Гаспар посмотрел на Артура, желая понять, как он реагировал на музыку, и нравилась ли она ему, и заметил, что тот сидел, покачивая ногой в такт основному ритму. Он даже присмотрелся и задержался на этом движении, чтобы удостовериться, что Артур действительно качал ногой не просто так, а делал это под музыку. Удивительно, как он сумел выделить основной ритм, покрытый духовыми партиями и более громким пластом верхних ударных. Артур отмечал именно базу всей композиции, как-то обнаружив ее и распознав в ней фундамент. – Знаешь, зачем нужен этот ритм? – спросил Гаспар, поднимая взгляд на его лицо. – Нет, – ответил Артур. – Я даже не знаю, что это такое. – То, что ты сейчас делаешь ногой – раз, два, три, четыре – это ритм. Он нужен, чтобы другие музыканты держались за него. Если люди хотят танцевать, он тоже помогает не сбиться. Когда человек танцует, не чувствуя ритма, он дергается как идиот. – Танцевать, наверное, очень весело, – сказал Артур. – Я не самый большой любитель танцев, но могу показать, как это делается. Давай, поднимайся, нужно встать на середину. – Я? – удивился Артур. – А кто? Ты же не думал, что я один буду танцевать? Вот уж нет. – Но я же не умею, – замирая на своем месте, тихо возразил Артур. – Тебе и не нужно уметь, просто не бойся. Ну же, помоги мне, я один точно танцевать не собираюсь. Артур послушно поднялся со стула и подошел к нему. Они остановились в центре комнаты, и Гаспар взял Артура за обе руки, поднимая их на уровень груди и подтягивая к себе. – Встань на мои ноги, прямо на носки, – сказал он. – Я тяжелый, – осторожно заметил Артур, даже и не думая делать, как ему сказали. – Не сломаюсь, не переживай, – улыбнулся Гаспар. – Давай, вставай. Пальцы, которые он держал в своих руках, напряглись, и Артур все-таки поднялся на его ноги, приближаясь вплотную. Гаспар ощутил волнение от того, что в его личном пространстве оказался другой человек. Прошло не меньше полугода с тех пор, как кто-то приближался к нему настолько, насколько это сделал Артур, пусть и под давлением. Гаспар осторожно переложил одну руку на его спину, поддерживая сразу под лопаткой, а второй переплел их пальцы и подтянул его поближе, одновременно напрягая локоть, чтобы Артур мог удержаться. Артур был совсем легким, к тому же, его тело было послушным и быстро отзывалось на любые движения – он как будто инстинктивно знал, как нужно было держаться, чтобы Гаспару было легче вести его. Еще минуту назад Гаспар полагал, что дело усложнится из-за страха и неловкости, но Артур, если и боялся, то совсем чуть-чуть – явно не до такой степени, чтобы деревенеть в чужих руках. – Сейчас я буду переступать, а ты просто следуй за моими шагами. Я делаю первый шаг. Он переставил ногу, приготовившись к тому, что в первый раз Артур не удержится – так обычно бывало, когда Гаспар учился этому трюку с девчонками еще во время учебы в колледже. Однако Артур удивил его, успев отреагировать с одного раза, так что первый шаг удался. – Второй шаг, – предупредил Гаспар, слегка меняя направление. Вести Артура было легко – он оказался сильным, с хорошей реакцией и балансом. До этого Гаспар не представлял, каким было тело Артура, поскольку прикасался к нему, только когда тот болел и был почти без сознания. Теперь он открыл для себя много нового – Артур был очень чутким и послушным, он умел управлять своим телом, несмотря на то, что долго жил взаперти и почти ничем не занимался. – Мы кружимся, – вполголоса сказал Артур, когда они сделали уже несколько шагов. – Мы танцуем, – поправил его Гаспар. – Я уже давно этого не делал, – сказал Артур. – И никогда не делал этого так, как вы. С вами это гораздо приятнее и правильнее. – Правильнее? – Да. Как будто мы ближе к музыке. – Если ты будешь танцевать чаще, в какой-то момент почувствуешь, что ты не просто ближе к музыке – ты сможешь стать этой музыкой ненадолго. – Стать музыкой? – По крайней