Джонни и Артур

Июль 1945 Джонни забрали еще весной, но Артур так и не привык, что его не было на ферме, а сам он оставался за старшего. Он усердно трудился, будил и умывал младших, заботился о животных, говорил, что нужно делать и следил, чтобы все были сытыми и чистыми – в течение дня не удавалось даже присесть ненадолго, но Артур все равно думал о Джонни постоянно. Даже незаметные мелочи напоминали о нем. После Джонни осталось много вещей – его любимое ведро, в котором он носил воду, его любимые цветы, любимая еда, любимые запахи и даже погода. Джонни любил тонкие облака – не большие и пышные, а те, что были будто размазаны по небу полупрозрачным слоем. Джонни любил легкий ветер, скользивший по лицу. Джонни любил погружать руки в холодную воду, а потом сжимать и разжимать кулаки, пропуская ее через пальцы. Джонни любил застилать постель отглаженным бельем. Все это напоминало о нем, и Артур не мог ничему радоваться, потому что думал, мог ли Джонни наслаждаться всеми этими вещами в другом месте. Няня все время говорила ему, что тосковать настолько по еще живому человеку просто грешно – Джонни продолжал жить, а не умер, и убиваться не следовало. Артур все это понимал, но все равно очень скучал и по вечерам ворочался в постели без сна, стараясь представить, где спал Джонни, была ли у него удобная постель, хорошо ли он себя чувствовал. Ему казалось, что поток этих мыслей невозможно ничем прервать, и когда-нибудь он сам сойдет с ума, но в один из дней цепочка воспоминаний и размышлений о Джонни разорвалась. Благодаря постоянным напоминаниям Няни о скором прибытии других маленьких детей, Артур понимал, что ему тоже предстояло отправиться куда-то в другое место, но он не думал, что все будет настолько быстро. Кроме того, страх перед неизвестностью не преследовал его, поскольку он постоянно был занят мыслями о настоящем, пусть даже и неизвестном – о том, что происходило с Джонни и другими ребятами, покинувшими ферму. От него словно оторвали половину, когда уехал Джонни, и заполнить эту пустоту было нечем. Поэтому когда Няня сказала ему оставить работу в конюшне, помыться и сменить одежду, Артур почувствовал совершенно новый страх. Он понял, что теперь пришла его очередь оставить ребят, и теперь Феб должен был остаться за старшего. Но разве это было справедливо? Когда-то, еще до прибытия Дина, Феб был самым младшим на ферме. Он всего боялся, часто выводил Няню из себя и становился причиной общих наказаний, но его все равно любили. А теперь он должен был выполнять всю самую тяжелую работу и отвечать за младших – в том числе и за тех, кого Артур еще не видел. Ему сказали поторапливаться, поэтому Артур даже как следует не обтерся полотенцем и сразу же натянул рубашку, противно застревавшую на локтях и плечах. Он волновался и боялся встречи с незнакомым человеком, машину которого успел заметить за воротами. Дин рассказывал, что перед тем, как Джонни исчез с фермы, у ворот тоже стояла чужая красивая машина. – Артур! За дверью его поймал Дин, который, наверное, услышал новости и сбежал из свинарника. Он был взволнован и расстроен, его руки дрожали, когда он обнял Артура и прижался лицом к его груди. Дину исполнилось тринадцать, но он был мал ростом, и на вид ему можно было дать не больше одиннадцати. – Артур, тебя заберут, – пробубнил он, прижимаясь крепче. – Я не хочу, чтобы ты уходил. – Мне придется уйти, чтобы на ферме было место для новых детей, – обнимая его в ответ, сказал Артур. – Не нужны здесь другие дети, я хочу, чтобы ты остался, – шмыгая носом и уже начиная плакать, сказал Дин. – Почему нельзя жить всем вместе? – Так надо. Здесь деткам будет хорошо, а там, где буду жить я, наверное, нужны уже выросшие ребята. Может быть, там работа потяжелее. – Ну и что? У нас тут тоже тяжелой работы хватает. Послышались тяжелые шаги, и в коридор вышла Няня. Она строго посмотрела на Дина и сказала ему, чтобы он не мешал. – Я хочу попрощаться! Почему нельзя хотя бы проводить? Когда уехали Касси и Джонни, вы нам даже ничего не сказали! – возмутился Дин. – Разве нельзя хотя бы обняться на прощание? – Может быть, Артур вернется, – сказала Няня. – Никто не знает, что будет потом. Так что не нужно думать, что вы расстаетесь навсегда. – Митчелл не вернулся, и Касси тоже, хотя прошло уже много времени, – прошептал Дин. – Джонни не вернется, и Артур тоже. Когда-нибудь и я узнаю, куда вы их отправляете. Когда попаду в то место, чтобы тоже никогда не вернуться. – Ты считаешь, что я вас в ад отправляю? – подходя ближе, опасно тихим голосом спросила Няня. – Думаешь, я вам зла желаю? – Вы ничего не рассказываете, – ответил Дин. – Я приготовлю пылевыбивалку. Когда Артур уедет, я буду готов. Артур обнял его покрепче и, наклонившись к его уху, прошептал: – Не ссорься с Няней, я же столько раз просил. Если я уеду и буду знать, что тебя тут бьют, как мне это пережить? – Меня и с тобой побьют, никакой разницы нет. Хотелось сказать, что разница есть – Артур все же хотел знать, что происходило на ферме, страдать вместе с родными людьми так же, как и радоваться с ними. Он даже открыл рот, но Няня прервала его, сказав, что его уже заждались. В комнате его ожидал Томас. Артур никогда не видел таких людей – Томас был высоким, даже выше Фермера, хорошо одетым, широкоплечим, с приятным низким голосом. Он сразу же протянул Артуру руку, а потом зачем-то взял и вторую его