Джонни и Артур

Август 1948 Рассел с большим удовольствием рассуждал о преимуществах резиновой подошвы, пока Гаспар просматривал список предпринимателей из-за границы. Одни из них предлагали услуги в Аммосе, другие открывали филиалы и заключали сделки. Он и представить не мог, какое сумасшедшее количество иностранцев находилось в стране, и с каждым днем эта цифра росла. Очевидно, в Аммосе наступали новые времена. Влияние перемен оставалось не слишком заметным сейчас, но позднее оно, без сомнений, должно было проявиться. – Я давно искал поставщика резины, но до этого года найти приличный вариант все не удавалось. Потому что в принципе было мало поставщиков резины, и все они заключали только разовые сделки, – продолжал Рассел. – Но теперь, кажется, мы нашли подходящий вариант. На следующей неделе первая встреча. У меня маленькая компания, а они сотрудничают с крупными производителями, так что выбить эту встречу было непросто. – А что с ценой? – спросил Гаспар, отрываясь от списка и убирая бумажки подальше. От постоянного просматривания имен и контактов горели глаза, и начинала побаливать голова. – Я покупаю резину через посредников, потому что со мной вообще ни один поставщик не станет связываться. Так что если ты получишь хороший контракт, то я мог бы покупать резину через тебя. – Мы никогда так не поступали, – заметил Рассел. – Кстати, из-за тебя. Ты не хотел иметь со мной финансовые дела, чтобы не смешивать их с семейными. – Но что поделать – резина дорогое и редкое сырье. Для ее производства нужны каучуковые плантации, такой бизнес не поднимешь за пару лет. Поэтому сейчас в форме исключения я прошу тебя помочь мне. В целом изготавливать стекло можно и сырьем из Аммоса, но гибкие трубки, жгуты и пробки для медицинских изделий лучше получаются из резины. – О чем разговор? – улыбнулся Рассел. – Конечно, можешь на меня рассчитывать. В этом и была прелесть их братских отношений – Гаспар всегда мог рассчитывать на младшего брата, причем так было с самого детства. Рассел всегда был спокойным, рассудительным и ответственным, и многие говорили, что в этом братья были очень похожи. Их никогда не воспринимали как детей, даже когда они учились в младшей школе – их поведение и поступки не были свойственны ребятам их возраста. Возможно, поэтому они сумели добиться хоть сколько-то сносных успехов в жизни и бизнесе, несмотря на сложные условия и многочисленные препятствия. – Как поживает Артур? – спросил Рассел, когда Гаспар управлялся с чайником. В его кабинете имелась небольшая плитка, при помощи которой он пару раз в день заваривал чай. Обычным гостям он предлагал чай из кафетерия, который приносил секретарь, но когда его навещал Рассел, Гаспар предпочитал делать все сам. – Прекрасно, – ответил он. На самом деле Артур становился тревожным и раздражительным, иногда с трудом сдерживался, если Гаспар задавал ему какие-то нелепые вопросы, а от смущения такое случалось часто. В своем возрасте Гаспар чувствовал себя просто глупо, потому что не понимал, как мог смущаться и краснеть от долгих взглядов или неловкого молчания. Совладать с этим процессом тоже было нельзя – иногда от пристального внимания Артура у него все валилось из рук, заплетался язык, а движения становились дерганными и неуклюжими. И это началось уже после того, как они поженились! Что за глупость? – Как поживает Митчелл? – спросил он, разлив чай и подавая чашку Расселу. – Неплохо. Марисса совсем его замучила – она от него не отходит ни на минуту. За один день обучила его всем своим играм и договорилась, что, когда его волосы станут длиннее, ей будет позволено заплетать их во что угодно. Она такая предприимчивая, что меня это даже пугает. Но Митчелл очень добрый парень. К тому же, как и Артур, боится создавать проблемы. Трудится по дому, присматривает за садом – старается оставаться полезным. Конечно, это не обязательно, хотя формально мы взяли его садовником, чтобы у других не возникало вопросов, но в действительности он делает гораздо больше. Глядя на него, я вдруг подумал, что там, где они росли, с ними поступали очень плохо. Точнее, с ними поступали плохо еще в одном отношении – не только в воспитании. Митчелл умеет почти все, и очень ловко справляется как в доме, так и во дворе или саду. Сколько же он работал до шестнадцати лет, пока его не продали? – Я тоже порой думаю об этом, – признался Гаспар. – Думаю, и грущу. Артур, похоже, не показал и сотой части всего, что умеет, но даже так ясно, что он приучен к работе, причем как к тяжелой, так и к обычной домашней. У них не было детства, и они не ходили в школу, но зато труд освоили в полной мере. Несмотря на то, что они были женаты, Гаспар понимал, что ему предстояло узнавать своего супруга еще долгими годами. Он надеялся, что у него будет это время. Это эгоистичное желание было сложно скрыть, и оставалось только мечтать, что Артур его не заметил. Гаспару хотелось, чтобы Артур остался с ним. Даже сейчас, когда они еще ни разу не занимались сексом, он понимал, как тяжело будет отпустить его, если Артур захочет свободы. Конечно, он был готов сдержать слово, данное еще несколько месяцев назад, в любой момент, но сейчас становилось ясно, что это будет куда сложнее, чем казалось тогда. Артур не видел мира, не был знаком с разными людьми – он знал только ребят с фермы, Томаса и Гаспара. Когда-нибудь он откроет для себя мир – или мир откроет его – и тогда у него появится выбор. * На выходных позвонил Гай – просто так, без особого повода. Спросил, все