Джонни и Артур

Август 1948 Тонкие пальцы перебирали по предплечью Гаспара – Артура интересовали волосы, которые он специально обводил и даже осторожно прихватывал самыми кончиками. Его привлекали самые разные вещи, и он, даже если и не говорил о них вслух, все равно как-то показывал свои чувства. До этого он облюбовал родинку на левой лопатке Гаспара, и целовал ее постоянно, стоило тому оказаться на животе. До этого момента Гаспар даже не знал, что у него в том месте была родинка – возможно, она появилась уже после того, как он стал жить один. Теперь его заворожили волосы на руках, хотя Гаспар не понимал, что в них могло быть хорошего. – Зато зимой не холодно, – сказал он, тоже переворачиваясь на бок, но делая это так, чтобы рука осталась неподвижной. Когда Артур прикасался к нему, он так хотел продлить этот момент, что обычно не шевелился, чтобы не спугнуть его. – Неправда, – улыбаясь и пряча нос в подушке, пробубнил Артур. – Эти волосы точно не греют. – Откуда ты знаешь? У тебя же таких нет, – продолжил Гаспар. Артур вынырнул из подушки и улыбнулся. Его течка прошла, и он уже успел отоспаться, так что теперь мог говорить вполне связно и подолгу. Гаспар думал, что неловкость между ними должна была вернуться, но Артур все еще не стыдился ходить только в одной рубашке или спать без пижамы. Это было хорошо – от этого хотелось улыбаться и вообще делать что-то созидающее. Любить, дарить, беречь. – Как поживает Митчелл? – спросил Артур, усевшись на постели так, чтобы обратиться лицом к Гаспару. – Неплохо, правда, его волосы страдают. Ты знаешь, что с ними может сделать Марисса, – ответил Гаспар. – И он много работает. – Митчелл не очень любит свои волосы, – сказал Артур. – Когда мы были маленькими, он всегда просил Няню постричь его, но она не разрешала. Считала, что так он выглядел красивее. Я иногда пытаюсь представить его с короткими волосами, но ничего не выходит. Всегда видел с длинными, даже представить по-другому не могу. А вот Джонни не могу вообразить с длинными. Хотя сам я ведь тоже стригся, когда жил на ферме. Интересно, если встретимся с Джонни, узнает ли он меня? – Узнает, – уверенно сказал Гаспар. Он действительно в этом не сомневался. – Я его точно. – Ты его со спины узнал, какие уж тут вопросы, – укладывая одну руку под голову, улыбнулся Гаспар. – Так сильно любишь его? Артур опустил глаза и кивнул. – Очень. Однажды… однажды, когда Фермер был пьян… он только что заснул, а мы сидели в кроватях, и никто не мог сомкнуть глаз. Мне было десять лет. Я представил, что ухожу из дома. Представил, что оставляю все и всех, и просто иду вперед по дороге – куда угодно, только прочь из дома. Я бы шел, пока не стер бы ноги, пока не упал бы замертво. Мне было так страшно оставаться в доме, и было чувство, которое только сейчас я могу назвать безысходностью, но тогда я не знал, как его описать. В тот момент я предал всех, потому что хоть и мысленно, но оставил их в доме – в этом ужасном доме с Фермером и Няней. Я предал Фермера и Няню, посчитав их страшными и желая уйти от них. Не предал только Джонни, потому что в моих мыслях мы уходили вместе. Я старался придумать дорогу и, закрыв глаза, видел перед собой разные дома, которых никогда в жизни не встречал, людей с незнакомыми лицами. Мы шли с Джонни, держась за руки, дальше и дальше, никуда, просто шли. А потом я понял, что мы устанем, и кто-то упадет первым. И что делать, если Джонни упадет от усталости? А что он будет делать, если упаду я? Все так же в мыслях мы развернулись и пришли домой. Только когда перед моим мысленным взглядом опять появился дом, я понял, что оставил в нем остальных. До этого даже не задумывался – мне было достаточно взять его с собой. Я стыжусь этого момента в своей жизни, и пусть он произошел только в моей голове, я никогда никому о нем не рассказывал. С тех пор я считаю, что мысль равна поступку. – Жестоко ты к себе относишься, – вздохнул Гаспар. – Впрочем, я знаю это с первого дня. Ты жесток к себе и несправедлив. Нельзя так изводить себя. Если уж за мысли судить начнешь, то когда-нибудь совсем сгрызешь сам себя вместо совести. Артур наклонился к Гаспару и поцеловал локоть той его руки, что лежала под головой. – Я научусь различать, какие мысли равны поступкам, а какие нет, – пообещал он. – Есть много, очень много вещей, которые я должен освоить, и я обязательно это сделаю. – У тебя еще много времени, – убирая его волосы за ухо свободной рукой, сказал Гаспар. – Ты справишься. * Ферма, которой владела вдова по имени Колетт, находилась очень близко к городу, но Робби, который не знал этого, выделил половину дня на поездку. В итоге он добрался до фермы еще до обеда и долго ждал, пока ему откроют ворота. После многочисленных неудач он уже не рассчитывал встретить здесь что-то интересное, но адрес следовало все равно проверить. Впрочем, разговор с Гилбертом был довольно успешным, по крайней мере, от него осталась хоть какая-то информация. Однако чем больше деталей открывалось, тем сложнее становилось. Митчелл был где-то на грани смерти, а возможно уже и умер. Анатоль, о котором Джонни ничего не говорил, и с которым он, возможно, вообще не был знаком, тоже пропал. Робби постоянно думал об этих двоих и не мог отделаться от чувства, что они находились где-то недалеко. Он убеждал себя в том, что сбежавший три года назад Анатоль не мог выжить на улице, но где-то внутри все равно теплилась надежда, что этого омегу тоже еще можно было найти. С этими мыслями он дождался, пока выйдет хозяйка. Робби понял, что она скоро появится, поскольку его заметил кто-то внутри дома, после чего пугливо задернул занавески и убежал. Через некоторое время из дома вышла пожилая женщина в легком сером платье в мелкий цветочек и чистом переднике. Ее образ очень подходил этому дому – это было очень хорошее и ухоженное место с чистым двором, огороженное крепким забором и усаженное цветами. Сам дом был двухэтажным, под добротной черепичной крышей с окнами, оплетенными диким виноградом. Можно было бы даже восхититься всем этим, если бы не цель, с которой Робби явился. – Приют «Небесные поля»? Вы Колетт? – напрямую спросил он, даже не стараясь казаться вежливым и безобидным. – Да, это я. Чего вы хотите? – коротко, но с улыбкой спросила женщина. – Я от Гилберта. Знаком также с Милтоном, если это имя о чем-то вам говорит. В серых глазах женщины отразилось узнавание – она поняла, о ком шла речь. – Меня не предупреждали, что может приехать человек, так что ничем не могу помочь, – сказала она, все-таки открывая дверь шире и впуская его. – Чтобы договориться со мной, вам следует получить разрешение хозяина приюта. Он передаст мне указания, и потом мы с вами можем говорить серьезнее. – Хозяин приюта? Тот, что работает директором в столичном «Небесном поле»? – уточнил Робби. – Я с ним встречался, но ни о чем не договаривался. Сомневаюсь, что это необходимо. Колетт посмотрела на него очень серьезно и внимательно – под этим взглядом было сложно соврать, но