ладонь и некоторое время подержал их. Артур чувствовал себя неудобно, но старался не показывать этого. Потом Томас сказал, что отвезет его в другой дом на той самой машине. Няня разрешила Артуру взять с собой некоторые вещи, и Артур взял только одну смену белья, надеясь оставить всю остальную одежду младшим. Собираясь выйти из комнаты, он услышал, как кто-то шуршал под окном. – Вы чего? Я же не умираю, – выглянув и увидев всех младших, столпившихся под окном, улыбнулся Артур. В груди защемило, на глаза навернулись слезы. Уезжать страшно не хотелось, и стало стыдно, что все последние дни он потратил на мысли о других, а о младших заботился почти бездумно, просто делая все, к чему привык. – Артур, не давай себя обижать, – попросил Феб, который стоял прямо под оконной рамой. – Ты тот еще рохля, когда нужно защитить себя. За нас ты даже убить можешь, а ради себя и пальцем не пошевелишь. Только ты же уезжаешь, и нас с тобой не будет. Так что уж теперь заботься о себе. Все равно у тебя больше никого не останется. – Дурашка, – протягивая руку, чтобы потрепать его по волосам, вздохнул Артур. – Вы всегда у меня будете. Я люблю всех вас очень сильно. В горле застрял ком, и Артур с большим трудом проглотил его, чтобы успокоиться и выйти к Томасу в нормальном виде. – Куда мы поедем? – спросил он уже с заднего сидения автомобиля, когда Томас выехал на дорогу. – В дом, где ты будешь жить, Артур. Тебе больше не придется работать, ухаживать за животными и вытирать сопливые носы. Ты будешь жить один, и я буду навещать тебя иногда. – А что я буду делать? – Ничего. Возможно, только содержать в порядке место, в котором живешь. И слушаться меня, конечно. Но ты же умеешь слушаться? Тебя ведь этому научили, верно? – Конечно, – кивнул Артур. Слушаться он умел лучше всего, но сейчас ему очень хотелось нарушить все мыслимые правила приличий, открыть дверь машины и выпрыгнуть на полном ходу, чтобы помчаться обратно на ферму. Он не сделал этого, потому что не знал, как открывалась дверь. Он вообще больше ничего не знал. * Июнь 1948 Конечно, доктор Кэррик не мог не понять, что Артур омега, особенно после того, как Гаспар попросил осмотреть его. Однако даже спустя несколько месяцев доктор Кэррик так ничего и не сказал и даже не намекнул о своих догадках. Теперь Гаспар собирался навестить его вместе с Артуром, чтобы уже прямо задать несколько вопросов. Они договорились о встрече заранее, и к обеду уже были в клинике, где их ждал доктор Кэррик, еще вчера пообещавший освободить два часа на осмотр и консультацию. Гаспар не стал говорить по телефону, что собирался жениться на Артуре и поэтому интересовался циклами его течек, но он полагал, что доктора это не смутит. Было приятно убедиться в своей правоте – доктор Кэррик и бровью не повел, услышав эти удивительные для Аммоса новости. Он спокойно выслушал Гаспара, а потом попросил его выйти из кабинета, а Артуру предложил прилечь на кушетку, находившуюся прямо рядом со столом. Гаспар всегда считал, что для осмотров необходимо отдельное помещение, но доктор, видимо, экономил свое время. Через пятнадцать минут доктор пригласил Гаспара внутрь, отдал ему несколько бумажек и сказал, что Артуру необходимо сдать анализы, а затем вернуться. Конечно, привилегированное положение Гаспара позволяло ему пользоваться некими преимуществами – например, результаты анализов можно было получить уже через час. Медсестра увела побледневшего и немного расстроенного Артура, чтобы он мог сдать анализы, а Гаспар остался, надеясь поговорить с доктором. – В целом он в порядке, – сказал доктор Кэррик, снимая очки. – Однако ему следует лучше питаться и набрать вес. Я не специалист в области здоровья омег, но думаю, что течки обязательно начнутся в ближайшее время. Проблема в том, что ни в этой клинике, ни в какой-либо другой нельзя найти подходящего специалиста. Если начнутся серьезные проблемы, придется везти его за границу. Впрочем, он сказал, что в последний раз течка была поздней осенью – как я понял, это было еще до пневмонии, но потом начались холода, и он заболел. Поэтому есть все основания думать, что течки возобновятся, как только он придет в норму. К тому же, как я и говорил, ему не помешает немного поправиться. Он много двигается? – Не могу сказать. Когда я его вижу, он… двигается не очень много. Чем он занят в течение дня, я не знаю, но могу предположить, что он старается не мешать домработнице и сидит в своей комнате. – Если при малоподвижной жизни он все еще такой худой, это значит, что он очень мало ест. Проследите, чтобы он нормально питался, начал больше гулять. Сейчас тепло, солнечный свет ему явно не помешает. Круги под глазами тоже не показатель хорошего здоровья. Вскоре Артур вернулся, правда, теперь уже без медсестры. Доктор Кэррик сказал ему почти все то же самое, объяснив, что есть нужно три раза в день и желательно не отказываться от сладкого. Артур заверил его, что он хорошо ел, но Гаспар подумал, что у доктора Кэррика было другое представление о нормальном питании. – Ваш истощенный вид плохо говорит о вашем будущем муже, – сказал доктор Кэррик. – Это и его невнимательность тоже. Вы ведь живете в одном доме? И Гаспар не позаботился о том, чтобы вы получали все необходимое. – Обо мне хорошо заботятся, – поднимая почти испуганный взгляд, сказал Артур. Доктор Кэррик пожал плечами и не стал ничего добавлять. Он был мудрым