ли было в порядке, не нуждался ли Джонни в помощи. Джонни сказал, что хотел бы пойти и прогуляться, но не знал, куда именно стоило направиться. Он и вправду любил ходить по городу, но не решался уйти дальше школы, что жутко расстраивало его. Можно было бы позвонить Рэймонду, но у того были важные дела – его мать готовилась к юбилею, и он был занят приготовлениями и семейными встречами. Гай встретил Джонни там же, где и в первый раз, и после этого они поехали в самый большой парк города – там было настоящее озеро с утками, много мостов и маленьких каналов и даже три небольших кафе. Джонни был очень благодарен Гаю за то, что он не отказался гулять вместе с ним, и поэтому на сей раз решил заплатить в кафе за них обоих, причем сделать это со своих собственных денег, заработанных еще в баре. Он до сих пор ходил помогать Рэймонду, но теперь делал это реже – только начав учиться, он на несколько дней пропал, а сейчас, освоившись с новшествами, вновь стал появляться на старом рабочем месте. Его накопления постепенно росли, и это радовало. Джонни учился считать деньги, записывать все расходы, следить за коммунальными услугами – это было тяжело, но вполне интересно. Хотя интереснее бесед с Гаем не было почти ничего – разве что, чтение хорошей книги по истории. В то воскресенье Гай рассказал ему, как дела обстояли много лет назад – как он оформлял документы, где жил поначалу. Оказалось, что он поступил в старшую школу и одновременно работал в службе чистки каминов в свободное от учебы время. Жил он за городом в лагере для альф и омег, бежавших из Аммоса – тогда их было очень много. Джонни спросил, можно ли посмотреть на это место сейчас, и Гай сказал, что оно, возможно, не уцелело. – Но не уцелели дома или палатки, а место ведь осталось? – удивился Джонни. – Я просто хочу посмотреть, где жили люди, такие же, как и я. – Хорошо, на следующих выходных могу взять тебя туда. Я очень хорошо помню дорогу. Вряд ли когда-то ее забуду. По рассказам Гая Джонни понял, что жизнь в лагере была сложной и опасной. Иногда к ним пробирались воры и всякая шваль из города, да и в самом лагере было достаточно проблем – то и дело где-то просыпались от гонов альфы, страдали течные омеги. Каждую неделю расходились новые слухи об изнасилованиях и беременностях, иногда происходили и вовсе отвратительные вещи – несколько альф могли поймать одного омегу в течку, а потом бросить его между домиками. Потом власти стали наводить порядок – понаставили охрану, ввели правила и даже комендантский час внутри лагеря. Но все это помогало только отчасти. – И так продолжалось постоянно? – холодея от одной только мысли о надругательствах группой, спросил Джонни. Не только мужчины и женщины могли быть жестокими. Все люди такие. – Нет, все закончилось, когда альф стали разбирать по тюрьмам. Оставшихся холостых насильно поили блокаторами, – сказал Гай. – Оставляли в покое только супругов – там о течках и гонах было кому позаботиться. Потом омегам тоже стали раздавать порошки и микстурки. Мне было семнадцать, и, видать, для меня лекарство оказалось слишком сильным. Течки совсем пропали. С семнадцати и до сих пор больше ни одной не было. Так что я без семьи и детей. Может, поэтому так отчаянно ищу Тони. Чтобы не быть одному. Все говорят, что пора забыть, что мы уже старые, и Тони наверняка сгинул, но я… я надеюсь, что все-таки когда-то его встречу. Джонни отчаянно хотел помочь Гаю, пообещать ему, что все будет хорошо, но он сам прибыл из Аммоса, и знал, как там текла жизнь. Конечно, ему не были известны все подробности, но он понимал, что прав у альф и омег там не было – жить там было нельзя. Его, Артура и других ребят годами ломали и калечили на ферме, и никому не было до этого дела. Никто за них не вступился, никого не интересовало, почему в том доме постоянно жили разные дети, которые к шестнадцати начинали пропадать. Только сейчас, немного пожив в нормальном мире, Джонни начинал понимать, насколько подозрительно должна была выглядеть такая жизнь со стороны. Он говорил об этом с Робби, и тот как-то заметил, что пора бурных новостей и открытий миновала – теперь Джонни интересовали совсем другие перемены. Немного освоившись с жизнью в Петрии, Джонни уже сейчас думал, как могли бы жить другие омеги – его братья и друзья, которые находились в Аммосе. Чего им следовало бояться? О чем нужно было побеспокоиться? Медицина шагнула далеко вперед – теперь подавляющие течку лекарства уже не были такими опасными. От сиропа, который принес Робби, Джонни не тянуло в сон и не тошнило, как это было с Гаем, когда он начал принимать блокирующие порошки. Джонни хорошо себя чувствовал, и понимал, что выбранное Робби лекарство помогало даже не полностью – во время июльской течки, когда ему пришлось спасаться только этой жидкостью, Джонни все же очень хотел, чтобы Робби оказался рядом и как-то ему помог. Конечно, его разум не затуманивался, но смазка все равно выделялась, да и желание было очень сильным. Но что, если даже такое средство подойдет не всем? Рассказы Гая были очень полезными – только через эти разговоры Джонни понял, что для начала следовало позаботиться о защите от разных людей, о том, чтобы мальчики жили в безопасности. Чтение, умение считать деньги, учеба и способность самостоятельно ходить по городу – все это было просто пустяками. Важнее было найти место для проживания, позаботиться о лечении, найти работу, чтобы обеспечивать себя. Мир Петрии был сложным и все еще непонятным – Джонни еще и сам толком не