Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

Миша смотрел и не мог насмотреться. Антон сидел перед ним на стуле, раздвинув ноги. На нем были черные чулки с кружевной резинкой и черный же кружевной пояс, к которому эти чулки пристегивались. Миша боготворил ноги Антона, а в чулках они казались еще изящней, и так хотелось скользнуть пальцами по лодыжкам, огладить икры, поцеловать колени, потереться щекой о внутреннюю сторону бедра, ощущая ткань чулок кожей. Вот только трогать было нельзя, можно было лишь смотреть. Смотреть, как Антон, сидит, откинувшись на стуле и рукой, затянутой в черную атласную перчатку, водит по собственному члену. Медленно, лениво, вверх, вниз, никуда не спеша, дразня Мишу и довольно улыбаясь, каждый раз, когда он переводил дыхание и облизывал губы. Антон наблюдал за Мишей из-под опущенных ресниц и, казалось, совершенно не заводился ни от собственной руки, ни от того, как Миша жадно оглаживал его взглядом. У того же от этой отстраненности Антона, его недоступности совершенно ехала крыша. Миша сидел на полу, между его разведенных ног, смотрел снизу вверх на эту манящую улыбку, вздрагивающие ресницы, твердый член, то скрывающийся в кулаке, то снова появляющийся, и задыхался от красоты и желания. — Тебе нравится? — спросил Антон, обнажая головку, и проходясь по ней пальцем, у него тут же поджались мышцы пресса и сбилось дыхание, но он продолжил, — Нравится то, что ты видишь? — Очень, — выдохнул Миша, голос хрипел и пришлось сглотнуть, чтобы добавить, — Ты охуительно красивый, Тош. И он снова пробежался взглядом по черным кружевам пояса, так охуительно смотрящегося на белой коже, по вздрагивающему животу и разведённым бедрам, а потом вдруг застонал, просто не мог сдержаться, когда Антон протянул свободную руку и погладил его по щеке, скользнул за ухо и обхватил затылок. — И ты красивый, — протянул, улыбнулся, когда Миша, заурчал, притираясь затылком к ладони, а затем развернулся и потерся щекой о запястье. Ткань перчатки приятно льнула к коже, и Миша, как большой щенок, подставлялся под ласку, под пальцы царапающие затылок и ерошащие волосы, оглаживающие скулы и нос. Антон водил кончиками пальцев по его лицу и любовался им, широко распахнув глаза, подавшись вперед и приоткрыв в восхищении рот. Да, теперь Миша видел, что Антона тоже вело и крыло, и он, улыбнувшись, поймал губами его пальцы, втянул в рот — ткань перчатки тут же намокла от слюны — и вздернул вопросительно брови. Антон выдохнул шумно, подался еще ближе и наконец сказал: — Можно. И Миша тут же, приподнявшись, жадно обхватил головку губами, насадился почти до конца и громко застонал, наконец получив то, чего так хотел.