человеком и уже понял, что ради самого себя Артур вряд ли начнет стараться, но если намекнуть, что от его здоровья зависит доброе имя другого человека, он может вполне поднапрячься. Они побеседовали еще немного, и Артуру пришлось рассказать, что он прожил в отдельном доме несколько лет. Иногда хозяин дома, которого Артур так и не назвал по имени, видимо, не желая вредить Томасу даже после смерти, увозил его куда-нибудь, но обычно это продолжалось недолго. Доктор Кэррик попросил его описать свой рацион, и Гаспар подумал, что Томасу действительно повезло умереть в автокатастрофе – иначе он действительно убил бы его своими руками. Артур привык есть помалу и ничего не просить, к тому же, ему почти не давали сладкого. Он сказал, что в конце лета и в течение всей осени разрешалось срывать яблоки в садике, и после этого Гаспар совсем разозлился. Причины злости были самыми непонятными. Казалось очень несправедливым, что теперь некому было отомстить за то, что Артур страдал все это время и терпел лишения. Артур обходился яблоками, которые росли, можно сказать, сами по себе? Невероятная щедрость. И подумать только, ему еще требовалось разрешение, чтобы срывать или подбирать их. – Послушайте меня, – с тяжелым вздохом сказал доктор. – Трещины на губах, головокружение, тусклые и выпадающие волосы – все это говорит, что ваш организм угасает. А вы молодой человек, вы еще продолжаете развиваться. Угасать вам разрешается только в преклонном возрасте, а не сейчас. К тому же, в прошлый раз я назначил вам курс антибиотиков, после которого следовало употреблять даже больше питательных веществ, но вы, как я понял, этого не делали. Его прервал стук в дверь, и Гаспар даже вздохнул с облегчением – ему казалось, что доктор Кэррик был слишком строг к Артуру. – Прошу прощения, это Лили, вдова нашего общего знакомого, – сказал доктор, прежде чем разрешить посетителю войти. Показалось, что слова, которые еще не растворились в воздухе, могли как-то задеть Лили, вошедшую уже в следующее мгновение. Пусть имя Томаса ни разу не прозвучало в этом кабинете, но Гаспар знал, что Томас присутствовал в каждом слове Артура, а значит, и в разговорах доктора Кэррика тоже, хотя тот об этом даже не подозревал. Ему казалось, что присутствие Томаса было таким очевидным, что Лили должна была это заметить, но она только вежливо поздоровалась, внимательно посмотрела на Артура, забрала какую-то папку и покинула кабинет. После этого разговор продолжился, и Гаспар даже сделал несколько записей, чтобы позднее в точности следовать всем рекомендациям. Артур тоже очень внимательно слушал и не возражал, хотя иногда Гаспару казалось, что он был согласен далеко не со всем, что ему говорили. Чуть позже они получили результаты анализов, изучив которые, доктор Кэррик пообещал задать Артуру трепку, если в следующий раз его кровь будет такой же, как и сегодня. На этом они поблагодарили его за уделенное время и покинули клинику. * В первый же вечер в баре Джонни попросился вытирать бокалы и раскладывать их на расстеленном полотенце за стойкой. Сидеть было слишком скучно, так что он решил хоть чем-то себя занять. К тому же, за стойкой казалось безопаснее – в зале на него иногда довольно пристально смотрели люди, и он смущался, не зная, куда себя деть. – Сушить бокалы скучно, – предупредил Рэймонд. – И ты не увидишь людей, а тебе нужно общаться. – Зачем? – Как это зачем? Чтобы учиться жить среди людей. В разговорах можно много чему научиться. – Но я боюсь разговаривать, – признался Джонни. – Я могу сказать что-нибудь глупое. – Все постоянно говорят что-то глупое. – А можно я просто посижу и послушаю, что говорят? С тобой же много разговаривают, – предложил Джонни. Рэймонд пожал плечами. Ему было и вправду все равно. Так Джонни нашел себе несложную работу и получил возможность спрятаться от любопытных людей. Рэймонд даже начал платить ему, и Джонни решил отложить эти деньги, а не тратить их сразу. От тех пяти бумажек, которые он взял из шкатулки в первый день, оставалось еще много, так что он не боялся остаться без еды. Иногда с ним знакомились разные люди, и Джонни учился отвечать вежливо, но осторожно. Чаще всего Рэймонд не обращал на это внимания, но в некоторых случаях он считал нужным вмешаться – подходил к Джонни, брал его за плечо и отодвигал от стойки, предупреждая клиентов, чтобы не лезли к нему с вопросами. В такие моменты становилось интересно, почему Рэймонд защищал его, но Джонни специально не спрашивал – хотел догадаться сам. Он внимательно следил за всеми, кого видел, и каждый раз в конце вечера у него начинала болеть голова от обилия информации. Каждое утро он начинал с поваренной книги, которую выбрал с кухонной полки. Там было несколько таких книг, и он выбрал самую тоненькую, чтобы можно было брать ее с собой в магазин. Названия некоторых продуктов он видел впервые, поэтому вряд ли смог бы найти их в магазине сам, и книга в этом случае очень помогала – он пользовался закладкой, чтобы быстро открывать ее на нужной странице и показывать Тиму выбранные рецепты. Тот помогал ему находить все необходимое и заодно связывал настоящие продукты с названиями, чтобы Джонни было легче готовить. Уже через два дня Джонни попробовал приготовить пончики, и в первый раз у него ничего не вышло – получилось что-то сладкое, но при этом невкусное и твердое. Посетовав на испорченные продукты и