Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

За окном с развевающимися белыми занавесками слышался шум моря и звон посуды, которую выставляли на стол для обеда. Голос Лены доносился с кухни, она что-то спрашивала — не разобрать что — и отвечал ей нестройный хор голосов тоже не очень внятно, но очень громко. Кричали чайки, и кто-то все время смеялся. Но все это было там, за окном, а здесь в спальне на втором этаже сопел Антон, обжигая ухо, дышал тяжело, притираясь пахом к мишиному паху и лез целоваться. Мокро, нетерпеливо. Кому-то для того, чтоб обжиться на новом месте, нужно было навести порядок на кухне, как мишиной маме, кому-то, как Машке, сделать селфи в интерьере, Антону же Арбузову нужно было потрахаться. Да, вот прямо здесь и сейчас, и, черт, Миш, успеем мы на обед, давай же, ну. И Миша давал: целовал в ответ, приподнимал бедра, лихорадочно дергая молнию на своих шортах, откидывал голову, подставляя шею под антоновы губы, и замирал, глядя на их отражение в старом круглом зеркале, стоящем сбоку на полу. Потом его, конечно же, надо будет повесить, но сейчас оно так к месту отражало Мишу, тоже устроившегося на полу и откинувшегося спиной на кровать, и Арбузова, сидящего на нем сверху. Его выгнутую спину с лопатками, остро проступающими через белую ткань футболки и мишины ладони не его заднице. Бестужев вытянул шею, чтобы видеть лучше, огладил ладонями ягодицы, попутно стягивая с Антона шорты (в отличии от мишиных, они были на резинке) снова обхватил пальцами, сжал, выдохнул оттого, как охуенно его загорелые руки смотрелись на белой заднице Антона, как идеально задница Антона в них ложилась. И как сладко Антон застонал, когда пальцы снова сжались, вжали его в бедра. Арбузов толкнулся, снова прилип губами к губам, замычал довольно, наконец добравшись до мишиного члена. Его пальцы совсем немного опередили пальцы Бестужева. За окном шумело море, его безумная семья и первый день отпуска. Здесь же стонал в ухо, больно цепляя зубами мочку, Антоша. Стонал, матерился шепотом и так звучал, выплескиваясь в мишин кулак, что все звуки за окном переставали иметь какое-либо значение.