зарабатывал и даже не мог представить, как это можно было начать делать. * Гилберт оказался мужчиной за пятьдесят, он работал в муниципальной службе. Чтобы найти его, Робби потребовалось навестить Елену еще раз, вызвав этим ее крайнее недовольство. Возможно, она выдала ему адрес Гилберта только потому, что осуждала его образ жизни – как и Милтон, Гилберт предпочитал мужчин, хотя когда-то даже был женат и имел детей, чем и отводил от себя подозрения. По этой же причине он мог работать в государственной структуре – на все неудобные вопросы можно было показывать фотографии детей, а сейчас уже и внуков. В первый раз Робби не удалось застать его дома, поэтому он вернулся позже, и тогда соседи подсказали ему адрес здания, в котором работал Гилберт. Они любезно объяснили, как можно было добраться до этого места, и Робби подумал, что в Аммосе, наверное, была очень скучная жизнь, в которой не было никаких развлечений, раз уж соседи так внимательно следили друг за другом. Жаловаться было бы неприлично, ведь, в конце концов, именно эта заинтересованность в чужих делах и помогла ему добраться до Гилберта, но Робби немного забавляла эта услужливость ближних. Забавляла и настораживала. На рабочем месте Гилберт поначалу отказал ему в разговоре, сославшись на занятость, но, едва услышав слово «омега», он изменился и сказал Робби вернуться через час. Конечно, это было очень невежливо, и Робби почти взбесился от такого расточительного отношения к его времени, но, рассудив, что ему эта встреча была нужнее, чем Гилберту, согласился прийти вновь. То, что Гилберт ждал его, показывало, насколько его волновали омеги – даже если не сами по себе, то, по крайней мере, связанные с ними вещи и риски. В этой стране омеги не считались людьми, но как предметы расценивались вровень с контрабандой, так что в его же интересах было как можно скорее прояснить все непонятные моменты. – У меня нет никаких омег, – почти сразу же начал Гилберт, когда Робби уселся в кресло для посетителей. – Все законно, какие вообще могут быть вопросы? Вы вообще кто такой – откуда вы? – Я человек из Петрии, обычный сотрудник компании, занимающейся продажей резины. Меня заинтересовала покупка омег, которая, насколько я сумел понять, практикуется в Аммосе. И мне известно, что вы неоднократно покупали себе омег. Могу я узнать, как вы это делали? – Я не купил ни одного омеги, я усыновлял сирот, – сцепив пальцы на столешнице и опираясь на локти, отрезал Гилберт. – Все было в рамках закона, черт возьми! Эти омеги жили на ферме за городом, как и предписывается, они не были замужними. – Усыновляли? И где сейчас ваши дети? – продолжил Робби, откидываясь на спинку кресла и расслабляясь. Его поза была даже вызывающей и неуважительной – Робби почти растекся по спинке, опираясь на левый подлокотник и немного расставив колени. Его забавляла нервозность Гилберта – то, как эмоции рвались наружу, заставляя его сжимать кулаки или сцеплять пальцы, напрягая даже запястья. Сейчас, когда Робби пришел так неожиданно, Гилберт был легкой мишенью – можно было делать с ним что угодно. Все-таки он очень сильно боялся. Плохие новости делали его жестоким – понимая, что ему, скорее всего, придется сообщить Джонни о том, что Митчелл был где-то в непонятном месте, и сам он его так и не нашел, Робби очень сильно злился и испытывал совершенно естественное желание кому-то отомстить за свою неудачу. Возможно, Гилберт не был причастен к смерти Митчелла напрямую, но зато он нес ответственность за других омег, которые, как Робби уже знал из дневника Милтона, сошли с ума, потерялись или умерли от болезней. Он не собирался жалеть такого человека или делать какие-то поблажки. – А кто вы такой, чтобы спрашивать меня об этом? – Иностранец, заинтересованный в процессе купли-продажи омег, – ответил Робби. – А вы старайтесь не нервничать, что вы так напряглись? – О купле-продаже я вам не расскажу. Только об усыновлении. – Так расскажите, – пожал плечами Робби. – Я только этого и жду. – Приюта, где можно усыновить омегу, больше нет, – немного расслабляясь, сказал Гилберт. – Так что все это не имеет смысла. Я давно потерял все связи с теми, кто делал подобное. Повторю, это было абсолютно легальное предприятие, оформлявшее все нужные документы. К тому же, вы понимаете, что усыновление охраняется как тайна? На государственном уровне. Так что не просите меня называть имена или детали. Все равно не скажу – я законопослушный гражданин. – Я уже понял, что вы не преступник, – кивнул Робби. – Вы усыновляли омег, потому что они беззащитны – хотели им помочь? – Это только мои личные дела. – Из-за дискриминации альф и омег ваша страна оказалась на задворках мира на долгие десятилетия, так что отношение к ним не может быть исключительно личным делом, – заметил Робби. – То, что вы едите менее вкусную еду, ездите на менее безопасных автомобилях или пользуетесь услугами прачек, вместо того, чтобы купить стиральную машину – все это является результатом неправильного отношения к альфам и омегам. Вы отстали от жизни из-за того, что законы этой страны нарушают права множества людей. Как видите, личное тут соседствует с неличным. – Что вам вообще от меня надо? Вы твердите, что заинтересованы в чем-то, но в чем именно? Вы хотите усыновить кого-то или вам кажется, что омеги нуждаются в защите? Вы решили раструбить на весь мир о преступлениях или сообщить в полицию о том, что я что-то нарушал? Робби улыбнулся, на секунду опуская взгляд и позволяя себе немного насладиться