порадовавшись отсутствию Робби, Джонни решил попробовать еще раз. Он был намерен пробовать до тех пор, пока не получится как надо. Как только у него получились съедобные пончики, он решил поделиться ими с Рэймондом, которому нравились такие вещи – Джонни заметил, что тот часто покупал выпечку и даже умудрялся перекусывать на рабочем месте. Пончики, конечно, были жирными и не походили на печенья и кексы, но они тоже были приготовлены из сладкого теста, так что Джонни предположил, что они должны были Рэймонду понравиться. Еще парочку он приготовил следующим утром, чтобы угостить Тима. Его очень удивило, что и Тим, и Рэймонд были очень рады этим пончикам, хотя они, наверняка, могли позволить себе что угодно. Впрочем, это было очень приятно – что его труды не пропали даром и хоть кого-то порадовали. Днем, между готовкой, уборкой и стиркой, он читал. Конечно, он пробовал читать эротику, и почти сразу же заявил Робби, что в этих книжках все неправда. Тот долго смеялся и просил объяснить, что с этими книгами не так, и Джонни пару раз даже готовился действительно разложить все по полочкам, но рождавшийся внутри стыд заливал щеки жаром и глушил слова в груди. Ничего Робби не понимал. От поцелуев не бывает сладко. От прикосновений не бывает тепло. От того, что кто-то влезает внутрь твоего тела, не может быть приятно. Джонни помнил свои ощущения от ночей рядом с Филиппом, и решил, что эти книги написаны какими-то идиотами, которым он ни за что не даст себя одурачить. Эти книги вообще были вредными! А что если их прочтет кто-то совсем маленький или неопытный? Будет думать, что все так и есть, и лежать в одной постели с другим человеком, просто замечательно, в то время как это гадко и больно. Находя эротику возмутительной и лживой, Джонни почему-то все равно возвращался к ней. Он с трудом признавался в этом самому себе, но все-таки в глубине души ему хотелось хоть раз оказаться на месте одного из героев и почувствовать что-то похожее. Быть не настоящим человеком, которому известна вся правда, а вот таким вот написанным и несуществующим омегой, которому нравится спать с альфой. * Вечером, когда Гаспар и Артур занимались чтением, во двор заехала машина. Было темно, и Гаспар не понял, кто бы это мог быть, но предположил, что его навестил Рассел. Без звонка в столь поздний час? Сердце охватила тревога, поскольку младший брат мог приехать без предупреждения, только если случилось что-то опасное. Впрочем, даже поняв, что ошибся, Гаспар не смог успокоиться – фонарь над дорожкой перед домом в последний момент осветил Лили, прежде чем во входную дверь нетерпеливо постучали. – Все в порядке, – кивнул он застывшему за столом Артуру. – Я открою, не переживай. Сердце теперь билось даже чаще и сильнее. Лили явно не просто так решила навестить его. После решения всех связанных с наследством вопросов Лили ни разу не появлялась в этом доме, хотя Гаспар иногда приезжал к ней и отдавал деньги, поступавшие от сделок, которые он заключал еще вместе с Томасом. – Добрый вечер, – улыбнулся он, впуская ее в дом. – Добрый вечер, – останавливаясь прямо у двери, ответила Лили. – Я ненадолго. Этот молодой человек сейчас у тебя? – Да, он живет здесь, – кивнул Гаспар. – Ты должен немедленно избавиться от него, Гаспар! – воскликнула Лили, поднимая к груди небольшой портфель. Она ловко перехватила портфель одной рукой, а другой вставила в замочек миниатюрный ключ и принялась открывать его. Вскоре она извлекла из портфеля конверт, который всучила Гаспару. – У меня есть доказательства, понимаешь? Эта потаскуха спит с богатыми мужчинами и вьет из них веревки! Гаспар осторожно принял конверт, но не стал его открывать. – Он здесь? Он ведь здесь, верно? Где ты? Артур! Так ведь тебя зовут, верно? Что же ты не выйдешь и не посмотришь мне в глаза?! За много лет, что он знал Лили, Гаспар никогда не видел, чтобы она вела себя подобным образом, хотя перед ним порой разыгрывались самые неожиданные сцены. Сейчас Лили была просто в бешенстве – она совсем не следила за своей речью и кричала в чужом доме, что было ей совершенно не свойственно. – Артур, не выходи, – строго сказал Гаспар, опоздав всего на секунду. К сожалению, Артур вышел из гостиной и остановился за его спиной. Увидев его, Лили резким движением попыталась выхватить конверт из рук Гаспара, но он крепко держал картонную упаковку и не собирался ничего отдавать. – Вот! Вот, погляди, что оставил после себя мой муж! На всех этих фотографиях твое лицо, твое тело, твои глаза! И теперь, когда Томас умер, ты смеешь путаться еще и с его товарищем! У тебя совсем нет совести, ты разрушаешь семьи, а потом просто выбрасываешь их и идешь ломать другие жизни! – Лили, Артур ничего такого не делал, – прервал ее Гаспар. – Я точно знаю, что он ни в чем не виноват. – Открой этот конверт и посмотри, как эта тварь позировала Томасу, когда они делили постель! – Я не буду этого делать, – твердо сказал Гаспар. – Хотя я верю, что все так и было – они действительно делили постель какое-то время. Томас изменял тебе, Лили. К сожалению, я сам узнал об этом только после его смерти. Томас купил Артура как раба и держал его в загородном доме. Артур омега, у него бывают течки. Во время этих течек Томас имел с ним близость. – Не только, – тихим и слегка хриплым голосом сказал Артур. – Не только во время истечения. Примерно так же его голос звучал, когда он говорил