Джонни и Артур

Май 1949 До берега был час пути пешком – так далеко Джонни еще не заходил, поскольку до этого момента Ланс всегда присматривал за ним и не позволял уйти слишком далеко. Идти было легко, поскольку, как и было сказано сначала, Джонни оставил все собранные вещи и взял с собой только папку с документами – впрочем, Ланс об этой папке ничего не знал. Даже когда Ланс нашел его на подоконнике рыдающим и расстроенным, Джонни ничего не сказал ему о том, что забрал с собой некоторые документы – уже тогда они были спрятаны на животе под одеждой, и ничем не выделялись. Он решил, что это только его дело, и при случае он должен был ответить за это сам. По пути они могли, наконец, нормально поговорить. – Почему ты не рассказал мне об Анатоле? – спросил Джонни, когда они отошли достаточно далеко от дома. – Потому что не хотел подвергать его опасности, – очень честно ответил Ланс. – Он там уже три года прячется. Я не хочу, чтобы все наши с ним усилия пошли прахом. Можно было бы отвезти его подальше, забрать в свой городок или еще куда-то устроить, но как быть с документами? У него этих документов нет, он даже своей фамилии не знает. К тому же, у него бывают течки. Редкие – реже, чем у обычных омег, но зато когда наступают, становится совсем худо. И это никак нельзя предугадать – может скрутить когда угодно. Через полгода, через три месяца… неважно, в любое время. Это очень неудобно. – А как он здесь оказался? Ланс пожал плечами и вздохнул. – Этого я не знаю. Никак не могу понять, почему Основатель именно его сюда привез. Вот ты рассказал о ферме, на которой держали других омег, которых уже… ну, вернули. Отчего Основатель не отправил его туда? Может, боялся, что Гилберт зайдет один раз на огонек от скуки и обнаружит там своего пропавшего омегу. – Так его Основатель сам нашел? – удивился Джонни. – Это ты уже у него спроси. Я могу рассказать только то, что сам видел. Когда Анатоля привезли, сюда одного мужика охранять его позвали – того, кто с моим отцом еще когда-то работал. Я тогда только к маяку привыкал, и мне там тоскливо бывало, когда приезжал раз в неделю. – Ты на машине ездил? – спросил Джонни. – Не на своей. Просил одного парня из нашего городка – он меня привозил. Дорога идет только до ключевой фермы, дальше ее нет, до маяка нужно идти пешком, поэтому мы приезжали сюда, потом я шел дальше, а парень оставался здесь. Когда я возвращался, мы тут еще немного сидели, и только потом уезжали. Анатоля мы не сразу увидели, только когда с ночевкой решили остаться. Все равно, хоть здесь все было заброшено, спать в доме – не то же самое, что спать в сторожке под башней маяка. В общем, мы выпили немного и легли спать. А ночью я отлить пошел и по дороге на Толли напоролся. Испугался просто до смерти, но потом мы с ним разговорились. Ну, как я понял, ему тут очень доставалось. Он вообще выглядел неважно. Основатель ему еду привозил, а тот мужик, которые его сторожил, почти ничего ему не давал, только хлеба чуть-чуть. Толли как скелет был. Толли просил меня прочитать ему документы из архива, даже подвел к тому самому окну, с которого я тебя тогда спустил, но мне тогда это показалось очень глупым. Я спросил его, пойдет ли он на маяк жить, если я его там спрячу, и он сказал, что ему все равно. В следующий раз когда приехали, я уже привез с собой еды побольше, и опять уговорил того парня с машиной тут остаться на ночь. И ночью, как и тебя, вывел Толли. Тогда нам еще пришлось на лодке вдвоем добираться. Я его там спрятал с едой. Потом были поиски, все такое… но обошлось. С тех пор я раз в неделю приезжаю, привожу ему еду, а он за маяком приглядывает. Он там все умеет – и настраивать, и чинить, если надо. Мне даже премии из-за него начисляют – хвалят, что за три года маяк ни разу не погас. С чего ему гаснуть, если там человек постоянно, правда же? Конечно, об этом никто не знает, но все же. – А с тем мужиком что потом случилось, когда Анатоль сбежал? – спросил Джонни, ежась от ночного ветра. – Ну, ему