тем, как сильно раскрылся этот Гилберт. – Вам было бы лучше знать, где находятся сейчас ваши приемные дети, – сказал он, прекрасно понимая, что, по меньшей мере, один из омег Гилберта сбежал и никогда так и не был найден. – Если они живут в черте города и притворяются мужчинами, вас привлекут к ответственности. Омеги не имеют права покупать что-то в магазинах или на рынках – пользоваться услугами продавцов мужчин и женщин. Так что вы не вполне законопослушный гражданин, если не следите за своими детьми. Взгляд Гилберта менялся на каждом слове, и Робби держался за этот взгляд, как за трос, которым можно было удавить этого человека. Этот садизм иногда просыпался в нем во время переговоров, особенно в преддверии гона – когда он понимал, что загнал засранца в угол, это доставляло большую радость. Взбесившиеся гормоны требовали выхода, они требовали жертв – подчинить кого-то, подавить или просто показать свою силу. Гормоны были настолько сильны, что диктовали правила рассудку. Сейчас он даже не видел ничего аморального в том, что наблюдал за Гилбертом и намеренно старался надавить на его больные места. Ничего, не умрет. Вот сбежавший омега наверняка уже погиб. Как и другие, которым нет числа. – Послушайте, я не собираюсь говорить с вами о своих детях, если вы не полицейский! – уже начиная потеть и явно борясь с желанием расслабить галстук, низко выдохнул Гилберт. – Какое право вы имеете являться сюда и запугивать меня? – Никакого. Но вы же говорите со мной, значит, я могу делать это, и не имея права. Когда есть возможность, права не нужны. Вы вот могли усыновить омегу, а потом не воспитывать как сына, а держать как раба. Возможность была, а право – не думаю. – Не было такого, – цепляясь за последний шанс скрыться, выпалил Гилберт. – Мои дети были счастливы. Счастливы ублажать какого-то неприятного типа в любое время, когда ему угодно, или отдавать ему свою молодость и здоровье? Робби вздохнул, стараясь не сорваться. Очень хотелось как-то воздействовать на этого человека физически. Сейчас он был на подъеме, и все его существо жаждало проявить себя хоть в чем-то. Гилберт попался в неудачный момент – возможно, в другое время Робби вел бы себя мягче. – Были? Я знаю о вас больше, чем должен. Это дает мне власть. Полиция тут ни при чем, совсем не нужны ордеры на арест или задержания для допроса. Когда есть информация, можно делать что угодно. – И что вы мне сделаете? – Не я. Суд вашей страны. Вы допустили, что омега разгуливает по городу, выдавая себя за обычного, только слегка больного человека. Закон нарушен, и это уже не я придумал. Митчелла так и не удалось найти, Джонни находился далеко и без защиты – его могли видеть и трогать все, кроме Робби. Филипп постоянно маячил перед глазами, а Марк не уезжал в Петрию и следил за Робби каждый день – накопилось слишком много всего, чтобы Робби мог сейчас остановиться. Его несло, и он даже наслаждался этим чувством. – Какой омега? Вы врете! – хлопнув ладонью по столу, крикнул Гилберт. – Назовите имя! – Да какой смысл? Имя, которое он назвал, все равно ненастоящее. – Мне надоело с вами говорить, – вздохнул Гилберт. – Чего вы хотите? – Имена и документы усыновленных омег, пожалуйста. Контакты приюта, в котором вы их нашли. Гарантирую, никто ничего не узнает. А документы вам ни к чему. Свидетельства о смерти тоже не помешают, конечно. Сколько их у вас умерло? – Я вам все отдам, – ответил Гилберт, поднимаясь из-за стола. – Я отдам вам их документы. Я не виноват, что чертов омега сбежал, я искал его и не смог найти. Вы понимаете? Это его решение, он был уже совершеннолетним, я не несу за него ответственности! – Да жил бы он себе на ферме за городом, все было бы хорошо, закон был бы соблюден и уважен, – наблюдая за тем, как Гилберт копался в документах, сказал Робби. – Это вы его оттуда вытащили. Какие же эти люди странные – что Милтон, что Гилберт хранили свои бумаги на рабочих местах. Они даже не относили документы в свои дома, словно боялись вообще как-то связаться с ними лично. – Вот, – протягивая ему картонную папку с жестким корешком, пропыхтел Гилберт. – Адрес приюта тоже здесь? – спросил Робби. – Я ведь вернусь, если вы что-то скрыли от меня. – Все там. И что иностранцу за дело до таких вещей? – Только иностранец и может выбить из вас хоть что-то, – открывая папку и просматривая ее содержимое, сказал Робби. – Если бы на моем месте был ваш соотечественник, вы бы тут же позвонили каким-нибудь влиятельным людям. Не волнуйтесь вы так – я как человек, который узнал об изменах жены и грозится рассказать об этом мужу. Что будет, если он расскажет? Жену не посадят в тюрьму и не убьют. Просто она потеряет брак, статус, обеспеченную жизнь и возможность видеться с детьми. Не нужно быть полицейским, чтобы лишить ее всего. Нужно просто знать достаточно, чтобы повлиять на ее жизнь. – Омеги не люди, меня никто не осудит. Робби завязал ленточки, на которых держалась папка, и поднял взгляд: – А вот этого вы не знаете. В личном отношении… ну, да, кто-то даже скажет – молодец, догадался же купить омегу, чтобы насиловать его и пользоваться когда вздумается. Кто-то пожалеет, что сам не догадался поступить так же. Люди очень неожиданно оценивают поступки друг друга. Могут восхищаться отвратительным. Но в целом это не пойдет на пользу – сейчас с вашей страной сотрудничают другие только потому, что ваше правительство убедило весь окружающий мир в том, что ничьи права больше не нарушаются. Если по вашей милости откроется, что это не