с Фермером. – Что?! Ты даже не отрицаешь? – отшатнувшись и прижавшись спиной к двери, задохнулась Лили. Ее карие глаза наполнились слезами, и она прижала руку к сердцу, уронив при этом портфель. Гаспар подумал, что она насмотрелась плохого кино, но сразу же отмел эту мысль подальше – все-таки она была обманутой женой, причем стала жертвой двойного обмана сразу. – Я прошу прощения, что стал инструментом, через который Томас взял на себя грех прелюбодеяния, – склонив голову, продолжил Артур. – Мне очень стыдно из-за того, что происходило между мной и этим человеком. Я никогда не хотел рушить его семью. По правде говоря, я не знал, что Томас был женат. – Ты не мог не знать! Томас носил кольцо! Гаспару захотелось схватиться за голову, но он не сделал этого только потому, что не желал тоже походить на героя плохого кино. Как ей объяснить, что Артур ничего не знал о кольцах? – Простите меня, – извинился Артур. – Простите за то, что вам пришлось увидеть. – Лили, ты думаешь, что Томаса можно было заставить сделать то, чего он не хотел? – отодвигая Артура подальше за спину, спросил Гаспар. – Как ты себе это представляешь? Думаешь, Артур мог насильно его соблазнить или изнасиловать? Томас делал только то, что хотел. Он купил Артура как неодушевленный предмет, держал его зимой в доме без отопления и чуть не убил своей похотью. Я знаю, тебе это тяжело, но если бы ты не причиняла ему боль своими словами, я бы тоже выбрал более деликатные выражения и дал тебе время принять эту правду. Но ты не даешь нам этого времени, продолжая бросаться обвинениями. Он достаточно услышал днем от доктора Кэррика и самого Артура, чтобы вести себя сейчас твердо и даже грубо. Разум требовал остановиться и выбирать слова помягче, но Гаспар слишком устал для этого. Он весь день думал о чертовых яблоках, которые Артур срывал в саду того проклятого дома и ел с разрешения хозяина. Те яблоки, вкус которых никогда не нравился Гаспару, из которых никто не хотел готовить джем или варенье, были единственным лакомством, доступным Артуру в течение трех долгих лет. – Посмотри на эти фото, – повторила Лили. – Предметы не ведут себя как шлюхи. Он выглядит счастливым в постели с моим мужем! Он совершенно бесстыдно показывает себя. Даже мне до смерти неловко смотреть на эти фото, хотя я родила двух сыновей! Хотя, если он и для тебя делает подобное, нет ничего удивительного в том, что ты его сейчас защищаешь! – Артур омега, – вздохнул Гаспар. – Я женюсь на нем в следующем месяце. Ты понимаешь, Лили? Артур не просто мальчик, он омега – человек, которого лишили прав и будущего. – Если он и дальше будет работать в таком темпе, будущее ему обеспечено, – уже спокойнее, но с ощутимой злостью ответила Лили. – Пожалуйста, уходи, – отодвигая ее от двери и поворачивая ручку, вздохнул Гаспар. – Я могу принять тебя в кабинете в любой другой день. Могу приехать к тебе, если так будет удобнее. Но если ты собираешься и дальше вести себя так, как сейчас, то в этот дом тебя больше не впустят. Если бы Лили ударила его после этих слов, это было бы справедливо – Гаспар знал, что не должен был говорить с ней так резко, но его терпение закончилось. Он редко переживал столько неприятных ощущений за день, и даже встреча с Артуром не была настолько утомительной, как беседа с доктором Кэрриком, состоявшаяся сегодня. Ему очень хотелось отдохнуть или хотя бы побыть в тишине, а не успокаивать разбушевавшуюся обманутую вдову. К его удивлению, Лили сделала глубокий вдох, подняла портфель, толкнула дверь плечом и вышла из дома. Она развернулась к нему, щелкнула замочком портфеля и выпрямилась, успокаиваясь. – Я всего лишь хотела тебя предостеречь и посмотреть на это существо еще раз. Ты можешь прийти в любое время, если захочешь со мной побеседовать. Если бы я знала тебя чуть хуже, то навсегда запретила бы приближаться к моей семье, но я знаю тебя много лет, и ты всегда был образцом для подражания. Надеюсь, когда этот туман рассеется, ты поймешь, что ошибался. Ты поймешь, что этот человек, скрывающийся в твоем доме, причинил мне невероятную боль и должен за нее ответить. Гаспар вышел, чтобы проводить ее до машины. Все-таки Лили решила разойтись без крика, и следовало проявить уважение к ее способности быстро взять себя в руки. – Я знаю, ты часто размышляешь над словами уже после того, как уляжется пыль, – сказал он, открывая для нее дверцу машины. Увидев, что она приехала с шофером, он испытал облегчение – в таком состоянии она вряд ли могла бы вести машину. – Прошу тебя запомнить только одно слово из сегодняшнего разговора. Омега. Артур омега. Это слово объяснит тебе все остальное. Она похлопала его по плечу и уселась в машину. Артур ждал его в гостиной за столом, но все книги были закрыты и сложены. Очевидно, он понял, что никакого продолжения у сегодняшнего урока не будет. Гаспар вернулся на свое место и положил конверт на стол, заметив, что он слегка покоробился от его хватки – за время этой короткой ссоры у двери его руки так вспотели, что влага пропитала картон. – Как ты уже понял, это вдова Томаса, которая ни о чем не знала, – начал Гаспар, стараясь заставить себя посмотреть на Артура. – Надеюсь, ты сможешь ее простить. А этот конверт я сожгу на твоих глазах и завтра же поеду к ней, чтобы удостовериться, что ничего подобного в ее доме больше не осталось. Даже подумать не мог, что Томас хранил