Основатель пару раз отвесил тумака хорошего, еще с оплатой что-то там… не заплатил, вроде. И выгнал с концами. Так что и мне тоже все это грозит, но я переживу. Не убьет же. – Тебе может больше достаться, – осторожно предположил Джонни. – За меня же ему перед Филиппом отвечать придется. – Да брось, Основатель у нас жадюга и лжец, каких мало. Он, скорее всего деньги у Филиппа уже вперед забрал, а потом просто наврет ему что-нибудь. Выкрутится как-то. Тем более что ему Филипп сделает? В полицию не побежит же с таким делом. Это было верно. Они прошли еще немного в молчании, а потом Джонни спросил: – Мы ведь еще встретимся? – Конечно, – кивнул Ланс. – Конечно, встретимся. Как только все уляжется, я приду к вам на маяк с чем-нибудь вкусным, вместе отметим, а потом уже раз в неделю стану приезжать. Только вот думаю… если я у себя в городе начну пеленки покупать и бутылочки всякие – это будет очень странно. Подумают еще, что я тут женщину прячу где-то, а у меня, между прочим, женщины никогда не было, и сейчас тоже нет. Обидно получится. Но ладно, придумаем что-нибудь. Ты, главное, роди. Не умри, Джонни, я тебя очень прошу. Толли крепкий, но если ты у него на руках с младенцем умрешь, он на маяке от тоски один сгинет. Так что постарайся, Джонни. Хорошо? Да уж Джонни и без этого бы постарался. Он был благодарен Лансу за возможность сбежать и родить в другом месте, он отлично понимал, что сейчас должен был приложить все силы, чтобы справиться хорошо и выжить. – Я ведь поэтому тебя к нему сразу не отвел. Не потому, что за себя боялся, – сказал Ланс. – Потому что я просто не хотел, чтобы ты там умер. Я и сейчас не знаю, правильно ли поступаю. Толли и так несладко, и он к тебе быстро привяжется, я знаю, но если что-то вдруг… ох, черт, прости, я тут тебе такие вещи говорю, а роды на носу уже. Прости меня, Джонни. Просто я очень боюсь, что Толли умрет от тоски. Он ведь там совсем один. Рассуждения Ланса были верными. Если бы получилось самое худшее, то сам Джонни умер бы при родах, а Анатоль уже гораздо позже пострадал бы от тоски. Если же не рисковать и оставить все как есть, то живы будут оба – Джонни под присмотром Акушера, а Анатоль у себя на маяке. Однако сейчас на животе у Джонни была спрятана папка с сотнями жизней, о которых нельзя было молчать – их нельзя было больше хоронить в какой-то пыльной комнате на ветхом стеллаже. Джонни взял его за руку и остановился, глядя ему прямо в глаза. – Я тебе благодарен за то, что ты меня оттуда вытащил, – сказал он. – Об остальном я постараюсь позаботиться. Как только встану на ноги немного, начну искать решение. Мне все равно нужно встретиться с мужем, по-другому быть не может. У меня там братья остались, все они за меня переживают и боятся. И я сейчас думаю только о том, что не Анатолю, а тебе трудно будет – потому что Анатоля я заберу с собой. Ты к нему очень привык, любишь его сильно, и я боюсь, что тебе будет больно с ним расставаться, но когда я буду уходить, его там точно не оставлю. Ланс сжал его руку и улыбнулся. – Да хорошо же, если все получится. Толли нужно бы жить, он же молодой. Я у себя в городе все равно все свои дела делаю, с друзьями веселюсь, иногда в города покрупнее выезжаю кино смотреть. Я там свободен. А Толли здесь один шесть дней в неделю. Пусть он тоже станет свободным. Если ты его освободишь, я буду только рад. * Утром Ланс поднял шум, как и обещал – он разбудил Акушера, сообщив, что Джонни пропал. Конечно, Акушер страшно разозлился и даже замахнулся на него из-за такого упущения, но Ланс ничего не боялся – он не был бесправным омегой и мог даже при желании ударить в ответ, но ему не хотелось случайно убить старика. Они обшарили весь дом, потом Ланс отправился осматривать окрестности, а Акушер поехал в ближайший городок, чтобы позвонить Основателю. Его не было почти целый день, и за это время Ланс успел известись в ожидании, думая, сообразил ли Толли, что можно было все эти часы сидеть не в подвале, а где-нибудь в более