у Робби была неплохая сноровка. Гордиться, конечно, было нечем, но лгать Робби умел очень даже убедительно, да и за время работы повидал всякие глаза – даже самые пронзительные и опасные. – Меня интересует усыновление омеги, – сказал Робби. – Господа Милтон и Гилберт были довольны своими приобретениями. Очевидно, Колетт расположило то, что Робби был знаком сразу с двумя покупателями, а не только с одним. Она бросила на него косой взгляд, направившись к дому и предложив ему сделать то же самое. – Я имела дело с господином Гилбертом, но не с Милтоном, хотя он наведывался к нам, – вздохнула она. – Этот адрес вы получили от кого-то из них? – От Гилберта, – проходя в дом и наслаждаясь царившей в нем прохладой, ответил Робби. – Господин Милтон умер не так давно. Самоубийство. Печальные обстоятельства. Колетт остановилась, приложив руку к губам и округлив глаза – она казалась доброй и мягкой женщиной. Как писал о ней Милтон? «Колетт, наверное, мягкосердечна…» Если она растит омег на продажу, не так уж она и мягкосердечна. Робби даже улыбнулся своим мыслям – нужно же быть таким идиотом, чтобы вообще подумать, что эта женщина могла иметь хоть каплю доброты. Его провели в просторную кухню, и, обратив внимание на длинный стол, обставленный множеством разномастных стульев со спинками и без них, Робби вдруг представил, что Джонни в детстве жил где-то в таком же месте. Наверное, столовая, в которой он обедал, выглядела примерно так же. – Действительно печально, – сказала Колетт, усевшись за стол и жестом приглашая его присоединиться. – Надеюсь, господин Милтон покоится с миром, и прошлое его не беспокоит. В столовой ощущался аромат – Робби понял, что в доме были омеги. Не прямо сейчас, потому что иначе запах был бы сильнее, но они явно здесь жили. Возможно, комнату проветрили незадолго до его прихода. «Я как полицейский пес или чертов людоед, – подумал Робби вынимая платок, чтобы протереть лоб. – В Петрии, где в каждом помещении бывали омеги, принюхиваться не приходилось». – Если вы знакомы с хозяином приюта, то почему вы не добились его разрешения? Будь у меня его рекомендация, я бы сразу же показала вам их. Отлично – омеги были здесь. Сердце, которое только что успокоилось, снова пустилось вскачь. Робби проклинал приближавшийся гон – он принимал таблетки, но это не очень-то помогало от агрессии. Физически гон не начинался, но настроение было ни к черту. – Увы, договориться с директором мне не удалось, – отчасти правдиво ответил Робби. – Я надеялся поговорить с вами лично. – Так дела у нас не делаются, – развела руками Колетт. – Все омежки у нас наперечет, за каждым присматривают. А вы все-таки дружите с Гилбертом? Он вас рекомендовал хозяину? – Нет, с Гилбертом мы только шапочно знакомы, – сказал Робби. – Как и с Милтоном. Они сдавали омег в аренду, и я просто однажды воспользовался услугами. Колетт, которая и так смотрела на него внимательно и ничего не пропускала, теперь совсем замерла. Она просидела без движения несколько секунд, а потом опустила ресницы. – Это правда? В аренду… никогда о таком не слышала. И вы поэтому знаете, что омегу можно усыновить? – Мне не сообщали деталей, – пожал плечами Робби. – Если Гилберт или Милтон не представили вас лично хозяину, то и думать не о чем – так рекомендацию не получить. Поэтому вам бы все-таки следовало… ох, ладно. Вы очень хотите купить омегу? В ней что-то переменилось, но Робби, которого очень тревожил омежий запах, теперь становившийся даже сильнее, не мог понять, что именно надломилось в Колетт. С самого начала она как будто сомневалась в чем-то, а теперь решила действовать. – Очень, – кивнул Робби. – Тогда… вы ведь брали их в аренду? Значит, у вас нет предубеждений? Почему она повторяла это презрительное «брать в аренду», которое Робби сочинил специально, чтобы не выдать свое сочувствие к омегам? Могла бы придумать что-то другое. Это тоже отталкивало – Колетт не старалась как-то переиначить эти неприятные слова, и теперь Робби передергивало каждый раз, когда она их произносила. – Вы насчет того, что омеги были при хозяине? Нет, меня это не смущает. – Хорошо, – кивая больше самой себе, чем ему, пробормотала Колетт. – У меня есть для вас вариант. О нем не должен знать хозяин приюта, иначе нас обоих ожидают неприятности. – Обещаю никому ничего не говорить, – сказал Робби, подумав, что уже сбился со счету, сколько раз ему приходилось говорить такие слова. Она приложила палец к губам, раздумывая. – Очень плохое дело, – сказала она, поджимая нижнюю губу. – На днях вернули мальчика. У него позднее созревание. Говорят, в их семье такое случалось постоянно – течки начинаются не в шестнадцать, как у всех, а в восемнадцать или даже девятнадцать. Мы уже дважды продавали его, но оба раза его вернули. Я не могу соединить его с остальными детьми, потому что он расскажет, что с ним происходило. В первый раз он еще мало что понял, а во второй раз уже точно прибыл с полной картиной в голове. Заказчик был неосторожен, многое ему выболтал. Так что я держу его в подвале, и не знаю, что с ним делать. Еще хуже от того, что хозяин ненавидит такие ошибки, и даже в первый раз он был страшно недоволен, а если узнает во второй раз, то… в общем, порченный омега уже никому не нужен, тем более, после двух покупателей. Они-то течки дожидаться не стали… – Сколько вы за него хотите? – спросил Робби, расправляя плечи и выпрямляясь. Болела спина, хотелось как-то размяться, и все действовало на нервы. – Если он попал ко второму хозяину уже испорченным, то за него заплачены уже не такие уж и большие деньги, я прав? И если вам нужно исправить эту ошибку, мне нужно заплатить ровно столько же, сколько и его второму хозяину, чтобы скрыть все от директора приюта? Колетт торопливо кивнула. – Он очень красивый, уверяю вас, он стоит этих денег, – добавила она. – У них были потрясающие родители, все мальчики, рожденные ими, имеют незаурядную внешность, но очень непростой характер. – А где остальные омеги? – продолжил Робби, понимая, что точно не уйдет с пустыми руками. – Остальные… они сейчас работают. Они обеспечивают себя сами, работая на ферме. Поэтому иногда они выглядят неухоженными, но если привести их в порядок, все они просто писаные красавцы. Сейчас все совсем не так, как раньше – эта партия пришла ко мне от Фелиции, потому что она почему-то отказалась растить омег. Вы ведь знаете Фелицию? Милтон брал омег у нее – они были дороже, поскольку воспитывались иначе и имели хорошую внешность. Самых красивых отправляли к ней. У меня товар самый обычный. Заурядный. Но не сейчас, конечно. Если бы вы пришли два года назад, то не застали бы никого – я тоже прекращала. Возраст уже не тот. Но Фелиция отказалась, и мне предложили заняться этим вновь. Честно, я устала от этого, а уж если бы знала, что будет так тяжело, отказалась бы сразу. Они прибыли совершенно взрослыми, и еще… они молятся, ни с кем не говорят. Очень сложно с ними приходится. Почему она была так откровенна с ним? Возможно, ей