так, то пострадают люди, которые надеялись, что жизнь, наконец, начала налаживаться. Им в целом, скорее всего, наплевать на омег. Но на себя не наплевать ни в коем случае. А вы отнимете у них надежду на учебу за границей, успешный бизнес, красивые вещи. Подумайте хорошо. Вы ведь работаете в муниципалитете – вы каждый день слышите такие слова как «благополучие» или «благосостояние». – Ублюдок. – Пять омег. Вы усыновили пятерых. Я увидел в папке четыре свидетельства о смерти. Мне приятно, что вы назвали меня ублюдком. Вам будет еще приятнее. Я считаю вас подсохшим плевком. Джозеф, Брентон, Анатоль, Максимилиан и Гарольд. Очень красивые имена, очевидно, выбранные так, чтобы детям было приятно их носить. Кто-то выбрал эти пять имен – какие-то родители, желавшие, чтобы у детей оставались хотя бы красивые имена. Среди погибших не было только Анатоля, но Робби и не надеялся его найти – он сбежал несколько лет назад, и теперь, вероятно, был мертв. * Течка Артура начиналась медленно, и он даже пытался ее скрывать – Гаспар понял это, когда вечером обнаружил на бельевой веревке почти все имевшиеся в распоряжении Артура брюки. Это было очень мило, и почему-то вызывало какую-то нежность, а не желание посмеяться или исправить и пристыдить. Поведение Артура при этом почти не изменилось, и за ужином он был таким же, как и всегда – он вообще не очень много разговаривал, и поэтому хорошо умел себя контролировать. Что тут можно было сказать? Гаспар не стал делать никаких замечаний и только перед сном, когда Артур расстегивал рубашку и аккуратно расправлял манжеты, притянул его к себе. Тонкое тело было напряженным, и Артур даже вздрогнул, когда Гаспар коснулся губами его шеи прямо рядом с хвостом, в который все еще были собраны его волосы. – Ты очень, очень красивый, – прошептал Гаспар. – Я никогда не хотел кого-то так же сильно, как тебя. Он обнял его крепче, и Артур приподнял подбородок, открывая шею и выдыхая с тихим стоном. Этот звук, кажется, напугал его самого – он даже поднял руку, чтобы прикрыть губы, но не донес ее до рта и опустил, когда Гаспар поцеловал его за ухом, зарываясь лицом в волосы и закрывая глаза. Ощущения были потрясающими – сладковатый запах тела Артура кружил голову, а его мягкая и теплая кожа ощущалась под ладонями идеально. Гаспар распустил его волосы и убрал за плечо, перебросив на грудь – они прилично отросли, и теперь их можно было сдвинуть одним движением. Все казалось незаслуженным – возможность касаться линии, переходившей от шеи к плечу, целовать это место, втягивая кожу губами и даже касаясь ее языком, расстегивать маленькие пуговицы и запускать ладони внутрь, под рубашку. Артур дрожал и держался из последних сил, но его ноги, наверное, ослабели. Стоило бы уложить его на постель, но Гаспар не мог заставить себя отпустить его прямо сейчас и оторваться от его шеи. Его грудь под рубашкой была теплой, она судорожно приподнималась при каждом вздохе, и Гаспар провел рукой вглубь, задев маленький сосок – отзываясь на это движение, Артур в его руках опять застонал, а потом даже немного наклонился вперед. Он вдохнул через приоткрытые губы и положил свою руку поверх рубашки, прижав находившуюся внутри ладонь Гаспара к своему телу. – Пожалуйста, еще, – попросил он. – Простите мою жадность… Самообладание не изменяло ему, и Гаспар почти восхитился тем, что Артур мог даже сейчас говорить только то, что действительно имел в виду. – Конечно, – прошептал он. – Сколько захочешь. Если бы ты знал, от какой жадности страдаю я, ты бы перестал стыдиться своей. Артур сглотнул, а потом расстегнул до конца рубашку, вытягивая ее из брюк так, чтобы можно было распахнуть полностью. Потом он взял руку Гаспара и направил ее еще глубже, касаясь ею своей груди, живота, талии. Его голова откинулась назад, почти на плечо Гаспара, и он был беззащитным и открытым, таким, каким Гаспар не видел его никогда, даже при первой встрече, когда он болел. – Прикасайся ко мне, – сказал Артур, прижимая его ладонь к своему животу. – Сделай со мной все, что тебе будет угодно. – Нет, Артур. Мы будем делать то, чего оба хотим. Только вместе. – Но я хочу стать для тебя тем, кто даст что-то хорошее. – Ты уже отдал мне все. Гаспар поцеловал его еще раз, а потом подтолкнул к постели, одновременно разворачивая к себе. Расстегнутая рубашка сползла с одного плеча, и он отметил открывшийся уголок еще одним поцелуем, с удовольствием отмечая, что каждое его прикосновение вызывает дрожь. Оказавшись на постели, Артур сосредоточенно поджал губы и принялся расстегивать его рубашку, не заботясь о подтяжках и только слегка приспустив галстук. Доверив ему это дело, Гаспар взялся за пряжку его ремня, чтобы не терять время напрасно. От желания разум затуманивался и плыл – было похоже на настоящее воспаление, которое следовало чем-то лечить. Действуя очень проворно, Артур успел расстегнуть его рубашку, вытянуть ее из-за пояса и даже открепить подтяжки от шлевок, пока Гаспар возился с его брюками. Руки, прошедшиеся по его телу от пояса к плечам, застали его врасплох – Гаспар замер, глядя на сосредоточенное лицо Артура, бесстрашно ласкавшего его плечи и ключицы ладонями. – А Господь есть, – сказал Артур, снимая с него рубашку, стягивая и выворачивая рукава и вынуждая на секунду отпустить ремень, с которыми Гаспар все еще не мог справиться. – Я тебя у него вымолил. Просил неправильного, но почему-то он меня послушал. – Чего именно ты просил? – перехватывая его руку и целуя кончики пальцев, спросил Гаспар. – Чтобы