уютом месте. Наверное, сообразил – он ведь жил на маяке постоянно, ему были известны все подходы и он мог издалека увидеть приближавшихся людей и быстренько спрятаться в подвале вместе с Джонни. День тянулся медленно, Ланс ходил по дому без цели и каких-либо мыслей, не касавшихся маяка. После обеда он совсем замучился, и решил все-таки влезть в архив, который до этого рассматривал Джонни, умудрившийся влезть туда через окно. Теперь все комнаты были открыты нараспашку, потому что утром они искали Джонни и проверяли каждый угол дома. Прежде, оставаясь здесь с пожилыми и слабыми омегами, Ланс никогда не заглядывал в архив и даже не испытывал желания прочитать документы. Может быть, так было, потому что он вообще не любил читать. Может быть, всему виной была его уверенность в том, что даже если и узнаешь что-то, все равно ничего не сможешь изменить. Кто знает, почему он не притрагивался к этим папкам, хотя имел к ним доступ. Теперь он испытывал любопытство, поскольку видел, как Джонни плакал от того, что успел прочесть в этих документах. А ведь Основатель, нанимая Ланса на эту работу, утверждал, что омега читать не умеет, и поэтому особо беспокоиться не о чем – потому что он глуп, как и все остальные. Жестоко же он заблуждался. Он вспоминал дни, когда Тони и Гард, будучи последними омегами из старшего поколения, доживали свои последние дни – эти двое умерли в одну неделю. Они до последнего старались держаться, все говорили о том, что будущее не предопределено, и может в любой момент измениться. Они были уверены, что когда-то кто-то отомстит за них и их детей. Может быть, эта надежда и помогала им не упасть духом окончательно и не утратить человеческий облик под обломками обиды, страхов и ненависти. Они до последнего умели улыбаться и радоваться жизни. Ланс вспоминал, как привозил им компот и конфеты из своего города, и они радовались этим небольшим подаркам, признаваясь, что десятилетиями не пробовали ничего подобного. Они многое рассказывали о том, как протекала здесь жизнь, но только сейчас, держа в руках бумаги с сухими отчетами о рождении детей и их дальнейшей судьбе, Ланс понимал, что именно тут происходило. Он знал почти всегда – может, ему открывалась и не вся правда, но какая-то внушительная ее часть, и все же… полного понимания тогда не было. Оно приходило сейчас, наваливаясь жестокостью и холодом. Еще когда мать была жива, она каждую неделю садилась за стол и аккуратно записывала в тетрадь все расходы и доходы, повторяя одну очень мудрую фразу. «Деньги любят счет». Вот и тут эти деньги любили счет. Или просто кто-то любил пересчитывать свои деньги. В документах, которые Ланс просматривал просто бегло, все было предельно ясно – в некоторых папках были отчеты о расходах, в других перечислялись доходы. Сколько денег потратили на каждого омегу, сколько денег было выручено с продажи. Наверное, именно поэтому документы и не были уничтожены сразу же, а хранились – для полноты картины, чтобы никто никого не смел обмануть. Люди, которые были привлечены к этой «фермерской» деятельности, отчитывались обо всем, если тратили деньги на омег. В каждом документе фиксировались какие-то поступления, которые казались очень мелкими – например, как понял Ланс, некоторые клиенты, выбиравшие себе еще совсем маленьких омег, иногда давали деньги на их лечение или одежду, и эти мелкие «взносы» тоже указывались. А еще стало ясно, что маленькие омеги, работавшие на фермах, обеспечивали не только себя – во многом именно их трудами позднее кормились их родители, потому что сюда, в это самое место отправлялись некоторые продукты, полученные их трудом. Вот поэтому он и не хотел ничего знать – чтобы не страдать от этой правды. Сейчас, задним числом уже ничего нельзя было исправить, но самое страшное заключалось в том, что даже тогда это тоже было невозможно. Потому что деньги решали все, и этот чертов Основатель создал целую систему, к которой было очень тяжело подойти снаружи. А может быть, снаружи никому