просто не с кем было поделиться своими горестями, потому что работа в целом была нелегальной, и сообщать о ней посторонним вряд ли разрешалось. Но зачем выкладывать все подчистую незнакомому человеку? – И все же они очень дорогие из-за изначального воспитания Фелиции и красоты, – сказала Колетт. – Поэтому не удивляйтесь, что Феб обойдется вам в те же деньги, что Гилберт платил за новых омег. Если он сказал вам, сколько платил за нового, просто выбросите это из головы – он покупал моих, самых обычных, с дурным нравом и неяркой внешностью. Но Феб совсем другой. Теперь все стало ясно. Все эти объяснения были нужны, чтобы Робби не сопротивлялся и заплатил за мальчика столько, сколько попросят. Впрочем, сейчас его интересовало имя. Феб – это имя он слышал от Джонни. Феб был одним из его младших братьев. Значит, его Няню действительно звали Фелицией, а все остальные омеги находились здесь. Захотелось просто встать из-за стола и пойти обыскивать ферму, чтобы найти и вывезти всех до последнего. Однако в доме был мужчина – Робби заметил вещи взрослого мужчины, висевшие на крючке у входа. К тому же, усадить всех омег в одну легковую машину ему бы точно не удалось. – А покупатели часто приходят? На тех, что еще новые, нашлись желающие? – спросил Робби. – Пока еще нет, но вы, пожалуйста, не спешите, – вздохнула Колетт. – Они будут гораздо дороже, чем Феб. Ему уже семнадцать лет, он очень красив, но испуган. Если у вас есть с собой нужная сумма, я могу отправить его вместе с вами прямо сейчас, пока остальные дети в поле. – Что насчет документов на усыновление? – спросил Робби. – Все в порядке, они вам не понадобятся. Вы можете взять те, что остались от его последнего покупателя, если вам нужна какая-то защита, но я еще ни разу не слышала, чтобы кому-то задавали вопросы. Усыновление нужно приюту, а не вам. Вы можете делать с омегой, что пожелаете, просто не показывайте его людям. – У меня нет с собой большой суммы прямо сейчас, но я могу оставить залог. Колетт согласилась на залог и назвала полную сумму, которую Робби вполне мог найти. Конечно, после этого ему предстояло значительно урезать себя в расходах, но от одной лишь мысли, что он мог выкупить и привезти к Джонни одного из его братьев, становилось теплее и легче. Он упустил Митчелла, но мог спасти кого-то другого. – Могу я на него взглянуть? – оставив первую сумму на столе, спросил Робби. – Очень любопытно. – Конечно. Но прежде я хотела бы, чтобы вы написали расписку или что-то вроде этого, чтобы мне было на что надеяться. Робби не стал возражать. Эта Колетт вела дела уже не первый год и прекрасно знала, как следовало общаться с покупателями. Она была хваткой и умной женщиной, и Робби стало интересно, какой была Фелиция, если ей доверяли самых красивых омег. Приняв расписку, Колетт поднялась и повела его из дома – Феб находился в другом месте. Пришлось пройти в другой дом, который был завален старой мебелью и всяким хламом. Тот домик был даже крошечным, и находился за задним двором. Казалось, будто он был построен первым, и только потом у хозяев появились деньги, чтобы возвести большой, тот, в котором они жили сейчас. Старый домик держали вместо кладовой или простого сарая, складывая в него разные обломки – все то, что было жаль выбрасывать, но уже не получалось использовать. Слегка надтреснутые горшки с высохшими растениями, оконные рамы с выбитыми стеклами, пыльные деревянные лошадки – все это было сложено как попало. Остановившись в бывшей кухне, которую можно было определить по наличию побитого кафеля на стенах, Колетт сдвинула кресло с подранной обивкой, под которым был люк с простым металлическим кольцом вместо ручки. Робби подумал, что мог бы ударить женщину. Просто ударить ее – один раз, и, возможно, не очень сильно. Вместо этого он помог ей откинуть люк, а затем спустился вместе с ней внутрь. К счастью, внизу горел свет. Если бы Робби понял, что Феба держали в темноте, он бы точно устроил погром или сделал бы что-нибудь еще предосудительное. – Феб? – позвала Колетт, опускаясь по лестнице и показывая Робби, чтобы он следовал за ней. – Не бойся, дорогой, это я. Я привела человека, с которым ты сможешь уехать. Ты ведь не можешь постоянно жить взаперти, Феб. Робби спустился, шагая по крепкой маршевой лестнице без перил. У самой нижней ступеньки стоял омега – очень красивый, невысокий и светловолосый. Он был одет в грязную рубашку и серые брюки на подтяжках. Увидев Робби или, скорее, почувствовав его, он отшатнулся, а потом отошел вглубь комнаты. Чтобы понять причину такого поведения потребовалось несколько секунд, и за это время Колетт успела возмутиться столь невежливому поведению, но, глядя в испуганные глаза Феба, Робби ощутил сострадание. Бедный мальчик и сам не знал, чего боялся – он никогда не видел альфу, а уж тем более альфу перед гоном. Инстинкты приказывали ему бежать подальше, и он прижался к стене, глядя на Робби застывшими стеклянными глазами. Рассмотреть его в тусклом свете лампы было невозможно, но Робби заметил, что Феб схватился за рубашку, скомкав ее прямо под воротником, будто защищаясь от кого-то. – Все в порядке, я его увидел и теперь должен уйти, – даже не успев сойти с лестницы, Робби начал подниматься. – Оставьте его, прошу вас. Все хорошо, я убедился, что мальчик жив. Уже перед воротами Робби взял с Колетт слово, что она дождется его возвращения и не станет никому рассказывать о Фебе. Он собирался вернуться как можно скорее, чтобы вытащить отсюда хотя бы одного и узнать чуть больше об остальных. Нужно было дождаться, когда пройдет время гона, успокоиться и забрать Феба. * Сил ждать до следующих выходных не было, и Джонни позвонил Гаю уже во вторник, попросив его найти свободное время и отвезти его в то место, где он жил в первое время после переселения в Петрию. Гай сказал, что был пенсионером, а потому мог в любой час явиться в любое удобное место. Джонни немного смущало то, что эти слова он слышал от человека в почтенном возрасте, но зато теперь он мог увидеть то, о чем думал постоянно. На этот раз Джонни приехал на вокзал – он выучил все маршруты по карте, и по ней же научился ориентироваться в городском транспорте. У него постоянно побаливала голова, потому что он вечно был чем-то занят – учился и днем, и ночью, не давая себе отдыхать. Приближался сентябрь, и он также с нетерпением ожидал момента, когда смог бы отправиться в школу – Джонни надеялся узнать там еще больше нового и полезного. Гай купил билеты на двоих и сказал, что им предстоит проехать всего полчаса, прежде чем они будут на месте. В поезде Джонни еще не бывал, и теперь с интересом рассматривал все внутри вагона – жесткие, похожие на скамейки сидения, огромные застекленные глухие окна со сдвижными форточками в самом верху. Все было интересным и необычным. – Я звонил старому другу, – сказал Гай, глядя на дорогу. – Он сказал, что в том месте, где раньше находился лагерь, теперь работает небольшой комитет общественного вспомоществования. Жены, которые