ты хотя бы пожелал меня, – ответил Артур. – Чтобы обнял меня, обладал мной. Это уже не грешное желание, потому что мы женаты, но тогда оно было нечистым. Впрочем, теперь уже все равно. Гаспар наклонился к его лицу совсем низко, возвращаясь к его ремню и теперь уже точно расстегивая его и добираясь до пуговицы. – Ты хотел этого? – улыбаясь и целуя его веко, спросил он. – И я хотел. Я счастлив, что ты отдаешься мне с желанием. Я тебе тоже все отдаю. Артур взял его лицо в ладони и порывисто поцеловал, теперь уже смелее и настойчивее. Наверное, течка брала свое – он постепенно срывался и терял себя, отпуская на волю желание, которое до этого подавлял всеми силами. Он приподнял бедра, чтобы Гаспару было удобнее стягивать с него брюки, а потом поцеловал еще раз – наверное, ему особенно нравились поцелуи. – Пожалуйста, не отпускай меня, – сказал Артур, обнимая Гаспара. Кончики его пальцев стали холодными, а щеки покраснели – Гаспар видел его, ощущал его прикосновения и не мог разделить все это, ощущая Артура сейчас всего целиком. Он чувствовал себя нездоровым, стало жарко как при простуде, но Гаспар знал, что такое бывает и от переполняющей страсти – это случалось с ним уже давно, еще в юности, и сейчас ощущение было знакомым, но волнующим и даже пугающим. Избавившись от одежды, Гаспар провел ладонью – одним широким и мягким движением – от груди до самого низу, непрерывно касаясь Артура и почувствовав, насколько тот был возбужден. В ответ на это прикосновение Артур вскинулся на подушке, сжал руку в кулак и поднес ее к губам, прикусив сгиб указательного пальца. Он не произнес этого вслух, но Гаспар понял, что таких прикосновений было нужно больше. Устроившись между его разведенных ног, Гаспар уперся одной рукой в постель, а второй принялся гладить его, не упуская ничего – скользя ладонью по плечам, груди, по бокам и животу, задерживаясь внизу и обхватывая его. Еще не решаясь сжать член у основания и провести до самой головки, Гаспар позволял себе только осторожные касания, когда его руки смыкались на нежной коже и слегка двигались вверх и вниз. Этих движений было достаточно, чтобы Артур начал стонать, все еще прижимая кулак к губам. Потом, движимый только любопытством, Гаспар скользнул дальше вниз, и, покружив пальцем в промежности – это вызвало особенно бурный ответ, так что ноги Артура напряглись, а сам он едва не приподнялся на постели – он добрался до уже увлажнившегося отверстия. Это был самый волнующий и долгожданный момент, который Гаспар даже не пытался себе представить. Он поднял взгляд и посмотрел на Артура, и это заставило его остановиться. Артур злился, его раздражение плескалось в широко распахнутых глазах, но не находило выхода. – Я не этого хочу, – сказал он, двигая коленями. – И ты не этого хочешь. В тот момент Гаспар не сомневался, что понял его правильно, хотя когда он возвращался к этому моменту через несколько дней, от этой уверенности становилось жутко. Почему он не подумал, что Артур не хотел принять его в себя? Ведь эти слова могли нести и такой смысл. Впрочем, оставалось радоваться, что Гаспар все-таки истолковал эти слова так, как хотелось Артуру. «Не будь таким медлительным и осторожным». Вот что он хотел сказать. – Я боюсь отпускать себя на волю, – признался Гаспар. – Боюсь сделать тебе больно. – Не боли я боюсь, – ответил Артур, двигая бедрами так, что внутренняя их сторона ласкала кожу Гаспара. – Ты знаешь это. – Твоей боли я боюсь сильнее, чем ты сам, – сказал Гаспар, наклоняясь и целуя его. – Это мое самолюбие велит не ранить тебя. Он все-таки запутался, хотя постоянно пытался наводить порядок в мыслях. Будто Артур расколол его душу надвое – одна половина хотела взять его себе без жалости и сомнений, а вторая хотела сохранить Артура, позаботиться о нем. Оба этих желания были сильными и принадлежали Гаспару, но они никак не уживались между собой. Нет. Пусть сегодня победит та сторона, что хотела обладания. Гаспар знал себя – знал, что мог быть жестким и очень властным во время секса. Ему нравились некоторые вещи, которые смущали тех, кто спал с ним впервые – они казались очень личными, не такими, что подходили бы для мимолетных встреч. Но сейчас он ведь был с мужем? Бояться не стоило. Продолжая целовать Артура, Гаспар нашел пальцами вход и почти без труда проник внутрь. Артур, почувствовав это, тепло выдохнул и запрокинул голову, закрывая глаза. Немного подержав один палец внутри, Гаспар, не вынимая его полностью, присоединил другой, заставив Артура закусить губу и отвернуться. Его ресницы дрожали, и Гаспару казалось, что Артур боялся показать, что под ними пряталось. Становилось нестерпимо горячо, сердце колотилось уже с опасной тяжестью, словно это было вовсе не оно, а чугунная гиря, привязанная к невидимым нитям, не дававшим ей сорваться камнем вниз. Внизу все ныло и тянуло, требуя единения с Артуром, и Гаспар, немного помедлив, вынул пальцы, не став добавлять третий. Он опустился к Артуру совсем близко, поцеловал угол линии челюсти и двинулся внутрь, почувствовав, как мышцы входа напряглись, а затем расступились с упругой твердостью. Это было невероятное и сладкое ощущение, от которого на миг потемнело в глазах – Гаспар так и замер, войдя совсем немного и остановившись на этом. Артур повернулся к нему, глядя совершенно трезво и осознанно, а потом сам двинулся так, что Гаспар прошел внутрь еще немного. Не дав ему опомниться, Артур закинул одну ногу на его талию и надавил так, что их бедра столкнулись, и Гаспар