просто не было до этого дела? Даже если бы кто-то вынес эти документы на суд общества, ничего могло и не произойти, потому что речь шла об омегах. Если бы что-то могло произойти, это произошло бы уже тогда, когда альф и омег стали лишать человеческих прав. Всем было все равно как тогда, так и сейчас. Он просидел целый день, ожидая Акушера, но тот все не возвращался, и это уже становилось подозрительным. Ланс подумал, не влетел ли старик в аварию, поскольку дорога была дальней, хоть и пустынной. Все ли с ним в порядке? Три часа до города, три часа обратно. Возможно, он остановился, чтобы пообедать – ладно, пусть к этому времени добавится еще час, хотя как можно обедать целый час. Но ладно, пусть еще час на какие-нибудь остановки в пути – отлить, перекурить. Восемь часов. Сгущались сумерки, а Акушера все не было. Ланс, который решил вынести из архива пять увесистых папок с фотографиями, теперь успел их даже перепрятать на чердаке так, чтобы другим было крайне сложно их найти. Он хотел чуть позже отвезти эти папки Джонни и Анатолю, чтобы они, если когда-то выберутся, отдали фотографии тем омегам, которых узнают. Все-таки память должна храниться. Прошло восемь и девять часов с момента отъезда Акушера. Может быть, у него сломалась машина? Ланс уже всерьез нервничал, но не потому, что его беспокоила судьба старика – просто неприятно было сидеть в неизвестности. Он успел поужинать и подумать. Отсюда было не выбраться без машины, сюда не ходили автобусы и поезда. Глухое забытое место. Конечно, если бы его тут оставили, Ланс мог бы дойти до городка и пешком – на это ему потребовалась бы пара дней с остановкой на ночь. До этого он договаривался с парнем, возившим его на маяк, чтобы тот приезжал раз в неделю по тем же дням, по каким они ездили раньше. До этого дня оставалось трое суток. Можно было и подождать, конечно – еды хватало. У Толли на маяке тоже были небольшие запасы, и кое-что можно было отнести отсюда. Но ведь Акушер не мог пропасть просто без следа – здесь остались его вещи, которые он даже не сложил в чемодан. Нужно было ждать. Уже глубокой ночью Ланс проснулся от тяжелых шагов и какой-то возни. Вскочив с кровати, он взял незаряженное ружье, которое держал на всякий случай, и вышел из комнаты. На заднем дворе полыхал костер из мусора – как раз из того самого хлама, за которым еще вчера вечером прятался глупыш Джонни. Рядом стоял Акушер и курил, причем как-то совершенно спокойно – медленно затягиваясь и прижимая губами сигарету, прежде чем отпустить ее. – Что такое? Вы когда вернулись? – спросил Ланс, подходя к нему. – Хреновый из тебя охранник, если ты ничего не заметил, – ухмыльнулся Акушер. – Я тут уже час хожу и хозяйничаю. Ну, у меня ключ есть, так что ладно, простительно. Я ждал распоряжений целый день. Мы не будем искать Седжона. Пусть сгинет, где ему будет угодно вместе со своим щенком. Это уже неважно. Ничего уже не имеет значения. – Это почему? – удивился Ланс. Не то чтобы ему очень хотелось, чтобы поиски продолжились, но сейчас решение бросить Джонни казалось слишком подозрительным. – Филипп, возможно, сядет в тюрьму. Зачем вообще тогда напрягаться. Какой-то альфа из Петрии, где похитили Джонни, донес на него. Его допрашивают в полиции, но доказательств, говорят, достаточно. Он еще ни в чем не признался, но тот альфа показал на него прицельно, а здесь уже вполне состоятельный… ну, и его то ли партнер по бизнесу, то ли еще кто… в общем, он тоже уже сказал, что Филипп ему хвастался… Не знаю, что там он рассказал, но вроде, это касалось Джонни и его ребенка, которого он теперь уже вряд ли родит. Если сейчас найти Джонни, будут проблемы. Филипп расколется, покажет на Основателя, может быть, привезет полицию сюда – что тогда делать будем? Лучше притвориться, что ничего не было. Может, даже и лучше, что Джонни сбежал – своей же тупостью облегчил нам все задачи. – А мусор зачем жечь? – Мусор… ну, надо же прибраться напоследок. Только гораздо позже, уже оставшись в одиночестве