ушли от мужей, вдовы, бездомные и сироты. В общем, почти ничего не изменилось, только теперь там не приезжие, а свои собственные граждане. В Петрии тоже хватает нуждающихся. – Интересно, что именно там делают? – тоже переводя взгляд на окно, спросил Джонни. – Есть ли там место, где можно жить? – Жить? Не думаю. Говорят, все домики снесли. Теперь там, вроде, одно большое здание, где обсуждают разные вопросы и дают временное убежище, но потом все равно подбирают жилье где-то в городе или поблизости. Чтобы не было разбоя, как в прошлые годы. Хотя я точно не знаю, что там происходит. Может, какие-то дома и уцелели. Джонни вздохнул. Он очень волновался, хотя бояться было нечего – ни он, ни Гай вообще не знали, чего ожидать от этой поездки. К тому же, если в том месте помогали людям, там, наверняка, можно было задавать вопросы. У Джонни было много вопросов, но он выбрал самые важные еще до поездки – не спал всю ночь и думал, о чем можно спросить знающего человека в Петрии. Гай не мог ответить на все его вопросы, а теперь вполне можно было встретить того, кто знал чуть больше. Доехали они действительно быстро, а потом еще некоторое время шли по узкой дорожке, которую Гай рассматривал с таким же интересом, что и Джонни – он давно не был в этом месте, и многое успело измениться. Он говорил, что раньше здесь не было многих деревьев и кустов – все это посадили уже после того, как он уехал. Появились и некоторые дома – в них, наверное, жили полноправные граждане, выехавшие за город. Гай показывал некоторые места и говорил, что там находилось раньше. – Там работала столовая, в которой можно было покупать что-то за деньги. Кормили в лагере стандартно, два раза в день, но если ты зарабатывал, мог покупать дополнительно. Там была аптека. Здание до сих пор стоит, но оно почему-то пустует. Торговали из окна, я много раз покупал там жаропонижающее и раствор йода. В задней части здания было почтовое отделение. Похоже, оно и сейчас есть. Джонни думал, что Гаю пришлось совсем непросто – приехать и учиться сразу всему, осваивать все эти сложные вещи вроде почты и аптек. Он даже сказал об этом, и Гай улыбнулся, потрепав его по плечу. – Ты еще такой ребенок, – сказал он. – В то время, когда я уезжал из Аммоса, мы жили не так, как вы. Мы не жили на фермах, понимаешь? Я и Тони выросли в городе, и знали все – магазины, аптеки, почту, трамваи и сапожные лавочки. Поэтому здесь я мало чего нового увидел. Во времена моей молодости Аммос и Петрия почти не имели различий. Теперь здесь все было по-другому. Джонни понимал, что между столицей Аммоса, в которой он жил с Филиппом, и столицей Петрии, в которой он жил с Робби, лежала настоящая пропасть. Здесь все было другим – ярче, интереснее, больше, разнообразнее. Даже людей на улицах было больше. Дороги были шире и оживленнее, машины быстрее, витрины пестрее, кафе и рестораны гостеприимнее. Конечно, под этим слоем привлекательности таились и плохие стороны – для кого-то ведь завели этот комитет вспомоществования. Однако с виду страны очень сильно отличались. За десятилетия жизни без поддержки Аммос превратился в коробку, в которой застыло время. Джонни еще не рассказал Гаю всей правды о том, как он рос – о продаже омег, о бесправной жизни. Что сказал бы этот человек, узнай он, что Джонни считал себя больным скверной, которой вовсе не существует? Говорить о таком было стыдно, и Джонни ограничился тем, что просто рассказал о жизни на ферме и о запрете на общение с другими ребятами. Он верил Гаю, но не знал, мог ли тот понять и принять то, что Джонни и другие омеги добровольно разрешали делать с собой ужасные вещи. Теперь, когда он мог оценить все происходившее в его жизни с некоторого расстояния, Джонни понимал, что это было стыдно – все, что с ними происходило, выглядело просто ужасно. Стоит ли другим людям знать об этом? Гай был очень смелым – он был еще совсем молодым, на несколько лет моложе Джонни, когда уехал из Аммоса в одиночку, устроился и даже принялся искать своего потерянного брата. Такому человеку точно не расскажешь, что сидел в квартире и ждал, когда придет Филипп, чтобы ублажить себя твоими руками или полизать твои уши. Каждый раз, вспоминая об этом, Джонни испытывал такой прилив стыда, что зажимал уши руками и зажмуривался, будто это могло его защитить. Конечно, не стал он рассказывать ни о чем и женщине, управлявшей центром вспомоществования. Он назывался «Одуванчик», и женщина по имени Клэр, которая отвечала за все вопросы, объяснила, что это название указывало на цель всех сотрудников – научить пострадавших людей жить. Чтобы они разлетелись как зонтики одуванчика и пустили корни в других местах. Джонни нашел это сравнение очень красивым и осмысленным, но не решился ничего сказать – казалось, что этой серьезной женщине не было нужно ничье одобрение. – Наш центр еще очень молодой, – сказала она, стуча каблуками по деревянному полу и направляясь в столовую, где они могли бы выпить чаю. – Поэтому возможностей не очень много. Удалось выкупить только это здание и еще несколько небольших домиков. От лагеря, который был здесь когда-то, мало что уцелело. В здании остро и едко пахло краской – запах был знакомым, поскольку на ферме он тоже иногда разносился, когда приходилось красить забор или еще что-нибудь. При том, что сам запах Джонни никогда не нравился, он был связан с приятным чувством новизны – там, где он распространялся, всегда играли новые краски и блестели поверхности. Это было замечательно. Ни одна помывка не может сделать стену такой сияющей, как новенькая краска. – Мы только недавно сделали полноценный ремонт, – усадив их за стол, сказала женщина. – У нас всего десять постоянных сотрудников, да и то, никакого договора мы с ними не заключали. Каждый может уйти, когда захочет. Счет в банке открыт на мое имя, но вскоре я планирую заняться корпоративными финансами. Нужно же создать какое-то основание. Пока что мы существуем без широкой поддержки, но потом хотим расшириться. – Вы работаете с омегами? – спросил Джонни, набравшись смелости. Кажется, вместе со словами из него вылетело сердце – он до того боялся открывать рот, что сейчас даже не узнал собственный голос. Клэр посмотрела на него внимательно и долго, а потом кивнула: – Конечно, мы работаем с омегами. У нас нет никакой дискриминации. Таких женщин Джонни не видел никогда – в ней ощущался вес, почти такой же, как у Няни, но она была совсем другой. От нее не исходило никакой опасности или угрозы, Клэр говорила тихо и мягко, ее голос звучал очень приятно. Еще она неправильно произносила букву «л», из-за чего ее речь была еще интереснее. Светлые волосы были хорошо завиты и уложены, а платье было строгим и узким, но при этом имело красивый голубой цвет. При этом она не носила украшений, чем отличалась от женщин, которых Джонни видел в баре. На ее руке блестели маленькие женские часы, которые она изредка поправляла, касаясь запястья. – С чего вообще такой вопрос? Кто-то распускает слухи, что мы