понял, что оказался внутри почти полностью. Разве так не больно? Артур действительно сдвинул брови, и его взгляд подернулся тонкой дымкой – казалось, что эта боль пьянила и звала его, и он хотел еще, но знал точно, сколько мог выдержать, и какой мерой следовало принимать этот наркотик. Он был гораздо опытнее, чем Гаспар предполагал, и сейчас это казалось просто восхитительным. Сделав еще два легких и неглубоких движения, Гаспар действительно прошел до конца и, обняв Артура обеими руками, принялся горячо целовать его шею, плечи и грудь. О контроле и желании что-то сберечь уже и не вспоминалось – их больше ничего не разделяло. Волосы Артура разметались по подушке, когда он метался под Гаспаром, роняя невнятные фразы, которые очень хотелось понять, но сейчас это было невозможно. Убрав волосы, прилипшие к его шее, и прильнув губами к месту, которое они закрывали, Гаспар начал двигаться. Артур рвано и громко выдохнул, обнимая его уже двумя ногами и выгибаясь так, чтобы прижаться еще теснее, а потом встречать каждое движение. Теряя все разумные мысли, и уже не надеясь вернуться к ним, Гаспар смог ухватить только одну – она была настолько яркой, что почти ослепила его. «Как же я отпущу тебя после этого?» – Не отпускай меня, – очень точно совпав с этой мыслью, прошептал Артур. – Пожалуйста, держи меня крепко. Он ведь уже произносил эти слова, и Гаспар только теперь о них вспомнил. Наверное, он имел в виду физические объятия, но сейчас Гаспара почему-то успокоила эта просьба. Его движения, которые поначалу были медленными, постепенно ускорялись, и Артур выдыхал с каждым толчком – мелко и с едва слышными стонами, облизывая губы и уже совсем не открывая глаза. Его ноги сжались на талии Гаспара особенно сильно, он напрягся всем телом, а потом схватился за его плечи и что-то зашептал – опять непонятно и тихо, мешая слова со стонами и вздохами. Гаспар не останавливался и не старался оттянуть момент срыва, потому что хотел увидеть, как Артур кончит. Увидеть не удалось, но это было неважно – он все почувствовал. Как сжимались обхватывавшие его мышцы, как рывками напрягался и расслаблялся живот. Артур кончил тихо, без стона, задержав дыхание и откинув голову назад так, что проступивший под кожей кадык очертился острой линией. Это место было беззащитным и опасным, и Гаспар коснулся его языком, прежде чем кончить самому – его будто захватило и оглушило на несколько мгновений, и он потерял себя и просто растворился в этот момент. Он пришел в себя от прикосновения – мягкого и осторожного, тянувшегося от шеи по позвоночнику. Артур лежал, держа одну руку на его лопатке, а второй поглаживая спину вдоль позвоночника. – Прости, я не даю тебе дышать, – прошептал Гаспар, приподнимаясь на руках. – Не двигайся, – строго сказал Артур, сжимая его бедрами. – Не уходи. Будь во мне сейчас, я так хочу. Ему очень подходила эта твердость, которой в обычной жизни он никогда не проявлял, и это было по-настоящему пленительно. Гаспар не чувствовал потребности отвернуться или отделиться от него, ему нравилось быть внутри и снаружи, держать Артура и чувствовать себя с ним единым целым. Артур опять смотрел на него совсем спокойно, без опьянения и страсти, словно рассматривая или пытаясь что-то внушить. – Истечение слабое, – сказал он через некоторое время, – рассудок не уходит. Обычно в это время я уже ничего не понимаю. Роза говорила, что первое истечение после болезни может быть слабым. Она права. Гаспар надеялся, что так будет и дальше, но уже к полночи Артур все-таки забылся. Он разбудил его поцелуями, а потом оседлал его бедра и сделал все сам, не позволяя даже прикасаться к себе – когда Гаспар протянул к нему руку, Артур перехватил ее и прижал к своему колену. Глаза достаточно привыкли к темноте, и Гаспар видел, как Артур медленно двигался, опять запрокинув голову – казалось, что он просто покачивался, но ощущения были самыми яркими и необычными. Постепенно ускоряясь, Артур выпрямился, а затем наклонился вперед, устраиваясь на локтях и целуя плечо Гаспара. Его волосы щекотали лицо и шею, они были мягкими и тонкими, и Гаспар не мог отказать себе в желании коснуться их, запустить пальцы с затылка и обхватить его одной рукой. Артур крупно вздрогнул, почувствовав его руки в своих волосах, а затем немного приподнял голову – он ластился к ладони как котенок, но вместе с тем оставался жестким и настойчивым, не забывая двигаться и делать это все быстрее. Гаспар подтянул его к себе и принялся целовать уголки губ, щеки, а затем и сами губы, и Артур отвечал ему страстно и открыто, держась за его плечо и позволяя ему прикасаться к себе. Свободной рукой Гаспар водил по его спине, добрался до ягодицы и сжал ее так, что пальцы впились в кожу. – Еще, – потребовал Артур. – Крепче. Он двигался так быстро и в то же время мягко, что от этого начисто сносило голову, и Гаспар, совсем не думая, что мог причинить боль, схватил его уже обеими руками, прижимая к себе и не позволяя подниматься. Теперь Артур действительно просто раскачивался на нем, и его гибкое и сильное тело было быстрым и абсолютно идеальным. Момент, когда Гаспар стал двигаться вместе с ним, приподнимая бедра в такт, пропустили они оба, но сейчас они двигались вместе, и никто не слышал ни скрипа кровати, ни ветра за окном – они слышали только дыхание друг друга и легкие стоны, которые иногда срывались с губ Артура. Не выдержав, Гаспар прижал руку к его пояснице, а потом быстро перевернулся так, чтобы оказаться сверху. Артур охнул от неожиданности, но