и собираясь на маяк, Ланс додумался проверить архив. Все документы исчезли. Акушер сжег их вместе с мусором, даже не поняв, что некоторые папки пропали. * Несмотря на довольно низкие ожидания, события разворачивались лучшим образом. День начался с визита в здание телеграфа, где его опять заставили ждать, но к этому Робби был уже готов. Он даже понимал, что мог получить чертов код даже не сегодня, а завтра, но ему все же хотелось помозолить глаза этим идиотам, чтобы они не забывали о своей работе. Его гоняли по кабинетам с самыми разными отговорками, и это был настоящий бюрократический ад. В обед, когда центральный телеграф закрыли, он пошел в ближайшее кафе, чтобы отдохнуть, и туда же к нему подъехал Рассел, с которым он периодически созванивался в течение дня, выходя к телефонной будке. Рассел предлагал свою помощь, но Робби понимал, что не мог отвлекать от дел всех вокруг. У каждого была своя жизнь, а Рассел и Гаспар и так делали слишком многое – всем им еще нужно было заботиться о десяти омегах, продолжавших жить в том самом общежитии. Их местонахождение уже не было тайной, и это очень сильно напрягало. Рассел был в хорошем настроении, и уже через минуту стало ясно, почему. – Альфа признался полиции Петрии в том, что общался с человеком, которого интересовал Джонни, – сказал он, отправив официанта со своим заказом. – Он назвал имя Филиппа и даже продиктовал его номер телефона. Филиппа арестуют в ближайшее время. Хорошо бы, если бы его можно было прижать не только этим. Еще один свидетель нам бы сейчас очень пригодился. – Я поговорю с Эриком, – сразу же сказал Робби. Новости были отличными. Нужно как можно скорее устранить Филиппа, чтобы он не ошивался вокруг беременного Джонни и ничем ему не угрожал. Может быть, из Филиппа удастся даже вытрясти информацию о том, где сейчас Джонни. Это было бы просто самое лучшее из всего, что можно вообще представить. Это было бы просто роскошно. – Мы все еще ищем место, чтобы перевезти омег, – добавил Рассел. – Но кажется, за нами следят. Я часто замечаю одну и ту же машину. Так что пока мы будем вести себя очень осторожно. Правда, я не знаю, насколько хорошо это получится. У них было много забот, а ресурсов не хватало. Сейчас Гаспару и Расселу приходилось беспокоиться буквально обо всем, и поэтому Робби по возможности чаще бывал в общежитии с ребятами, чтобы им не приходилось тревожиться еще и об этом. – Когда тебе дадут координаты телеграфной станции, не отправляйся туда сам. Я позвонил нашему знакомому из полиции – тому самому, которого сейчас держат на подхвате. Какой-никакой, но сотрудник, причем с лицензией. Короче, поезжай с ним. На его машине даже, так будет еще лучше. Только за топливо заплатишь, и все. И еще… Роза хотела с тобой поехать. Я, если честно, поэтому и позвонил Эду. Ну, полицейского нашего так зовут. Просто Роза очень хочет поехать, а я не могу ее отпустить без человека, имеющего расширенные полномочия. Эд, хоть и на скамейке штрафников, все равно потяжелее будет, чем мы с тобой. Сам я бы тоже поехать хотел, но я нужен здесь Гаспару. – Роза… спасибо вам, – чувствуя острое желание расплакаться, хрипло поблагодарил его Робби. – Мне очень нужна помощь человека, знающего, что такое роды и беременность вообще. Я даже не надеялся, что она вызовется помочь с этим – все-таки у нее большое хозяйство. – Ну, что ты, – по-доброму улыбнулся Рассел. – Она с позавчерашнего вечера от меня не отступает, все настаивает. Она женщина, ей понятнее все это. Тем более, она может помочь не только словом. Они пообедали и разъехались – Робби поблагодарил Рассела за помощь и вернулся в здание телеграфа, где ему пообещали дать все нужное завтра утром. Он согласился, поскольку теперь у него были дела и поважнее – нужно было поехать к Эрику. Хорошо, что в записной книжке хранился адрес офиса его компании – Робби без труда взял такси и отправился, куда ему было нужно. Конечно, Эрик сопротивлялся. Конечно, он не хотел давать показания против Филиппа, но