мере, тебе может так показаться. – Я бы хотел. – Ну… тогда будем танцевать время от времени, если ты не возражаешь. В свет выходить ты все равно не хочешь, хотя бы так развлекайся. Артур улыбнулся и сразу спрятался, опуская голову. – Спасибо вам, – сказал он. – Я почти ничего не знал до встречи с вами. – Я рад показать тебе хоть что-то, – ответил Гаспар, чувствуя себя неловко и радуясь тому, что Артур смотрел в другую сторону. * С большим трудом дождавшись одиннадцати часов дня, Робби снял телефонную трубку и, сделав глубокий вдох, принялся набирать номер, который за ночь выучил наизусть. Этот номер также дал Эрик, который порекомендовал Робби для начала позвонить, чтобы удостовериться в том, что Джонни был в доме. Эрик также дал Робби все номера, которые были ему известны, и Робби выписал их на отдельную страницу, пообещав попозже обязательно отблагодарить его за такую огромную помощь. Никто не подходил к телефону, но Робби подумал, что не отступит, пока не позвонит, по меньшей мере, раз десять. Длинные гудки раздражали слух и казались слишком громкими, и Робби казалось, что он прослушал уже двести таких гудков, прежде чем на той стороне все-таки ответили. – Филипп? Робби уронил трубку, и она со стуком отлетела от ножки стола, закачавшись на толстом проводе. Ругая себя последними словами и одновременно боясь поверить своему счастью, он подобрал трубку и прижал ее к уху. – Джонни, это я. Теперь… теперь я могу сказать, что ты меня знаешь. – Робби? – Это я, да. – Ты… а зачем ты позвонил? Филипп давно ушел. – Я знаю, Джонни. Я искал тебя, и мне очень крупно повезло, что ты здесь. Ты цел, Филипп ничего с тобой не сделал? Ты останешься в этом доме до завтрашнего дня? Джонни вздохнул. – Мне страшно говорить по телефону, – сказал он уже тише. – Я останусь здесь еще на несколько дней. – Подожди немного, сегодня вечером я тебя заберу. Плевать уже на чертов паспорт, мы что-нибудь придумаем или просто закажем тебе фальшивый на первое время. Главное вывезти тебя из страны. – Робби… я нашел какой-то паспорт, но он, кажется, не мой. Там не мое имя. – А фото? – почувствовав, как сердце забилось быстрее, спросил Робби. – Фото, кажется, мое, только какое-то страшное и маленькое. Но там не мое имя, так что это может быть не мой паспорт. – Какое там имя? Если это… Джон или Джонатан, то это твое имя. Никого не зовут Джонни изначально, это имя… оно как бы производится от другого имени, похожего на… – Нет. Там написано другое. Совсем не похоже на Джонни. – Что там такое? – Седжон. Так написано. Робби прижал к пылающей щеке свою холодную ладонь и засмеялся. – Значит, вот как тебя зовут на самом деле. Какое имя красивое, Джонни. Оно настоящее. От имени Седжон тоже можно вывести имя Джонни. Это твое имя, я уверен. – Почему? Оно какое-то чужое! – Потому что меня тоже зовут не Робби. Когда мы с тобой встретимся, я покажу тебе свой паспорт, и ты удивишься. – А… ну, тогда ладно. А если это все-таки чужой паспорт? – Нет, это точно твой. Я уверен, что это твой паспорт. Седжон – это имя… оно азиатское, как раз такое, какими называют людей вроде тебя и меня. – Таких узкоглазых, да? – Да, – опять начиная смеяться, согласился Робби. – У таких узкоглазых встречаются странные имена. У меня оно тоже такое. – Но даже если это мой паспорт, я не хочу, чтобы ты называл меня Седжоном. – Не буду, – пообещал Робби. – Если только иногда. Хотя сначала я должен забрать тебя. Если паспорт рядом с тобой, постарайся взять его. Он нам обязательно понадобится. – Я… я буду ждать тебя, – сказал Джонни. – А теперь я должен уйти и оставить телефон в покое. Не могу долго… вдруг Филипп вернется. – Конечно. Конечно, Джонни. После разговора Робби еще некоторое время подержал трубку, глядя в мелкие отверстия, через которые несколько мгновений назад доносился голос Джонни. Пока что все складывалось так хорошо, что в это было сложно поверить.