не принимаем омег? – немного склонив голову набок и глядя на него еще пристальнее, спросила Клэр. Джонни смутился и сжал руки на коленях. Он так и не прикоснулся к своему чаю, потому что вообще боялся шевелиться – оказавшись в таком месте впервые, он не знал, как себя вести. – Нет, мы ничего о вас не слышали, – ответил за него Гай. – Я омега из Аммоса, приехал сюда больше сорока лет назад. Я жил в этом лагере, пока не нашел другое место. Это, можно сказать, мое первое пристанище. А этот юноша – еще один омега из Аммоса. Клэр положила руку на стол и провела большим пальцем по ободку своей чашки. – Омега из Аммоса, – задумчиво повторила она. – Простите меня, я просто не ожидала услышать такое. Не думала, что услышу. – Его фото можно найти в газете, – сказал Гай. – Я напишу вам название и номер, чтобы вы могли убедиться сами. Так я его и нашел. – Где же ты живешь? – поднимая голову и вновь обращая взгляд к Джонни, спросила Клэр. – У человека, который помог мне сбежать, – ответил Джонни. – Он не принуждает тебя делать что-то постыдное взамен на возможность жить у него? – не отводя взгляда, продолжила Клэр. Щеки Джонни тут же вспыхнули алым, он даже почувствовал, как жар побежал по ушам и растекся по шее. – Нет. То есть… я люблю его. – Точно? – приподняв брови, с легким нажимом спросила она. – Ты можешь остаться здесь сегодня же, если это не так. Мы не отдадим тебя ему, если он тебе угрожает, а если он явится за тобой сюда, будет иметь дело с охраной. Из десяти наших сотрудников трое занимаются вопросами безопасности. – Нет, – испугавшись, возразил Джонни. – Нет, что вы, он ничего мне не делает! – Не бойся, мы не сделаем ничего такого, чего бы ты не захотел, – улыбаясь, сказала Клэр. – Просто я уже видела подобное. Твой случай может быть и другим, но некоторым не очень везет. Они выходят замуж или женятся, а потом оказываются в ловушке. Убеждают себя, что любят и любимы, но ходят в синяках и просят деньги на любую мелочь, потому что не могут сами себя обеспечить. Я повидала таких, пока работала в приюте. – Со мной хорошо обращаются, мне повезло встретить этого человека, – теперь уже боясь называть имя Робби, сказал Джонни. – Но есть и другие омеги. Они живут в Аммосе. Ничего не знают о мире. Совсем ничего. Не умеют читать и писать, сверять время по часам и пользоваться календарем. Их держат взаперти, потому что все вокруг должны думать, что их нет. Их… их отдают мужчинам за деньги, – он опустил голову и вздохнул, чувствуя подступающие слезы. Плакать было нельзя, следовало договорить до конца, а не давить на жалость. – Я не знаю, сколько их. Знаю некоторых по именам, потому что мы вместе росли, но может, есть и другие. Куда им обратиться, если удастся сбежать так же, как и мне? Не у каждого будет такой человек, который даст дом, отправит в школу и оплатит кулинарные курсы. Но всем нужна поддержка и защита. Клэр выслушала его с терпением, не перебивая и не пытаясь поторопить. Она почти ничем не выдавала своих чувств, но в конце все же приложила руку в глазам – всего на секунду, но Джонни успел заметить, что ее пальцы дрожали. – Если ты не умеешь читать и писать, я помогу найти учителя, который с тобой позанимается бесплатно, – сказала она, когда Джонни закончил. – Он тебя всему научит, не бойся. И научит других, если они вырвутся из Аммоса. Я ничем не смогу помочь тем, кто находится в другой стране. Никто не сможет этого сделать, потому что… вывезти людей из другой страны – я даже не могу себе этого представить. Но если они окажутся здесь, в Петрии, то я смогу им помочь. Здесь можно жить, пусть и не в самых лучших условиях. Здесь можно учиться – не только писать и читать, а вообще. Жить. Многим женщинам, омегам и детям это тоже нужно. Даже в Петрии встречаются люди, которые видели мало хорошего в этой жизни, и мы помогаем им. – Спасибо, – сказал Джонни, поднимая глаза и зная точно, что она видела его слезы, даже если они не пролились. – Я умею читать, а писать по-настоящему научусь, когда пойду в школу в сентябре. Но если я когда-то… не знаю, когда это будет, но если мне удастся привезти кого-то из Аммоса, мы ведь сможем прийти сюда? – Конечно, – кивнула Клэр. – У нас еще мало возможностей, но мы будем укрепляться. Теперь мы здесь надолго, так что ничего не бойся. Ты всегда можешь прийти и один, если этот человек начнет тебя обижать. Ты можешь позвонить мне, я напишу номер телефона. Есть ситуации в жизни, когда прийти и встретиться лично тяжело, но поговорить по телефону можно. В мире было много хороших людей – Джонни убеждался в этом каждый раз. Няня всегда говорила, что мир наполнен злыми людьми, которым нельзя доверять – они только и ждут, чтобы посмеяться, предать или сделать что-то плохое. Когда-то казалось, что ее слова были правдой. Джонни все еще не стремился верить людям, и даже сейчас, когда в кармане его брюк лежал листок с номером телефона Клэр, он еще не был готов открыться ей полностью. Однако он все же думал, что далеко не все люди были такими страшными, как им внушали в детстве. Они с Гаем сошли на станции в городе и уже на трамвае добрались до парка. Опускался вечер, и Джонни думал, что должен был поспешить домой. Остановившись рядом с магазином, вывеска которого уже освещалась целым рядом круглых лампочек, Гай вдруг взял Джонни за руку и притянул к себе. Он обнял его и прижал так же крепко, как и Митчелл когда-то – ощущения от его объятий были знакомыми, и Джонни задохнулся от этого чувства, только сейчас понимая, что к нему уже много лет никто так не прикасался. То, что происходило между ним и Робби, было прекрасным, но совсем другим. – Я все еще не знаю, что ты пережил, – прошептал Гай, стискивая его крепче. – Но теперь, кажется, начинаю хотя бы представлять. Ты не сделал ничего плохого, мальчик. Ты будешь жить – учиться, общаться, знакомиться, путешествовать. Ты будешь жить, Джонни, и все, кому ты поможешь, тоже начнут жить совсем иначе. Я сделаю все, что смогу, пусть этого и не очень много. Филипп был далеко – в другой стране, в другом городе. Джонни старался не думать о нем, и в последнее время это получалось все лучше, но сейчас его образ вдруг возник перед глазами, а затем постепенно померк и растворился. Он прижался к Гаю и закрыл глаза, которые обжигали слезы, все-таки нашедшие выход. – Спасибо, что показали мне то место, – сказал Джонни. – Иметь надежду очень хорошо. Из магазина вышел продавец – он даже успел сказать, чтобы они не загораживали витрину, но, увидев их вблизи, просто замолчал и вернулся внутрь. * После обеда Робби вернулся в город с тяжелой головой и в дурном расположении духа – он устал с дороги, постоянно думал о детях на ферме, а перед глазами стоял испуганный Феб, отбежавший к дальней стене, стоило ему увидеть альфу. Приближавшийся гон не позволял ему расслабиться – Робби был на взводе, и не мог ничего с этим поделать. Ему очень хотелось прямо сейчас заявиться к Джонни, обнять его, уложить в кровать и сделать что-нибудь поинтереснее, чем просто