фотографии. – Откройте конверт, – попросил Артур, заставляя Гаспара все-таки поднять глаза. Его лицо было абсолютно спокойным, причем по его виду нельзя было сказать, что он сдерживался или пытался успокоиться. Артур смотрел на свои сложенные на столе руки и не двигался. – Зачем? Лили уже все объяснила, мне незачем смотреть такие вещи. Я и вживую видел людей во время секса, мне не нужны фотографии. – Нет, вы должны знать. Все-таки мы собираемся пожениться. Я тоже не думал, что Томас сохранил эти фотографии… я не думал, что их было так много. Он показал мне только одну. Она, наверное, тоже здесь. – Артур, в этом нет нужды, я не собираюсь ничего смотреть. Пойдем во двор и сожжем этот чертов конверт. Ты должен видеть, как он исчезнет. – Пожалуйста, – переводя взгляд на него, попросил Артур. – Пожалуйста, откройте и посмотрите все, что в этом конверте. Мне кажется, что я вас обманываю, а если вы посмотрите… тайн не останется. – Ты не обманываешь, я и так знаю, что Томас делал с тобой. Я такой же мужчина, как и он, и я тоже спал с разными людьми. Ничего нового я на этих фото не увижу. Проявляя упрямство, которого Гаспар за ним не замечал, Артур потянулся к конверту и сам взял его в руки, открывая незапечатанный край. Он аккуратно вынул стопку фотографий и принялся раскладывать их на столе, и только по дрожащим пальцам можно было понять, как плохо он себя чувствовал. Края фотографий наползали друг на друга – руки плохо слушались Артура, но он выкладывал карточки по одной, стараясь составить ровные ряды. – Перестань, – хватая его за запястье, потребовал Гаспар. – Ты не должен себя унижать. Ты не должен никому позволять унижать тебя. Это следует запомнить раз и навсегда, ясно? – Я себя не унижаю, – ответил Артур. – Это покаяние. Если человек искренне раскаивается, он должен полностью признать вину и раскрыть свой грех, а потом принять наказание. Только так можно получить настоящее прощение. – Это не для моего дома и не для моей семьи. Такое подходит для церкви. – Правила для всех едины, – сказал Артур. – Поэтому посмотрите на фотографии. – Артур, смотри на меня внимательно, – притягивая его руку к себе, сказал Гаспар. – Если я ошибусь, мне тоже перед тобой так каяться – через самоуничижение? Только так ты сможешь меня простить, да? И этого ты будешь ждать от меня, когда мы поженимся? Этого Артур явно не ожидал. Он смотрел на Гаспара так, словно не верил услышанному и старался как-то охватить все это разумом. Длинные ресницы дрожали, и в огромных глазах появились слезы, но его лицо не изменилось. – Если правила для всех едины, то я, получается, тоже обязан такое делать, – пояснил Гаспар. – А я хочу, чтобы в этом доме действовали другие правила. Например, я буду поступать с тобой так, как хотел бы, чтобы ты поступал со мной. И я хочу, чтобы ты не заставлял меня унижаться. Поэтому и тебе не позволю. Хорошо? – Я хочу получить прощение, – шепотом, боясь, что голос предаст его, сказал Артур. – Я не смогу освободиться, если вы не посмотрите. – Что за глупости. – Пожалуйста. Мне это тоже тяжело, но я прошу вас, посмотрите. Вы должны знать, что я делал. Я хочу этого, хотя мне очень страшно. Может быть, эти фотографии могли бы сделать их ближе. Узнав, через что Артуру пришлось пройти, Гаспар, возможно, смог бы лучше понять его. Наверное, стоило все-таки посмотреть несколько фотографий, чтобы избавиться от стены, выраставшей между ними прямо сейчас. Глядя в заполненные слезами глаза, Гаспар вдруг подумал, что отказ мог бы отдалить их окончательно, разрушив все, что он пытался создать все эти месяцы. Гаспару тоже было страшно, и он боялся представить, что испытывал Артур, когда он принялся перебирать разложенные на столе фотографии. Соблазн просто сделать вид, что он смотрел внимательно, а на самом деле просто пробежаться глазами по карточкам и сгрести их обратно в конверт, был очень велик. Понимая, что это могло задеть Артура, Гаспар пересиливал себя и смотрел на фотографии, стараясь не сойти с ума от несоответствия между живым Артуром, сидевшим за этим же столом, и Артуром на снимках. Зачем Томас хранил эти фото? Чтобы дрочить в свободное время или просто ради самоутверждения, чтобы удостоверяться в своей власти над беззащитным человеком? На каждой фотографии был Артур. Иногда в постели, иногда где-то еще – на столе, в кресле, даже на полу. Всегда обнаженный или полураздетый, в самых разных положениях. С затуманенным взглядом, явно не понимающий, что происходит. На каких-то фото его волосы были еще короткими, да и сам он выглядел младше. Наверное, они были сделаны почти сразу после того, как Томас привел его в тот дом. Кое-где можно было рассмотреть странные детали – иногда на запястьях Артура проглядывали следы, как будто его связывали, на других снимках внимание привлекали капли крови. Чем больше Гаспар смотрел на эти снимки, тем лучше понимал, что происходило между Томасом и Артуром. Как ни странно, он не жалел, что посмотрел все эти снимки. Возможно, если бы Артур не был таким настойчивым, ему не хватило бы смелости сделать это хоть когда-нибудь. Скорее всего, Гаспар так и спалил бы их, не притронувшись к содержимому конверта. Однако теперь все эти фотографии запечатлелись в его памяти, и изгнать их оттуда было невозможно. Закончив, Гаспар сложил все фотографии в стопку и вложил обратно в конверт. – Теперь-то я могу их сжечь? – спросил он, положив руку