возражать не стал – только сцепил ноги за его спиной так, словно пытался придавить его к себе. Его дыхание вырывалось через приоткрытые губы, и Артур смотрел на Гаспара так, словно собирался вот-вот улыбнуться – теперь его глаза были светлыми и блестящими. Взяв оба его запястья в свои руки, Гаспар прижал их к постели, а потом, не собираясь мучить их обоих, начал двигаться – быстро, без подготовки и осторожности. Артур сжал и прикусил губы, а потом отпустил их – они были красными и влажными, Гаспар уже давно знал их вкус, но теперь все казалось еще ярче и приятнее. Держа его лицо в ладонях, Артур вновь кончил первым, выплескивая семя между их животами и постанывая в поцелуй. Ближе к утру Гаспара разбудил шепот – он не открыл глаза, прислушиваясь и стараясь разобрать слова. Артур лежал совсем близко и гладил его плечо, чередуя прикосновения с невесомыми поцелуями. – Я хотел делать это с другим человеком, не с ним… Просто с другим. С кем-то добрым. А потом пришел ты. И я хотел этого уже с тобой. В моих снах появилось лицо – твое лицо. Руки, губы… Пожалуйста, не отпускай меня. Понимая, что Артур, хоть и обращался к нему, все равно сейчас говорил наедине с собой, Гаспар не стал открывать глаза. «Не отпущу». Он засыпал с этой мыслью, но погрузиться в сон полностью ему не удалось – Артур разбудил его рано, и перед завтраком они еще раз занялись любовью. * К вечеру Артур выбился из сил и заснул. Он не одевался, и все это время был совершенно открытым и казался даже уязвимым. Его почти ничего не тревожило, он совсем мало поел, но зато несколько раз принимал душ. Гаспар целовал его мокрые волосы, а потом сам сушил их полотенцем, разбирал по прядям и перекладывал, словно играя с ними. Когда его волосы были сухими, Гаспар зарывался в них лицом и зажмуривался, понимая, что это были лучшие мгновения его жизни. Артур то пьянел от страсти и своего естественного состояния, то приходил в себя и начинал разговаривать с Гаспаром, рассказывая ему свои мысли и некоторые случаи из детства. Находясь между беспамятством и трезвостью, он даже рассказал ему сказку, которую сам сочинил совсем недавно – это была грустная история о мальчике, попавшем в пустой город и нашедшем выход через колодец. Чтобы обрести свободу от одиночества, мальчику пришлось пересилить страх смерти и нырнуть в колодец, зная, что обратной дороги не будет. Сказка была взрослой и глубокой, совсем как тот колодец, не имевший дна – вместо него был выход на другую сторону, в совершенно новый мир. Артур говорил, что сказка еще плохая, и ее нужно немного исправить, но Гаспар решил запомнить ее в таком виде. Для него она была безупречной, поскольку Артур рассказал что-то свое впервые. Утоляя свою жажду, которую до этого он просто не мог ничем перебить, Гаспар постоянно целовал его, ласкал его кожу, пробовал ее языком. Он и сам был словно пьяным – никак не мог остановиться и сдержать себя. Хотелось, чтобы это время длилось бесконечно, и чтобы их дом отделился от земли и улетел куда-то в другое измерение, где нет никого и ничего, кроме них двоих. Это детское желание тоже казалось сказочным, только в отличие от истории, рассказанной Артуром, оно было глупым. Хотя в нем тоже был свой смысл. Вечером, когда Артур спал, Гаспара поднял с постели звонок телефона. Чертыхаясь и совсем не желая ни с кем беседовать, он набросил рубашку и дошел до гостиной, где и устроился в кресле рядом с телефонной тумбочкой. – Все в порядке, вы не ужинали, я не отвлек? – раздался голос Рассела. – Мы сегодня даже не вполне обедали, – ответил Гаспар. – Не уточняй, пожалуйста. – О… Ох, ясно. Надеюсь, правильно понял, но обойдусь без пояснений. В общем, я не мог тебе не позвонить. Мы встретились с этими парнями, продающими резину. Сегодня я и Роза ездили на ужин. – Отлично, – кивнул Гаспар, не понимая, почему Рассел был настолько взволнован. Конечно, он очень нуждался в качественной резине для производства подошв и каблуков, но это не было его первой сделкой – Рассел постоянно заключал какие-то договора и привлекал партнеров. Значит, произошло что-то интересное. – Отлично другое, старина! – воскликнул Рассел, и Гаспар уже подумал, что тот, наверное, успешно замолвил за него словечко, и теперь спешил поделиться хорошими новостями. – Ты сказал, того иностранца звали Робертом? Парень из Петрии, с которым я сидел за одним столом… его зовут Робби. Он азиат, с очень редкой в наших местах внешностью, но безумно красивый – Роза все глаза проглядела на него. Я ее не осуждаю, сам едва мог заставить себя не таращиться. Гас, ты понимаешь, что это может быть он? Уж больно много совпадений – иностранец, с именем Роберт, да еще и выглядит как ненастоящий. – Это действительно интересно, – согласился Гаспар, мысли которого заработали гораздо активнее. – Вы встретитесь с ним еще? – Конечно, документ же еще не подписан. Поэтому на следующий наш совместный ужин я хочу пригласить тебя. Даже если это будет не он, то, по крайней мере, попытаешься решить свои дела с резиновыми трубками и пробками. – Спасибо, Рас, – тоже возвращаясь к детскому имени, улыбнулся Гаспар. – Ты сделал гораздо больше, чем понимаешь. Чем мы оба понимаем. – Да ладно, еще скажи, что я жизнь тебе спас. – Не мне, но кому-нибудь другому точно. – Мы пока еще не знаем, он ли это, но шанс есть. Представляешь? – Пока еще не представляю, но все равно я очень рад. Гаспар улыбался и смотрел в окно, за которым сгущалась вечерняя темень. Хотелось пойти и обнять Артура, но он боялся его разбудить.