Робби настаивал, убеждая его в необходимости этого шага. – Хорошо тебе говорить, – закуривая, усмехнулся Эрик. – Мне сейчас вообще не хорошо, – ответил Робби. – У него мой беременный муж, ты понимаешь? Почему я вообще должен тебя уговаривать? – Потому что мне есть, что терять, – ответил Эрик. – Потому что в бизнесе так дела не делаются, и ты это знаешь так же хорошо, как и я. Если я донесу в полицию на того, с кем имел дело, кто со мной будет работать? – К бизнесу мои мысли сейчас вообще не возвращаются, – признался Робби. – Я ни о чем больше не могу думать, только о Джонни и малыше, потому что они уже целую вечность находятся в аду. Ты можешь мне помочь, ты можешь сделать это. – Но каждый думает о своем, – сказал Эрик. – И мои дела пострадают, если я сделаю это. – Ты можешь попросить полицию не разглашать твое имя. – Какая разница? Если я буду скрываться, это станет выглядеть еще более жалко уж лучше пойти и сделать все открыто. Пожалуйста, не жди от меня решения прямо сегодня. – Его отпустят, если сочтут несправедливо задержанным, – сказал Робби. – И тогда во второй раз задержать его будет уже непросто. Эрик погрузился в молчание. – Я видел Джонни, видел Кассиуса и Реджи. Мне хочется сделать что-нибудь хорошее не из тени. До этого я сообщал тебе что-то, оставаясь незамеченным. Но теперь… мне страшно, что после этого придется встретиться с Филиппом. Как я посмотрю ему в глаза? Мы никогда не были близкими друзьями, но все же… донести в полицию… Так не поступают люди нашего круга. – Тогда… тогда вот что тебе нужно знать. Ты следишь за политическими новостями? Вот-вот вскроется история о похищении Джонни, я сделаю все, чтобы она получила огласку. На чем держится решение отменить санкции? На том, что в Аммосе больше никого не притесняют. Когда станет известно, что дела обстоят иначе, пойдут разговоры о восстановлении санкций. Конечно, этого не сделают, но в Аммосе устроят показательную порку для тех, кто причастен – лишь бы сохранить те немногочисленные связи с другии странами, что завязались за последние пару лет, пока вы живете, общаясь с внешним миром почти на равных. Филипп не уцелеет, я в этом даже не сомневаюсь, я приложу все силы, чтобы он потерял все. Сделай так, чтобы уцелел ты, потому что ты общался с Филиппом. Тебе в любом случае придется от него откреститься, чтобы сохранить свой бизнес, так что ты сейчас ничего не теряешь. – Ты мне угрожаешь? – Не я тебе угрожаю. Совсем не я. Обстановка угрожает, причем очень давно. Если же ты сейчас сделаешь то, о чем прошу, то потом твое имя не только не пострадает – оно будет вызывать положительные чувства. Тебя будут знать как человека, принявшего участие в судьбе омеги. В Аммосе это, может быть, не лучшая рекомендация. Но партнеры из других стран примут это к сведению. Когда ты обзаведешься этими полезными связями, людям в Аммосе будет уже все равно, что ты сделал или не сделал с Филиппом. Они придут к тебе, чтобы ты был посредником между ними и предпринимателями из других стран. Я не говорю, что все точно так и будет, я не биржевой маклер, чтобы обещать что-то из воздуха, но то, что я сейчас сказал – один из возможных вариантов развития событий. Подумай об этом. Видимо, Эрик размышлял не слишком долго – уже в половине третьего он позвонил к Гаспару домой, и сообщил, что собирался пойти в полицию. * Джонни запомнил, как крепко держался за край борта лодки и смотрел вдаль, видя свет маяка. Анатоль работал веслами и говорил, что им повезло – погода была тихая, безветренная. Они почти не разговаривали в пути, и потом, прибыв на маяк, Джонни почти сразу заснул – Анатоль привел его в сторожку, в которой жил сам, и там уложил на кровать, сказав, что у них было еще несколько часов. Утром они позавтракали, и Джонни остался в сторожке, а Анатоль поднялся на маяк, чтобы оттуда следить за тем, что происходило на дороге, ведущей к ним. Он обещал спуститься, как только заметит какую-нибудь опасность, но они спокойно досидели до обеда и потом