поцелуи. Мысли о нем чередовались с размышлениями о суровой реальности, в которой ему предстояло позаботиться о множестве вещей. Сколько всего он еще не сделал с Джонни? В прошлый раз он так торопился забрать его, что пропустил массу деталей, которые мог бы восполнить сейчас. Хорошо было бы притвориться, что ничего нет – они оба ничего не знают, и думают только друг о друге. Кто бы дал ему таблетку от памяти хотя бы на пару часов? Настроение испортилось окончательно, когда позвонил Марк и сказал, что на ужин с новым клиентом приглашен еще и Филипп, которого нужно забрать из офиса и привезти в ресторан. Робби ненавидел оставаться с Филиппом в машине – пространства между ними не оставалось, салон давил на голову и плечи, и казалось, что они вообще были прижаты друг к другу. В таком положении было невозможно игнорировать ненависть, которую они оба испытывали – она струилась между ними и затрудняла дыхание. Однако Марку было все равно – его интересовал бизнес. Выяснилось, что машина Филиппа была в ремонте. Он мог бы взять и такси, но Робби знал, почему он попросил забрать и подвезти его – чтобы позлить неприятного для себя человека. Филипп умел выводить людей из себя. В этом Робби ему почти не уступал, но сейчас он слишком устал для этого. Заехав в квартиру, Робби принял душ и переоделся, сменил все платки и даже наручные часы – не хотелось нести на себе что-то побывавшее на ферме. Для полноценной беседы за столом следовало отстраниться от личных впечатлений и направить свой разум только на работу. Ему понравился Рассел, с которым они ужинали в прошлый раз. Этот человек был первым, кто взял с собой супругу, что уже внушало доверие. Рассел предлагал вполне человечные способы развлечений – он отлично знал этот неформальный кодекс, при котором нового поставщика следовало чем-то радовать и привлекать. Явившись с женой, Рассел не приглашал их в бордели или какие-то закрытые клубы – он говорил об ипподроме, игре в гольф, упоминал сквош, который сейчас становился в Аммосе особенно популярным. Уставший от пьяных лиц и разнузданности тайных клубов Робби был рад сходить даже на скачки, но Марк выбрал сквош, поскольку играл в колледже. К тому же, этот вид спорта казался ему аристократичным, поэтому он не упускал возможности продемонстрировать свои умения. Робби в сквоше был не очень силен, но еще слабее он был в гольфе – совсем ничего не умел и постоянно чувствовал себя идиотом с клюшкой в руках. Поэтому его бы устроил ипподром, но о нем речь больше не заходила. И здесь он также находил повод для раздражения. Он ненавидел весь мир, и даже люстры на потолках, потому что они были громоздкими и не пропускали свет – чем ближе был гон, тем сильнее он раздражался. Хорошо, что оставалось перетерпеть всего пару или тройку дней – потом все должно было пойти на спад. Присутствие Филиппа его совсем не успокаивало, и он предпочитал совсем с ним не разговаривать – поприветствовав его сквозь зубы и усадив в машину, Робби больше не сказал ни слова. Сосредоточиться на дороге было сложно, чтобы не задыхаться и хоть немного остудить лицо, пришлось опустить стекло. Филипп сидел рядом и косился на него, но благоразумно ни о чем не спрашивал. Так и доехали до ресторана – в молчании, лопавшемся от любопытства и незаданных вопросов. В ресторане их уже ожидали Рассел и еще какой-то мужчина – на этот раз клиент был без супруги. Возможно, так было даже лучше, поскольку женская парфюмерия в период гона тоже действовала на нервы. Робби не мог вспомнить, пахло ли от Розы духами в прошлый раз, но тогда он еще не был настолько на взводе. – Добрый вечер, рад видеть вас, – вставая и с улыбкой протягивая ему руку, сказал Рассел. – Сегодня к нам присоединился мой старший брат. Его зовут Гаспар. Робби машинально пожал протянутую руку, а потом посмотрел на Гаспара – тот был невысоким, но серьезным и таким же спокойным, как и Рассел. Братья не были похожи, скорее просто напоминали друг друга, но в этом было что-то приятное – они оба сразу же производили хорошее впечатление, поскольку умели себя вести и не старались казаться «на уровне». Еще в самый первый раз, оказавшись в Аммосе, Робби заметил, что люди здесь остро осознавали свой недостаток знаний и возможностей, и поэтому многие отчаянно старались напустить на себя современный и важный вид. Всем своим существом они стремились сказать, что они не хуже других, что также прекрасно во всем разбираются и вовсе не отстали от жизни. Часто от этого становилось грустно, а в особо тяжелых случаях даже смешно. Рассел, его супруга Роза и его брат Гаспар были совсем другими – эти люди знали себе цену и не старались ничего придумать или продемонстрировать намеренно. Это было прекрасно, и если бы не присутствие Филиппа, Робби счел бы этот вечер даже сносным. – Рад знакомству, зовите меня Робби, – по привычке сказал он, обращаясь к Гаспару. – Это наш партнер Филипп, его компания производит строительные материалы. Так вот зачем чертов Марк решил пригласить Филиппа и даже пошел на такие уступки, что заставил Робби забрать его из офиса. Рассел привел своего брата, которого, вероятно, тоже интересовала резина. Чтобы удержать цену, Марк хотел показать Расселу и Гаспару, что у них были и другие партнеры. Возможно, в следующий раз за столом окажется Эрик. В зале было душно, хотя, возможно, Робби так просто казалось. Он принял лекарство еще в квартире, но теперь не мог понять, что происходило – то ли таблеток не хватало, то ли они еще не начали действовать. Ему не впервые было настолько плохо, но сейчас ощущения казались совсем другими, потому что желания уже не были непонятными и размытыми – Робби каждую секунду боролся с мыслями о Джонни и о том, что же он мог сделать, если бы был рядом. Он вытащил платок, но почти сразу же уронил его, и в этот момент был очень близок к тому, чтобы сорваться и выйти из-за стола. Хотелось просто пойти в туалет и проветриться по дороге. Гаспар протянул ему свой платок, и Робби принял его, подавив желание отказаться – сейчас любые жесты в его сторону выглядели как-то отталкивающе. Он поднес платок к лицу и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться и стереть пот под носом. Лучше бы он этого не делал. Показалось, что от платка шел слабый запах омеги. Робби поднял взгляд на Гаспара – тот смотрел на него в ответ, пристально и неподвижно. Его карие глаза были спокойны, как глубокие воды омута, и Робби подумал, что Гаспар явно что-то замыслил. Он прижал платок к губам и втянул воздух еще раз. Ошибки быть не могло. Если бы это были какие-то иллюзии, то запах был бы похож на тот, что исходил от Джонни, но это было другое – очевидно, запах принадлежал омеге, но какому-то другому. Робби опустил платок на стол и пообещал Гаспару купить ему целую пачку новых, когда они встретятся в следующий раз. Гаспар сказал, что надеялся на следующую встречу. Потом пришел Марк, и беседа завертелась вокруг резины. Робби уже ненавидел резину и все, что с ней было связано. Нет, таблетки