на стол и заметив при этом, что Артур теребил и крутил кольцо на пальце. – Сомневаешься, что я после этого возьму тебя в мужья? – На вашем месте я бы начал сомневаться, – сказал Артур. – Хотя я не помню ничего из того, что есть на фотографиях, мне все же стыдно. Это был я. – До сорока лет я тоже много чего успел сделать, – улыбнулся Гаспар. – Особенно до двадцати пяти. Причем я хорошо все помню, потому что делал это осознанно. А ты не помнишь, потому что был застигнут в момент телесной слабости. Это подло, и Томас последний мерзавец. Послушай, твоя привычка заниматься самобичеванием – это очень плохо. Не знаю, кто вложил это в тебя – Няня или Фермер… это уже и не столь важно, наверное. Важно, что сейчас ты должен учиться жить без постоянного стыда. – Вдова Томаса очень расстроена. Томас мертв, и ответить за это некому, но кто-то должен… – Никто не должен страдать, чтобы она почувствовала себя хорошо. Почувствует она облегчение или нет, зависит только от нее. А теперь я хочу избавиться от этих фотографий, потому что они причиняют нам обоим боль. Ты же не будешь хранить в доме дубину, которой тебя ударили по голове? Артур опустил голову, и Гаспар услышал нечто похожее на сдерживаемый смех. Он даже немного наклонился вперед, чтобы прислушаться, но Артур поднял лицо – он действительно улыбался. – Очень смешной пример, – сказал он, опять пряча взгляд. – Простите. Смеяться в такой момент нехорошо. – Лучше смеяться, чем резать себя по живому, – ответил Гаспар. Они сожгли этот конверт в жестяном ведре, и Гаспар подумал, что его соседи могут заинтересоваться этой жуткой вонью – дым от фотокарточек был просто отвратительным. Хорошо, что этой ночью дул ветер, который довольно быстро разнес этот дым, оставив только слабый след запаха, еще некоторое время висевший в воздухе. – Сегодня нам лучше спать вместе, – сказал Гаспар, когда они вернулись в дом. Он отлично понимал, что Артур мог неправильно его понять – могло показаться, будто после этих откровенных фотографий Гаспар решил воспользоваться удобной возможностью также переспать с ним. Однако он решил рискнуть. Большим преимуществом общения с Артуром было то, что он всегда выслушивал объяснения и был при этом внимательным и восприимчивым. Поэтому Гаспар был уверен, что если возникнет неловкость, он сможет внести ясность. – Хорошо, – кивнул Артур. – В твоей комнате, – добавил Гаспар. – Я приду через полчаса. Нам обоим нужно смыть с себя этот дым и вообще немного остыть. Оставлять Артура в одиночестве было страшно. Конечно, он держался, но Гаспар понимал, что эти фотографии со следами его позора, больно ударили по Артуру – по его едва восстановившимся чувствам, способности видеть и воспринимать себя как человека. Поэтому Гаспар управился всего за пятнадцать минут, быстро переоделся и поднялся к Артуру, застав того уже готовым и сидевшим на постели. Они без разговоров погасили свет и улеглись каждый со своей стороны – кровать Артура была достаточно широкой, чтобы им хватило места. – Считаю это несправедливым – что тебе пришлось извиняться перед ней, – уже лежа в постели, сказал Гаспар. – А извинится ли она перед тобой за эту боль? Ты просил прощения за Томаса, потому что тот мертв и не может сделать этого сам. Отлично. Томас виноват и перед тобой. Тогда, выходит, и она должна просить прощения. – Она не виновата. – Ну, каждого можно сделать виноватым, если захотеть. Ты тоже не виноват. – Вы все видели. – Видел, что Томас связывал тебя. Видел, что однажды он разбил тебе нос. Артур повернулся к нему, и Гаспар почувствовал, как сердце остановилось – всего на миг, но пережить этот момент было очень тяжело. – Это несправедливо, – очень тихо сказал Артур. – Я ничего этого не хотел никогда. Кроме того, когда мы с Томасом делили постель без истечения, это было больно и унизительно. Я всегда пересиливал себя, потому что считал, что если начну сопротивляться и отказываться, это будет неблагодарностью и обидит его. А сегодня я пересиливал себя, чтобы извиниться. Хотя я не понимаю, почему так получается? Я делал то, чего хотел он, а не я сам, но вся вина легла на меня. Будто мне теперь до смерти не отмыться. – Отмываться и не нужно, – заверил его Гаспар. – Ты и так чист. – Спасибо, что легли рядом со мной спать. Думал, вы теперь ко мне не прикоснетесь. Никогда. После того, что видели. Артур свернулся, подтянув колени к груди и всхлипнул. Немного подумав, Гаспар придвинулся к нему и положил руку на вздрагивавшее плечо, несильно сжимая его. Чуть позже, чувствуя, что Артур сдерживал слезы, Гаспар подтянул его к себе и обнял обеими руками. – Поплачь, – шепотом сказал он. – Плачь как обычный человек, не сдерживайся. Он никогда не умел утешать плакавших людей, но сейчас было ясно, что Артуру не требовались какие-то слова – его нужно было просто обнимать и держать как можно крепче. * Робби так много думал о том, как Джонни жил в Петрии, что почти не замечал, как проходили его дни в Аммосе. Он все так же встречался с представителями разных компаний, рассматривал предложения и заключал разовые сделки, но все это не задерживалось в его мыслях. Даже встречи с Филиппом, которые доставляли немало хлопот из-за постоянных намеков и подначек, все равно не могли испортить ему настроение. Конечно, Филипп сообразил, что Джонни не мог исчезнуть просто так, но у него не было возможности подтвердить свои предположения. Робби