Анатоль присоединился к нему, чтобы перекусить. К этому времени Джонни успел умыться и сменить одежду – Анатоль оставил ему свободную рубашку и штаны от предыдущего смотрителя, работавшего еще до Ланса. Тот вдовец, как оказалось, имел живот даже более внушительный, чем тот, что был у Джонни прямо сейчас. – Странно, сейчас разыскаивающе уже должны были быть здесь, – задумчиво сказал Анатоль, когда время перевалило за четвертый час пополудни. – Я уже начинаю волноваться за Ланса. Он и Джонни сидели на берегу рядом с маяком – Джонни был закутан в старый шерстяной платок, потому что ветер был ощутимым и прохладным. Анатоль жевал соленый сухарик, а Джонни грелся и наслаждался кусочком сахара – на маяке был хороший запас, поскольку сам Анатоль сладкое не любил, но Ланс привозил ему иногда варенье или сахар. – Я вечность вот так с кем-то не проводил время, – признался Анатоль. – Даже разговаривать не хочется. Просто посидеть рядом. Ну, раз уж разговаривать ему не хотелось, Джонни не стал задавать вопросов, хотя его просто распирало от любопытства и желания узнать, как Анатоль здесь оказался после того, как сбежал от Гилберта. Понятно, что его как-то поймал этот мерзавец, но как именно это происходило? – Ланс сказал, что ты знаешь многих омег с моей фермы, – сказал Анатоль. – Ты ему так много рассказал? – Ну, не много, просто что накипело, – смутившись от собственной болтливости, сказал Джонни. – Интересно. Я бы вот хотел узнать, что с моими друзьями стало. У меня друг был постарше. Феликс. Что с ним теперь? Как он живет? Джонни понимал, что не мог рассказать этого – только не сейчас и не таким образом. Возможно, Анатолю лучше было вообще ничего не знать о том, кем на самом деле был Феликс. Поэтому Джонни решил промолчать, хотя возникшее чувство при этом имело неприятный привкус – будто он обманул хорошего человека. Спать они легли уже в сторожке – Анатоль запер дверь изнутри, чтобы их не потревожили, если вдруг доберутся до них ночью. Джонни знал, что не мог никуда отсюда уйти, пока не разрешился вопрос с родами, но уже сейчас в его груди все полыхало – так хотелось сообщить Робби и Артуру, что с ним все в порядке, он в безопасности. Чтобы они больше не переживали о нем и не грустили. С этими мыслями Джонни заснул, но посреди ночи пришлось открыть глаза – в дверь кто-то стучался. Анатоль быстро откинул люк в полу и, крепко держа Джонни за руку, помог спуститься по лестнице вниз. Они все еще были на лестнице, когда от двери раздался голос Ланса. – Да не бойтесь вы, это я! Никто не придет искать, все в порядке, парни! Впустите меня переночевать, я с ума сойду в том проклятом доме, если останусь один на ночь. Бедный Ланс преодолел трехчасовой путь в темноте и добрался до маяка, потому что не хотел оставаться в том доме. Джонни очень его понимал. Слушая его рассказ о том, как Акушер спалил весь архив, а потом укатил на своей машине, он думал о папке со списками имен, которую успел унести с собой. Это было крайне удачное решение, но сейчас ему было жутко жаль тех фотографий, что он видел в тот единственный раз, когда просматривал документы архива. Эти мысли были настолько яркими, что Джонни даже не сразу понял самое интересное – Филипп был задержан, его допрашивали. Он вполне мог ответить за то, что сделал. Все это, без сомнений, было очень важным, но сейчас Джонни с удивлением осознал, что Филипп казался ему пережитком прошлого – его почти не волновало то, что происходило с этим человеком, хотя именно от этих событий зависела его собственная безопасность и сохранность малыша. Здесь, на маяке, он чувствовал себя оторванным от мира, и значение имели совершенно другие вещи – тоска по Робби и Артуру, беспокойства, желание защитить ребенка и рассказать всему миру о том, что он успел вынести из уничтоженного сейчас архива. Все мысли тянулись к будущему, и Филипп оставался где-то там, позади. Думать о нем не хотелось, и мысль о его аресте и возможном наказании не вызывала ни радости, ни волнения.