совершенно точно действовали – в штанах не было тесно, и он не чувствовал желания заняться сексом прямо сейчас. Но раздражительность и возбудимость преследовали его, и со стороны Робби точно выглядел нездоровым. К тому же, теперь его отвлекал Гаспар – этот человек только что имел дело с омегой, Робби в этом не сомневался. С омегой в течке, скорее всего – в обычное время омега не может оставить столько своего запаха на другом человеке. Так что же получается – его чутье притупилось? Гаспар даже понравился ему за те несколько минут, что они сидели за столом, а на самом деле он был одним из этих – из тех, кто покупает омег и держит при себе как зверушек? Как только ужин подошел к концу, и Марк откланялся, Робби предложил Гаспару выйти покурить. Он не хотел нарушать запрет, который сам выставил, когда отказался от сигарет, но ему было необходимо просто куда-то выйти и немедленно задать этому человеку несколько вопросов. Или хотя бы один. – Здесь есть курительная? – спросил он официанта, когда тот подошел к столу с его стороны. – Конечно. Я покажу вам дорогу, если нужно. – Не желаете покурить? – посмотрев на Гаспара, спросил Робби. Это было невежливо – оставлять Рассела и Филиппа вдвоем, когда они не имели общих дел и вообще друг другом не интересовались. Робби все понимал, но не мог упустить момент, потому что беседа о деньгах не закончилась почти ничем – Марк согласился поставлять Расселу больше резины, чтобы тот отдавал по той же цене ее часть своему брату. Рассел поступил как самый порядочный человек – он сказал, что Гаспар также хотел покупать резину, но ему требовались меньшие объемы, так что он мог бы снабжать его из своего договора. При этом Рассел сразу же обещал не повышать цену и не зарабатывать на этой сделке – он собирался просто передавать товар Гаспару. Это было нужно на случай, если когда-то Марк или Робби выяснили бы, что Рассел заказывает чуть больше резины, чем нужно ему самому, а потом продает ее часть своему брату – тогда они могли бы подумать, что он наживался за счет разницы в цене. В этом не было ничего преступного, и никто не стал бы его осуждать, но при таких делах заключать с ним договора и дальше уже было бы не так приятно. Теперь Марк полностью одобрил эту схему, поскольку заводить пакет документов на еще одного клиента было слишком хлопотно, учитывая, что Гаспар был мелким покупателем. Схема была прекрасной и прозрачной, но она не предполагала, что Робби и Гаспар увидятся еще раз, хотя они оба и говорили о возможной встрече. Впрочем, не стоило полагаться на пустые слова и обещания – в этом обществе все время произносились ничего не значащие фразы, которые могли иметь значение, только если подкреплялись бумагой и подписями. Он боялся, что за ними увяжется кто-то посторонний – Филипп или Рассел, но этого не произошло. Рассел, очевидно, не курил, а Филипп собирался домой. Уходя, Гаспар сказал Расселу, чтобы он не ждал его. Было ощущение, что он тоже рассчитывал на хорошую беседу. * Робби сбежал так быстро, разве что пятки не сверкали. Филипп мог бы испортить ему настроение и напроситься вместе, хотя его курить не приглашали. В последний момент его остановила серьезная деталь – Робби так торопился выйти из-за стола, что оставил свой портфель. Рассел, который собирался уходить, решил попросить официанта отнести портфель в курительную, но Филипп сказал, что сделает это сам чуть позже. Поскольку он пришел вместе с Робби, Рассел, наверное, счел их друзьями, а потому возражать не стал. Филипп не собирался ничего красть – по крайней мере, ничего дорогого или убыточного. Ему просто хотелось посмотреть содержимое портфеля, замочек которого легко взламывался проволокой. Бумаги, деньги, документы – все это было ему не нужно, он искал фотографию Джонни. Он надеялся, что Робби успел привезти его фото с собой или получить его по почте. До смерти хотелось увидеть Джонни – не со спины, как в той газете, а нормально, полностью. Увидеть, каким он стал за эти месяцы, во что он был одет, как выглядел. Отросли ли его волосы? Его глаза все такие же искрящиеся? Может быть, он немного прибавил в весе или подрос? Где он находится – в каких местах бывает, что видит, что слушает? Портфель оказался бесполезным. В нем были тонкие полупустые папки с разными бумагами и письмами, которые Филиппа совсем не интересовали. Там также были фотокопии документов Робби, пузырек с какими-то таблетками и деньги. Фотографии Джонни не было – не было вообще ничего, что могло бы как-то связать Филиппа с ним хотя бы ненадолго. От досады и злости Филипп отбросил портфель подальше в своей квартире и решил, что вернет его позже, когда у него будет настроение. * – Фелиция или Колетт? – оказавшись в комнате наедине с Гаспаром, сразу же спросил Робби. Не имея никакого желания ходить вокруг да около, он сразу же перешел к тому, что интересовало его больше всего – вопрос звучал непонятно, но именно он и тревожил Робби сейчас особенно сильно. Если Гаспар имел дело с Фелицией, то, скорее всего, он купил омегу, с которым Джонни был знаком. Такая вероятность не исчезала и в случае с Колетт, но с ней она была все-таки меньше. – Не понимаю, о чем вы, – сказал Гаспар, усаживаясь в кресло и открывая окно. – Вы не курите? – Бросил, – ответил Робби. – А вы? Гаспар усмехнулся: – Тоже не курю. Но зачем-то мы с вами здесь оказались. Он пошел за Робби, только потому, что хотел поговорить с ним. Просьба уединиться и покурить стала для Гаспара приятной неожиданностью – он провел весь ужин в размышлениях о том, как можно было бы выманить этого Робби на беседу с глазу на глаз, но теперь тот сам проявил инициативу. Это было хорошо, но сейчас Гаспар немного растерялся. Что делать дальше? – Хорошо. Имена Милтон и Гилберт о чем-то вам говорят? – продолжил Робби. Это было уже очень интересно – ни о каком Гилберте Гаспар не слышал, но имя Милтона было ему знакомо. Значит, этот Робби и впрямь был тем самым иностранцем-кинозвездой? Гаспар подошел к окну и закрыл его – комната вряд ли успела проветриться, но следовало позаботиться о безопасности. Ни к чему было вести разговоры об омегах при открытых окнах. – Милтон – это тот, что работал нотариусом? – уточнил он. – Я не встречался с ним лично, но слышал о его смерти. – Я тоже. Робби явно нервничал, Гаспару даже показалось, что у того была температура или повысилось артериальное давление. Его глаза имели нездоровый блеск, щеки алели даже в полумраке комнаты, да и руки были беспокойными – то подползали к карманам, то переходили на пояс брюк. – Сядьте, – попросил Гаспар, указывая на одно из кресел. – Разговор, думаю, будет непростым. Надеюсь, нам не помешают. – Я заплатил официанту по дороге, он присмотрит за этим. Возможно, он уже выставил табличку на двери, – сказал Робби, опускаясь в другое кресло и откидываясь на спинку. – Так значит, вам и приют «Небесные поля» знаком? И деревушка Карлот? – продолжая их прерванный разговор, спросил Гаспар. Лицо Робби изменилось – в первую секунду он как будто