даже с некоторым интересом наблюдал за его поведением и поступками, но ничего тревожного пока не увидел. Филипп не мог объявить на всю страну, что у него украли омегу, потому что до этого он лгал всем, представляя Джонни своим «племянником». Он сам загнал себя в ловушку. К тому же, если бы он заявил о похищении омеги, в Аммосе вряд ли возник бы переполох – скорее, об этом написали бы в газетах, и на этом закончили. В Петрии тоже были дела, которые предпочитали не придавать огласке. К сожалению, к ним относились весьма спорные моменты, такие как убийства внутри семьи или сексуальные преступления. Робби отлично понимал, что полиция не расследовала такие дела со всей серьезностью, хотя закон предписывал преследовать насильников и мужей, убивающих своих жен на почве ревности. Однако общественное осуждение не особо распространялось на такие преступления, и закон заметно терял свою силу – людям было все равно, если подобные происшествия замалчивались и забывались. Так было легче жить. В Аммосе с этим дела обстояли еще хуже. Если бы Робби был немного наивнее, он бы решил, что в Аммосе вообще нет никаких преступлений, кроме, разве что, совсем смешных, о которых еще допускались заметки и разговоры. Ничего серьезного здесь на белый свет не выносилось, словно в Аммосе никого не грабили и не убивали. Наверное, так хранился покой общества и создавалась иллюзия безопасности. В стране с таким режимом население следовало держать под наркотиком, и его подавали стабильно – сообщали только хорошие новости. Это устройство не позволяло Филиппу поднимать шум, и поэтому он огрызался и царапался, но не мог сделать ничего более солидного. Зато Джонни в это время знакомился с миром и находил этот мир просто невероятным. Он каждый день рассказывал о том, что ему удавалось узнать, и Робби удивлялся сумасшедшему количеству маленьких открытий и радостей, которыми успевал делиться Джонни, оказавшийся в безопасности и на свободе. Казалось, будто этот человек вообще не спал – он учился готовить, много читал, упражнялся в счете и арифметике, знакомился с новыми людьми и даже начал подрабатывать в баре. Наверное, если бы он родился в Петрии, смог бы далеко пойти – к этому моменту Джонни наверняка владел бы своей компанией или сделал хорошую карьеру. Также Робби ежедневно созванивался с Рэймондом, и тот рассказывал, что Джонни ладил с посетителями, но некоторые проявляли к нему опасный интерес. В Петрии, где были более свободные нравы, мужчины и альфы могли вести себя непонятным для Джонни образом – он не понимал их намеков, что делало его уязвимым. Рэймонд присматривал за ним и провожал по ночам до самой квартиры, и Робби чувствовал нечто напоминавшее ревность. Ему хотелось делать это – наблюдать за взрослением Джонни, защищать его и ходить с ним по улицам. В один из дней Рэймонд похвастался, что Джонни угостил его пончиками, и Робби подумал, что в следующий раз, когда навестит собственный дом в Петрии, не уедет в Аммос до тех пор, пока Джонни не сделает для него то же самое. Впрочем, узнавать о его успехах тоже было прекрасно. Джонни был очень смелым и сильным, но при этом достаточно осторожным – он не уходил гулять один и не покидал дом надолго. Вместо этого он читал разные книги, включая эротические, и это тоже было очень интересно. Робби не спрашивал, каким был Филипп в близости, но теперь мог догадаться, что ничего приятного в сексе Джонни так и не увидел. Это можно было исправить. Робби думал, позволено ли будет ему сделать это, и в такие моменты его охватывали сомнения. Джонни должен иметь право выбрать того, кто ему понравится, но… – Он заперся и не впустил меня сегодня, – сообщил Рэймонд, позвонив поздним вечером. – У него, кажется, течка. Робби вскочил с постели, потянув за собой телефон, повисший на крепком проводе. Пришлось вернуться на кровать и поднять аппарат, пока он не сломался. – Он один в квартире? – Конечно! – возмутился Рэймонд. – А с кем ему еще быть? Не вздумай приезжать, парень. Я сказал тебе это не затем, чтобы ты мчался сюда, я просто поставил тебя в известность. Пусть переживет это дело один, потом, когда приедешь, отведешь его в клинику, там ему выпишут блокирующие пилюли, и все будет хорошо. Нужно было так и поступить, но Робби не представлял, как он смог бы провести несколько дней в неизвестности, не зная, как там жил Джонни. В целом он понимал, что во время течки одинокий омега страдал от желания и, конечно же, мастурбировал, поэтому гадать о том, чем Джонни занимался, было глупо. Но всего за пару часов после разговора с Рэймондом Робби успел вообразить слишком много ужасов, и все они начинались с того, что Джонни потерял над собой контроль и вышел на улицу в таком состоянии. Он никогда не слышал, чтобы омеги поступали именно так, но ведь все его знакомые были готовы к течкам и всегда договаривались с партнерами или просто принимали пилюли. Им просто не с чего было совершать что-то опасное. Думая об этом, Робби проверил список дел на ближайшие дни и, не найдя ничего неотложного, решил поехать в Петрию. Он побросал вещи в машину и отправился к границе, надеясь приехать как раз к ее открытию, чтобы не тратить время на ожидание. Все омеги, которых он знал, всегда встречали течку подготовленными, и он не мог представить, как должен был чувствовать себя Джонни, рядом с которым не было никого и ничего, что могло бы хоть немного помочь.