испугался, но быстро взял себя в руки и медленно кивнул, показывая, что знал, о каких местах шла речь. Его взгляд стал более внимательным, и он немного подобрался в кресле – совсем чуть-чуть, но Гаспар заметил. – Вы за мной следили? – спросил Робби, закидывая ногу на ногу. – Зачем? – Это я вас хочу спросить, зачем вы за мной следили, – сказал Гаспар. – Вы оказались во всех этих местах уже после меня. Правда, сослуживица Милтона призналась, что видела вас, а это значит, что с ней вы познакомились еще до моего визита. А так – и в приюте, и в Карлоте – вы побывали уже после меня. Я поэтому и спросил об этих местах. Вы интересовались не самыми законными делами, я прав? – Не самыми законными… в моей стране омеги вполне законны. Как и альфы. Вот это Гаспару уже нравилось, причем всерьез – Робби говорил прямо и без страха. Хотя, конечно, это не означало, что Гаспар должен был ответить той же откровенностью со своей стороны – он был гражданином Аммоса, так что в своих возможностях оставался ограниченным требованиями законодательства. – Вот и заводили бы отношения с омегами в своей стране, – продолжил Гаспар. – Зачем вы посещаете места, где их можно встретить именно в этой стране? – Может, потому что здесь с ними обращаются как со скотом? – вздохнул Робби. – Я к этому не привык. Хочу узнать, насколько это правда – что омегу можно купить за деньги. Он лгал, и Гаспар в этом даже не сомневался, но поскольку и сам еще продолжал скрывать свою часть информации, он совсем не осуждал Робби. – Скажите, а что говорят в Петрии о том, как в Аммосе обстоят дела с омегами и альфами? – спросил Гаспар. Этот вопрос звучал безопасно. – Ведь по каким-то причинам вы решили, что можете вести дела со здешними людьми. Ваше правительство что-то продает населению – какое-то объяснение. – В Петрии все уверены, что в Аммосе нет омег и альф. Поскольку их нет физически, ничьи права не нарушаются. Прекрасная ложь, в которую я и сам до некоторых пор верил. – Я тоже верил, – сказал Гаспар. – До февраля этого года. В феврале я встретил своего супруга. Он омега. Мы поженились этим летом. По понятным причинам я не назову вам его имя прямо сейчас и не покажу его фото – он слишком дорог мне, и я не могу рисковать. Но вы можете знать, что я женат на омеге, потому что это не возбраняется. По закону я имею на это право. Робби прошелся по нему тяжелым взглядом, а потом кивнул своим мыслям, и его скованность, которая и до этого была почти незаметной, начала слабеть. – А что на самом деле происходит? – спросил Робби. – С альфами и омегами в этой стране, я имею в виду. Я почти ничего не понимаю, мне удается поймать только какие-то обрывки, но они не имеют никакой ценности. Все хитрят и юлят со мной, потому что боятся. В приюте мне не сказали ни слова, в деревушке со мной не стали говорить. Что мне удалось выяснить – этого слишком мало, это просто частности, а я хотел бы общую картину. – В этом я вам могу помочь, – сказал Гаспар. – Альфы и омеги считаются искусственными людьми, выведенными, чтобы вытеснить людей и нанести им вред. – Кто их вывел? Инопланетяне? – ухмыльнулся Робби. – Другие люди, которые хотят зла Аммосу. – Альфы и омеги живут везде, не только здесь. – Пожалуйста, не перебивайте меня, – попросил Гаспар. – Мне и без того тяжело рассказывать эти бредни. Не я их придумал, и не мне за них оправдываться. Он рассказал Робби то, что понял из старых газет, которые они раскопали вместе с Расселом и из книги Нейта, содержание которой ему пересказал Артур. Все время, пока приходилось говорить, Гаспар находился на непонятной границе между стыдом и весельем. Было действительно смешно говорить о том, что альфы и омеги считаются непригодными для обучения, научной деятельности и искусства, в то время как его супруг писал сказки, постоянно слушал музыку, танцевал с ним несколько раз в неделю и научился читать и писать за пару месяцев, имея при этом не лучшего учителя. Робби слушал его молча, не стараясь как-то прокомментировать детали – он серьезно отнесся к его просьбе, и это нравилось Гаспару. Правда, Робби имел очень выразительное лицо, и комментарии порой были излишни – его глаза и брови выдавали иронию, возмущение или неверие. – И люди верят в это? – спросил он, когда Гаспар закончил. – Наверное, не могу сказать точно. Хотя, похоже, что часть людей верит. Иначе с чего бы они допустили все то, что случилось сейчас. Никто не вступился за альф и омег. Все произошло тихо, с согласия прочих. – Мужчины и женщины в Аммосе совсем себя не уважают? – задумчиво проговорил Робби. – Они позволили себя одурачить. Они сами сделали себя дураками. Им залили такую грязь в уши – ложь, которую развенчать проще, чем щелкнуть пальцами. Все так легко опровергается, тут даже трудиться не нужно! Неужели никто не постарался все проверить? – Вы подумайте, насколько уважали себя альфы и омеги, которые пытались бороться за свое будущее, но потерпели крах, – с горечью вздохнул Гаспар. – По численности они сильно уступали мужчинам и женщинам. Их очень быстро заткнули. Мужчинам и женщинам просто наплевать – их не тронули, им позволили жить, и это было главным. Если альфам и омегам так нужна свобода, они должны бороться за нее сами – примерно такой была их логика. Скорее всего, они не позволили себя обмануть, они просто вообще ни о чем не думали. – Это и есть неуважение к себе, – возразил Робби. – Альфы и омеги такие же люди. Мужчины и женщины, позволив попрать их права, плюнули и на себя тоже. Потому что люди неотделимы от людей. – Разве же кто-то это понимает? – зная, что ответ на этот вопрос вряд ли мог кого-то порадовать, улыбнулся Гаспар. Они не могли занимать комнату слишком долго – даже если на ней красовалась табличка, другие все равно хотели курить. Поэтому Гаспар, чувствуя, что их время подошло к концу, предложил Робби выйти и продолжить уже на парковке. Разговор утомил их обоих. Был глубокий вечер, почерневшее небо слабо освещалось луной, и в комнате стало невыносимо тяжело дышать. Робби, который и без того плохо выглядел, конечно, согласился выйти. – Кто такие Колетт и Фелиция? – спросил Гаспар, когда они подошли к двери. – Это я вам могу рассказать завтра, сегодня я слишком устал для этого, – сказал Робби. – Если вы не возражаете, завтра можно было бы пообедать вместе. Спасибо за уделенное время. Я рад был побеседовать хоть с кем-то здравомыслящим. Гаспар выпустил его первым, а сам пошел следом, разглядывая его со спины. Даже в таком состоянии Робби все же привлекал внимание. Широкие плечи, уверенная осанка, размеренные шаги – все в нем было основательным и прочным. В зале, проходя мимо столиков и направляясь к выходу, Робби вдруг понял, что оставил портфель за столом. Он подозвал официанта и спросил, не находил ли он портфель, когда наводил порядок, но тот ответил, что портфель забрал с собой другой господин. Очевидно, это сделал Филипп – Рассел не стал бы забирать его, а просто отнес бы портфель в курительную комнату или поручил это дело официанту.